Вторая мировая война закончилась в Европе 8 мая 1945 года, но война продолжала определять жизнь немцев в течение следующих десятилетий. Они были окружены наследием физического и психологического разрушения: от руин и солдат-инвалидов до многих миллионов погибших и бремени собственных преступлений. Даже когда пыль их поражения начала оседать, грибовидные облака от атомных бомб, сброшенных в начале августа 1945 года на Хиросиму и Нагасаки, еще держались в воздухе.

Западную Германию помнят как историю успеха, экономического чуда и стабильной парламентской демократии. Однако, по словам историка Франка Бисса, это также была “республика страха”¹. С момента рождения в 1949 году до воссоединения в 1990 году страну преследовал призрак войны, хотя за это время ни один немецкий солдат ни разу не выстрелил в ходе боя. (Ситуация изменилась в 1993 году, когда два эсминца были отправлены в Адриатику под командованием НАТО, и серьезно изменилась в 1999-м, когда немецкие ВВС и сухопутные войска приняли участие в войне в Косово.) Формирование Аденауэром новой армии (Bundeswehr) в 1955 году, призыв на военную службу в 1956-м и желание иметь ядерное оружие в 1958-м спровоцировали забастовки и массовые протесты. За ними последовали Пасхальные марши за разоружение в 1960-е и беспрецедентные демонстрации после решения НАТО о размещении крылатых ракет в 1979 году. Если движение за мир в те годы было транснациональным, то гонка вооружений имела особое значение в стране, которая развязала последнюю мировую войну и оказалась в потенциальном эпицентре следующей.

Восточная Германия тоже перевооружалась, но с гораздо меньшими сомнениями. (Даже военная форма ГДР напоминала обмундирование вермахта.) Социализм располагал собственной теорией “справедливой войны” против классового империалистического врага. С этой точки зрения мир требовал жестокой борьбы, и режим успешно ремилитаризовал общество в Восточной Германии, не встречая особого сопротивления вплоть до конца 1970-х годов. Западная Германия также не пошла по прямому пути демилитаризации. Дети в Мюнхене и Кёльне не учились бросать ручные гранаты, как в Лейпциге и Дрездене, но, помимо миллионов регулярных новобранцев, среди молодых западных немцев было больше тех, кто добровольно пошел на курсы офицерской подготовки, чем тех, кто стал отказником по соображениям совести. Западная Германия была разделена не только между сторонниками и критиками армии. Внутри каждого лагеря также были разногласия по поводу истинного духа армии и природы мира.

Честь и совесть были главным полем битвы в этой борьбе. Если у человека был долг, то перед кем именно: перед товарищами, семьей и народом или перед самим собой, перед слабыми, перед всем человечеством и, может быть, перед Богом? За семь лет до того, как военная служба стала обязательной, Федеративная Республика зафиксировала в своей конституции, что никто не может быть принужден против своей совести взять в руки оружие (1949 год, статья 4, параграф 3). В прошлом именно церкви предлагали нравственное обоснование идеей “справедливой войны”: фраза “Gott mit uns” (“С нами Бог”), боевой клич прусских солдат, сражавшихся с Наполеоном, была выгравирована на пряжках вермахта времен Второй мировой войны. В 1958 году протестантская церковь, пытаясь избежать раскола, отступила на позицию нейтралитета: она постановила, что миру можно служить с оружием или без него. Человек должен был сам решить, что правильно, а что нет. Вскоре после этого католическая церковь добавила свои сомнения, возможна ли “справедливая война” в то время, когда ядерное оружие способно уничтожить как друзей, так и врагов. Как никогда раньше, моральные рассуждения и действия были оставлены на усмотрение отдельных граждан и социальных групп. Частная этика убеждений начала вторгаться в публичную этику ответственности, к тревоге политиков, которые считали себя хранителями последней. Таким образом, тема войны и мира – больше, чем какая-либо другая тема, – позволяет видеть, как меняется сознание немцев.

Долг до самой смерти

Современная Германия стала известна как “нация в казармах”². Со времен Фридриха Великого военная жизнь занимала центральное место в культуре и обществе: офицеры имели высокий статус, а солдаты гордились тем, что служба отечеству ставит их выше обычных гражданских лиц. Честь, мужество, дух товарищества и самоотверженная жертвенность были благородными добродетелями.

1945 год стал для этой военной культуры ударом в самое сердце. На этот раз поражение было слишком всеобъемлющим, чтобы опять, как после 1918-го, допускать миф о том, что доблестной армии вонзили нож в спину. Немецкие солдаты не смогли защитить свои семьи и родину. Их генералы были казнены за военные преступления или сидели в тюрьме. Профессиональные солдаты оказались без оружия и пенсий, а зачастую еще и были интернированы. Пруссачество, некогда бывшее источником гордости, союзники поносили как служанку нацизма: культ слепого повиновения превратил предполагаемых рыцарей в убийц. На жестоком заключительном этапе войны немецкие солдаты казнили своих товарищей и мирных жителей, которые отказывались сражаться до конца, как “дезертиров” и “пораженцев”. Традиция немецкой армии умерла, писал Теодор Хойс в сентябре 1945 года: длинный ряд от Августа фон Гнейзенау, прусского фельдмаршала, реформировавшего армию и вместе с Веллингтоном разгромившего Наполеона при Ватерлоо, до Альфреда фон Шлиффена, начальника немецкого генерального штаба при Вильгельме II, “закончился и исчез, распавшийся и искаженный, в полной интеллектуальной и моральной неадекватности”³.

Никогда прежде профессия военного не была столь непопулярной. Опрос 1950 года показал, что три четверти немцев не хотели бы, чтобы их сыновья или мужья становились солдатами. Бог выбил ружье из их рук не единожды, а дважды, как протестантские делегаты заявили Синоду в том же году: для немцев настало время принять 1945 год как Божий суд и никогда больше не брать в руки оружие. Инвалиды войны предупреждали, что перевооружение неизбежно приведет к новой войне, и выступали против него в любой форме. В мае 1952 года около 2 миллионов рабочих присоединились к забастовкам и демонстрациям против перевооружения. В Мюнхене они несли большой черный крест с американской каской и табличкой “США Аденауэр”. Ведущий социал-демократ Карло Шмид надеялся, что без оружия Германия способна “оказать моральное влияние на остальной мир”⁴.

И тем не менее Германия перевооружилась. В 1950 году Аденауэр начал готовить новую немецкую армию в рамках западноевропейского союза. Пять лет спустя первые новобранцы были приведены к присяге в бундесвере. В 1956 году последовал призыв – сначала военная служба длилась двенадцать месяцев, а в 1963 году ее продолжительность выросла до восемнадцати месяцев. В 1957 году канцлер заявил на пресс-конференции, что его правительство также является сторонником идеи ядерного оружия – при этом он представил его как “всего лишь продолжение артиллерии”. На самом деле Соединенные Штаты разместили пушки “Атомная Энни” в Западной Германии в 1953 году⁵. Это разоблачение вызвало беспрецедентную массовую кампанию “Борьба против ядерной смерти” (Kampf dem Atomtod). Еще раз разоружение проиграло. Почему?

Тактические навыки Аденауэра являются частью ответа. “Канцлерская демократия” в целом действовала без особого учета общественного мнения. В данном случае имели место согласованные репрессии. В 1951 году полиция арестовала 7 тысяч демонстрантов и 1 тысячу предала суду⁶. В следующем году 31 человек был убит полицией. Одним из них был Филипп Мюллер, двадцатиоднолетний рабочий-коммунист, приехавший в Эссен протестовать против перевооружения. Земельный министр отказал в разрешении на проведение митинга. Когда несколько тысяч демонстрантов отказались разойтись, полиция отдала приказ стрелять. В Мюллера попало две пули: последняя – прямо в сердце. Конституционный суд предоставил вторую линию защиты. Свободные города Гамбург и Бремен настаивали на проведении плебисцита против ядерного оружия; той же самой позиции придерживался город Франкфурт. Суд отверг эту идею как нарушающую принципы парламентской демократии.

Решающим фактором, однако, было то, что противники перевооружения были так же разделены между собой, как и настроены против Аденауэра. Движение “Без меня” против призыва на военную службу включало в себя людей совершенно разных убеждений – в диапазоне от пацифистов и коммунистов до воинствующих националистов; последним не терпелось возобновить борьбу против Советов, но при этом они категорически не принимали идею служить под европейским командованием, в то время как некоторые из их старых товарищей сидят в тюрьме как военные преступники. Протестантская церковь раскололась на пацифистов, националистов и антикоммунистов. По мнению Мартина Нимёллера, армия Аденауэра уничтожила шанс на воссоединение немецкой нации и продала немецкую душу американскому “изобилию”. Его старый противник, Ханс Асмуссен, напротив, защищал ядерное оружие как “карающий жезл Бога”, охраняющий христианский запад от безбожных коммунистов⁷. Корейская война и советские танки, подавившие восстание в ГДР в 1953 году и в Венгрии в 1956-м, убедили многих современников в его правоте. Папа Пий XII и его епископы поддержали перевооружение против коммунистического врага, маргинализировав те немногие католические молодежные круги, которые выступали за нейтральную Германию в объединенной Европе⁸.

Социал-демократы изначально возглавили это распадающееся движение. Проиграв Аденауэру на всеобщих выборах 1957 года – с 31,8 % голосов против 50,2 % за CDU, – они изменили свою позицию. SPD хотела власти, а для этого ей нужно было завоевать расположение центра и избавиться от негативного образа любовницы коммунистов, всегда говорящей “нет”. Партия разорвала связи с движением за мир и приняла НАТО и размещение ядерного оружия, если оно не было создано в самой Германии.

Перевооружение также выиграло от растущего импульса “морального перевооружения”, как назвал это бывший генерал вермахта Йоханнес Фрисснер в 1951 году в обращении к Федерации немецких солдат⁹. В том же году ему пришлось уйти с поста председателя после того, как он назвал вторжение в Польшу законной мерой защиты этнических немцев. Объектом морального восстановления был немецкий солдат. В частном порядке Аденауэр не питал иллюзий, что армия – не только СС – совершала военные преступления, но он также знал, что, если он отправит союзникам новые дивизии под командованием, как он выразился, восемнадцатилетних генералов, это не произведет на них благоприятного впечатления. Ему нужно было вернуть хотя бы часть старой гвардии. Именно это дало ветеранам рычаги влияния в дополнение к их численности в качестве избирателей. Их требования были ясны: восстановление пенсионных прав, освобождение из тюрьмы их товарищей (“так называемых военных преступников”, как они говорили) и общественное признание того, что они воевали с честью. Аденауэр согласился. Уже весной 1951 года он обещал сделать все возможное для содействия досрочному освобождению пленных и заявил, что число виновных в военных преступлениях настолько “чрезвычайно мало”, что “честь” вермахта неприкосновенна: старые солдаты не будут подвергаться никакой дискриминации в новой армии. 3 декабря 1952 года он добавил к этому официальную декларацию чести в парламенте, засвидетельствовав, что “хорошая репутация и великие достижения немецкого солдата… все еще живы среди нашего народа”. Задача теперь заключалась в том, чтобы объединить “этические ценности немецких военных с ценностями демократии”¹⁰.

Социолог Питер Бергер заявил в 1970 году, что “честь занимает примерно то же место в современном обиходе, что и целомудрие”¹¹. Однако 1950-е и 1960-е годы показали, что она не исчезла, так как в Западной Германии произошел ренессанс чести. Это можно рассматривать как тактический прием: торжественные заявления о чести после войны отвлекали внимание от преступлений, совершенных во время нее. Однако здесь было задействовано нечто большее. Для ветеранов это был способ восстановить социальное положение и сформировать устойчивую идентичность.

Философ XIX века Артур Шопенгауэр, критиковавший дуэли за их глупость, различал внешнюю и внутреннюю честь. Первая касается мнения других людей о том, чего мы стоим. Вторая – наша боязнь этого мнения. В отличие от внутренней направленности совести честь была обращена вовне. Солдат находил свою внутреннюю ценность в борьбе, а при необходимости и в смерти за отечество. “Национальная честь” (Nationalehre), как ее начали называть немцы в XIX веке, отражалась на личной чести. Гениальность чести заключалась в том, что она убеждала человека рассматривать свою защиту не как нечто навязанное извне, а как свой собственный естественный интерес¹².

Честь была одновременно всеобъемлющей и исключительной. Солдаты сражались, страдали и умирали за весь народ, настаивали ветераны. Однако общественный долг, мужество и честь также поднимали солдата на более высокий уровень, чем обычного гражданского, сосредоточенного на своих частных интересах. На кону стояло их Standesehre, их профессиональная, а также их личная честь.

Попытки восстановить мужественность после войны предпринимались по всей Европе, но больше всего – в Германии, где солдаты сначала потерпели поражение на поле боя, а затем, по их мнению, были опозорены союзниками и соотечественниками. У Франции и Италии были герои Сопротивления, с которыми можно было себя идентифицировать. Немецкие войска, напротив, почти полностью погибли, сражаясь на стороне Гитлера. Именно поэтому официальные попытки Федеративной Республики построить свою моральную легитимность на нескольких офицерах-аристократах, казненных после неудавшегося заговора с целью убийства Гитлера, стали предметом разногласий. Ведь если граф фон Штауффенберг и его соратники 20 июля 1944 года действовали этично, тогда что было со всеми миллионами солдат и офицеров, которые продолжали повиноваться фюреру? В 1952 году Отто-Эрнст Ремер, офицер, который помог сорвать операцию “Валькирия” и был за это повышен Гитлером в звании, публично осудил заговорщиков как “предателей”; он был приговорен к трем месяцам тюремного заключения, но сбежал в Египет, где стал военным советником президента Насера. В 1980-х годах Ремер вернулся в Германию, организовывал небольшие, но активные неонацистские группы и был осужден за разжигание ненависти и подстрекательство к мятежу (Volksverhetzung), однако снова бежал, на этот раз в Испанию, где и умер в 1997 году.

После ожесточенных распрей глава Федерации немецких солдат, в 1951 году бывший адмирал Готфрид Хансен, выдвинул удобную формулу, признающую честь всех сторон: тех, кто поставил свою верность Volk выше святости своей присяги (“действовать в духе безоговорочного повиновения фюреру”), и тех, кто остался своей присяге верен. Эта моральная равнозначность станет акушеркой бундесвера. Важно отметить, что Хансен предоставил некоторую информацию о “ходе событий”, как он эвфемистически назвал военные преступления, лишь заговорщикам, что оправдывало их решение нарушить клятву. Подразумевалось, что все остальные исполняли свой долг с искренней верой в то, что сражаются за правое дело. Критике подлежали лишь те немногие товарищи, которые действовали из корыстных интересов и без “благородных мотивов”¹³.

В свою защиту ветераны армии подчеркивали, что в Нюрнберге союзники признали вермахт невиновным. Waffen SS повезло меньше, и от этого они только громче кричали о своей чести. Генерал Феликс Штайнер, последний командир германского танкового корпуса СС (танкового полка, набранного в основном из этнических немцев в Румынии), обратился к тысяче ветеранов Waffen SS на первом из их ежегодных собраний в Нордмарке в 1954 году. Молча промаршировав через Рендсбург, они почтили память своих 350 тысяч товарищей, павших в “борьбе с большевизмом”. Штайнер резюмировал то, что станет мантрой их лоббистов на долгие годы вперед. Вынесенный им всем “коллективный приговор” был беспрецедентной исторической несправедливостью, сказал он. Они покорно сражались за свою родину и даже были пионерами Европейского сообщества: “В Waffen SS мы воспринимали Европу не как политическую цель или видение, а как человеческое сообщество”. Они были исключительно военным формированием, которое ошибочно связывают с собственно СС. Это было неправдой, поскольку тысячи человек переходили из Waffen SS в СС и тоже служили охранниками в лагерях. Воспитанные в “традициях лучших солдатских ценностей”, они могли гордиться своими достижениями. Их “этические концепции” представляли собой триаду “мужества, любви и смерти. Мужество сердца, являющееся мужским свойством, любовь ко всему, что нас создало, любовь к семье, Heimat и нашей стране. Смерть не является решающим фактором. Мужество и любовь сильнее!”¹⁴ Они были естественными кандидатами в новую армию, подчеркнул Штайнер, и были готовы служить новому демократическому государству, но могли сделать это только после того, как их последний товарищ будет освобожден из тюрьмы. Хотя ветераны Waffen SS так и не добились полностью равного отношения, к которому они стремились, некоторые из их льгот все же были восстановлены. И они были допущены в бундесвер: сперва – только нижние чины, но с 1961 года – и старшие офицеры, и генералы.

В 1950-е годы в Западной Германии действовало около 2 тысяч ассоциаций ветеранов. Многие из них были мелкими. Например, у 77-го пехотного полка был собственный информационный бюллетень, который рассылался 665 выжившим товарищам. Они проводили регулярные ежемесячные встречи в гостинице в Бонне, собирали информацию для истории полка и помогали вдовам с подачами заявлений на пенсию. Забота о выживших и инвалидах для некоторых сделала полки второй семьей, отражающей “более мягкие” добродетели товарищества. Популярность ветеранских клубов не следует преувеличивать – к 1959 году организаторы ассоциации 77-го пехотного полка сетовали, что только 13 % их товарищей отвечают на их письма¹⁵. Однако и недооценивать их не стоит. В 1970-х годах они все еще насчитывали 2 миллиона членов. Их встречи сочетали в себе общение и поиск товарищей, пропавших без вести (еще в 1977 году было проведено 1,7 миллиона поисков) с заверениями, что они вели “хорошую” войну.

В сентябре 1956 года около 18 тысяч солдат бывшего Deutsches Afrika Korps высадились в Дюссельдорфе. Их возглавил Эрвин Роммель, “лис пустыни”, – будучи обвиненным в том, что он поддерживал офицеров в ходе подготовки ими заговора 20 июля 1944 года, Роммель был вынужден покончить с собой в октябре, чтобы избежать позорной казни, но его дух присутствовал в лице его вдовы. По улицам ездили старые джипы. Несколько протестующих бросили вонючие бомбы и написали на памятнике павшим героям: “Война: никогда больше”. Их заглушал голос Лале Андерсен, исполнявшей “Лили Марлен” перед собравшимися. Все было почти так же, как в старые времена, только на Рейне, а не в африканской пустыне. Решающим признаком “восстановления” чести стало присутствие высоких чинов союзников, в данном случае генерала Ричарда Гейла из британской Рейнской армии. Честно говоря, войска Роммеля не входили в СС, но и не все они были рыцарями; они тоже участвовали в отравлении гражданских колодцев и были готовы арестовывать евреев¹⁶. В 1976 году “лисы пустыни” отпраздновали свое двадцатипятилетие грандиозным гала-концертом. За речами об их “рыцарской” войне последовали хор узников из “Набукко” Верди (“Oh mia patria”) и “Panzerlied” (ветераны были достаточно дипломатичны, чтобы остановить свой выбор на оркестровой версии этой любимой нацистской песни, хотя воинственный текст, завершающийся героической гибелью в танке, наверняка помнили все присутствующие). Богатство и респектабельность развеяли послевоенную неопределенность. На смену разъезжающим джипам пришли бальные танцы. Завершился вечер “Полонезом-сюрпризом” и кучей призов¹⁷.

Пруссия тоже была реабилитирована – военный марш “Слава Пруссии”, посвященный победе Германии над Францией в 1871 году, был хитом “лис пустыни” и подобных собраний. Гитлер, как заявили ассоциации ветеранов, извратил ее благородные идеалы своим культом безусловного повиновения. Настоящее прусское послушание было добровольным актом и давало офицерам свободу и ответственность учитывать конечную цель приказа. Подобный эпизод, рассказ о котором широко цитировался ветеранами, произошел во время Семилетней войны, в битве при Цорндорфе в 1758 году, когда Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц отказался выполнить приказ Фридриха II о немедленной кавалерийской атаке, потому что это было бы самоубийственно и контрпродуктивно¹⁸. Когда Фридрих стал угрожать ему, что тот заплатит за исход битвы своей головой, фон Зейдлиц якобы ответил: “Передайте королю, что после битвы моя голова будет в его распоряжении, но на время битвы он, возможно, позволит мне воспользоваться ею на его службе”. Это решение принесло пруссакам победу над русскими войсками, хотя и с ужасающими потерями с обеих сторон.

К сожалению, такое признание традиционной способности офицера к критическому мышлению мало что дало его прямому потомку, генералу Вальтеру фон Зейдлицу, который после капитуляции под Сталинградом пытался убедить своих коллег-офицеров в том, что продолжать войну бесполезно и саморазрушительно. Когда он в 1955 году вернулся из плена в свой родной город Ферден, его встретили надписями: “Предатель, убирайся домой”. Его семья подверглась остракизму; даже его собственная жена не понимала, как ее муж мог нарушить клятву верности¹⁹. Напротив, осужденных военных преступников, таких как Курт “Панцер” Майер, нацистский командир 12-й танковой дивизии СС “Гитлерюгенд”, после освобождения из тюрьмы встречали гирляндами и духовыми оркестрами; он был осужден за казнь канадских военнопленных, хотя его преступления начались сразу после вторжения в Польшу с убийства евреев²⁰.

Изменение атмосферы ощущалось в литературе, кино и культуре в целом. В конце 1940-х годов антивоенная тематика была на подъеме. Бесспорным бестселлером стал роман Теодора Пливье “Сталинград”, основанный на более чем сотне бесед, которые автор провел с военнопленными в советских лагерях. Опубликованная в 1945 году, книга была продана в Восточной и Западной Германии в количестве 2 миллионов экземпляров, ее читали по радио и поставили на сцене. Пливье был выдающимся персонажем, который, проведя детство в бедном берлинском районе Веддинг, путешествовал по миру в качестве моряка, анархиста и бармена. Но прежде всего он был антимилитаристом.

“Сталинград” был моральным романом, который вел читателей через дегуманизирующий эффект войны к перспективе освобождения человечества. Пливье развеивал мифы о духе товарищества, долге и героической жертве. Генералы выходят на охоту, пока их люди мочатся и испражняются кровью. “Я не герой, я голоден”, – протестует один солдат. “Мы – объекты”, – жалуется другой. Читатель погружается по колено в расчлененные тела, кровь и кости. У мертвецов разрубают черепа, высасывают и едят мозги. “Это следствие доктрины высшей расы!” – объясняет главный герой, полковник Вильсхофен, одному из солдат. Война представлена как жестокая и агрессивная. “Они умерли, чтобы немец мог жить” – “какая ложь”. “У отечества не было границы, которую нужно было бы защищать на Волге”. Более того, солдат предал не только Гитлер, но и их генералы, и они сами. Солдаты вспоминают убийства жителей деревни и детей и размышляют о своей вине. Один думает о своих сломанных костях как о должном наказании – за “все страдания, которые мы принесли в эту страну”. “Да, – отмечает Вильсхофен, – мы совершили преступления”.

В книге полковник выступает как голос совести, которая медленно поднимается и осмеливается возражать генералам: “Битву продолжают полуживые и умирающие люди! И с какой же целью? Только чтобы погрузиться в безнадежный хаос. То, что здесь требуют и приказывают, противоречит совести… и чести, чести солдата”. Сталинград, сказал Пливье читателям, был не только военной катастрофой – это было “глубочайшее моральное и политическое падение немецкого народа”. Последние страницы романа дарят частицу надежды и искупления. Вильсхофен сдается Красной армии. Он думает не только об их поражении, говорит он солдату штрафбата, но и о своей вине перед собственным заблудшим и уязвимым народом: “…здесь нужно многое чинить!” Офицер и солдат идут бок о бок по снегу, объединившиеся в надежде на лучшую, мирную Германию²¹.

Пливье покинул советскую зону в 1947 году, разочаровавшись в ужесточающемся коммунистическом режиме. Шесть лет спустя ему надоела Западная Германия и ее мышление времен холодной войны, и он переехал в Швейцарию. Его отъезд не ознаменовал конец антивоенного жанра. В последующие годы, в частности, вышел популярный фильм “Die Brücke” (“Мост”, 1959), который разоблачал роковой фанатизм, заставивший группу школьников пытаться защитить местный мост от армии США в последние дни войны; к концу только один из них остается в живых. Конфликт между совестью и слепым повиновением получил продолжение в фильме “Unruhige Nacht” (“Беспокойная ночь”, 1958), рассказывающем о дезертире на Восточном фронте в последние часы перед казнью; фильм основан на вышедшей в 1950 году книге Альбрехта Гоэса, который, будучи армейским священником, наблюдал несколько таких казней²².

Однако теперь у подобных работ появились конкуренты. Пошла лавина милитаристских мемуаров, романов и грошовых буклетов. Их объединяющей темой были “Утерянные победы” (Verlorene Siege), если воспользоваться названием мемуаров Эриха фон Манштейна, вышедших в 1955 году. С этой точки зрения немецкая армия сражалась героически и честно и могла бы победить, если бы не Гитлер. Хороший вермахт отделялся от преступного СС. Там, где упоминались преступления против евреев и гражданского населения – как, например, в романе Питера Бамма о войне на востоке “Die unsichtbare Flagge” (“Невидимый флаг”), который в период с 1952 по 1961 год был продан тиражом почти полмиллиона экземпляров, – они, казалось, происходили без ведома или участия армии. В бестселлере Хайнца Конзалика “Der Arzt von Stalingrad” (“Врач из Сталинграда”) 1958 года жестокие русские столкнулись с героическими немцами, а еврей был “мерзким клопом”²³.

Для юных читателей был Landser, еженедельный журнал, основанный в 1957 году и наполненный боевыми действиями, военными хитростями и краткими биографиями смельчаков с Железным крестом. В киосках он продавался за 60 пфеннигов, причем его тираж достигал примерно полумиллиона экземпляров в месяц и даже в 1970-е годы составлял четверть миллиона экземпляров. Лишь на короткое время, в 1959 и 1960 годах, несколько номеров были запрещены как опасные для молодежи²⁴. Журнал превратил Вторую мировую войну в серийное приключение, рассказанное с точки зрения рядового солдата (Landser). Читая эти истории сейчас, иногда приходится напоминать себе, что немецкая армия эту войну в действительности проиграла. И именно в этом заключалась транслируемая точка зрения: Гитлер проиграл войну, однако немецкий солдат сражался доблестно и даже в военном поражении оказался моральным победителем. В отличие от “трусливых” партизан, которые полагались на засады, немецкие солдаты были “настоящими мужчинами” (ganze Kerle), которые противостояли врагу. Они боролись упорно, но всегда чисто и честно. Это были “бойцы, которые преодолели себя, потому что знали, что им предстоит выполнить свой долг”. Например, в рассказе об обороне Бреста в Бретани в 1944 году вымышленный десантник Болле подкрадывается к двум американцам. Он ненадолго задумывается о том, чтобы бросить в них ручную гранату, прежде чем “покачать головой с отвращением. Это было бы убийство, откровенное убийство, мой дорогой Болле, и ужасное свинство [grenzenlose Schweinerei]! Убивать безобидных солдат во сне. Французские партизаны могли бы это сделать. Но он, Хэншен Болле, был десантником!”²⁵

Результатом всего этого стало то, что израильский писатель Амос Илон после своего путешествия по Германии в 1965 году назвал “моральной шизофренией”. Публично война осуждалась как плохая война, но, когда о ней говорили отдельные люди, она превращалась ими в их личную хорошую войну. Немцы начали узнавать о холокосте, но цеплялись за память о своем героическом отце или деде. Именно миф о “чистой” армии предотвратил перетекание одного в другое и объясняет ту яростную реакцию, которую еще в 1995 году вызвала передвижная выставка, где преступления вермахта были выставлены на всеобщее обозрение²⁶.

Однако и у непримиримости старых солдат были свои пределы. Изменчивая судьба репутации фельдмаршала Альберта Кессельринга является тому хорошей иллюстрацией. Кессельринг был командующим группой армий “С” в Италии. В 1947 году британский военный суд приговорил его к смертной казни за то, что он допустил казнь заложников и приказал не проявлять сдержанности в борьбе с партизанами, в том числе с женщинами и детьми. В следующем году приговор был заменен пожизненным заключением. Кессельринг был одним из “так называемых военных преступников”, которых ветераны хотели видеть на свободе. Люди вызывались отбыть наказание вместо него и провести Рождество в его камере. Фельдмаршал использовал разбирательства в суде и за его пределами, чтобы изобразить себя невиновным образцовым офицером. По его словам, у него был “долг” бороться с обвинениями не только для того, чтобы восстановить свою честь, но и для того, чтобы защитить “высокий моральный дух” всех немецких солдат и доказать “скорбящим матерям, женщинам и детям, что жертва их любимых не была напрасной”; “…возможно, это также облегчит международное взаимопонимание”, – добавлял он дипломатично²⁷. В 1952 году Кессельринг был досрочно освобожден по состоянию здоровья. Он вышел из тюрьмы популярным героем и сразу стал почетным президентом трех ветеранских ассоциаций, включая Stahlhelm. В декабре того же года Аденауэр принял его, чтобы обсудить положение оставшихся заключенных.

Апофеоз был недолгим. Мемуары Кессельринга 1953 года и последующие выступления вызвали серьезный общественный резонанс. Фельдмаршал имел наглость сказать итальянцам, что вместо того, чтобы преследовать его за военные преступления, им следует поставить ему памятник за спасение Рима. В широко растиражированном интервью Би-би-си он объяснил, что при лучшей подготовке вторжение в Англию увенчалось бы успехом и означало бы более короткую войну для всех. Антибольшевизм – это одно, но с предложением Западной Германии вернуть на службу ветеранов СС – “лучшую кровь Германии” – Кессельринг зашел слишком далеко. “Могло бы, могло бы, могло бы”, – озаглавила одна из газет статью о противоречащем фактам взгляде на войну, выраженном Кессельрингом, который не смог понять, что война всегда была идеологической, а не обычной. Даже газеты, восхвалявшие военный талант фельдмаршала, сочли, что его вымысел об аполитичном солдате невозможно переварить. Фантазия Кессельринга о том, что “окончательная победа” (Endsieg) могла быть возможна, игнорировала многочисленные бессмысленные смерти немецких солдат. Газеты хотели знать, почему он продолжал подчиняться Гитлеру до конца. Где была его совесть и забота о подчиненных? Фон Зейдлиц проявил “истинную добродетель”, когда выступил против Фридриха II. У Кессельринга ее не было, и поэтому он был не способен защитить западную цивилизацию от тоталитарной угрозы. Политики дистанцировались от фельдмаршала, в том числе это сделали даже ярые сторонники перевооружения, такие как грубоватый баварский союзник Аденауэра Франц Йозеф Штраус, который вскоре стал его министром обороны; Штраусу посчастливилось избежать ада Сталинграда, когда его отправили домой с обморожением обеих ног. “Никогда больше, – сказал Штраус партийным делегатам, – такие люди, как он [Кессельринг], не будут находиться у власти”. Если бы все они следовали приказам в те дни, сказал Штраус, гораздо больше людей погибло бы напрасно. Он призвал фельдмаршала, который поддерживал “коричневых негодяев”, проявить некоторое раскаяние.

Выступление Кессельринга в качестве свидетеля на нескольких судебных процессах по делам о преступлениях “завершающей фазы” разрушило то, что осталось от его ауры военачальника. Кессельринг защищал офицеров, которые вешали “дезертиров” и казнили мирных жителей за отказ взорвать их деревню в апреле 1945 года. По его словам, офицеры действовали “обдуманно”. Сопротивление до последнего человека было оправданным. Это вызвало поток гневных писем. Председатель ассоциации инвалидов войны посоветовал Кессельрингу проявить хоть немного уважения в свете таких “ужасающих убийств”. Другой ветеран предлагал фельдмаршалу просто заткнуться, учитывая, какую он нес “огромную ответственность за этот преступный период”²⁸.

Одним из людей, которых защищал Кессельринг, был генерал Шёрнер (“кровавый Фердинанд”); на заключительном этапе войны он приказал казнить несколько человек и был приговорен к четырем годам тюремного заключения за убийство второй степени. Шёрнер был среди последних 10 тысяч военнопленных, вернувшихся из Советского Союза в 1955 году. Их возвращение на родину добавило новое измерение моральному перевооружению нации. Для Аденауэра, поехавшего в Москву вести переговоры об их освобождении, это был триумф. Для семей и общества в целом это означало встречу лицом к лицу с военными преступниками и нераскаявшимися милитаристами, с одной стороны, и сломленными людьми – с другой. Ни то, ни другое не соответствовало идеалу хорошего солдата.

Возвращение домой

Судьба немецких военнопленных рождала и большие надежды, и отчаяние. Через пять лет после безоговорочной капитуляции распространились слухи о том, что около 1,5 миллиона человек, пропавших без вести, возможно, еще живы. Немецкий Красный Крест и благотворительные организации начали рассылать родственникам тысячи писем из советских лагерей. В 1952 году Аденауэр снизил порядок ожиданий до 100 тысяч выживших. В следующем году Verband der Heimkehrer (Ассоциация репатриантов, VdH) организовала 10 тысяч демонстраций. 7 миллионов граждан Западной Германии подписали петицию с призывом освободить заключенных; она была помещена в почетный реликварий. Люди зажигали свечи в окнах в знак поддержки. Женам, ждущим возвращения мужей, присылали цветы и пожертвования. VdH устанавливала мемориалы и призывала школы и компании отправлять пакеты помощи военнопленным в советских лагерях. Каждое воскресенье днем по радио транслировалась песня, выбранная родственником, – ритуал, который поддерживал жизнь Wunschkonzert военного времени; любимым произведением был хор узников из “Набукко” Верди. Считалось, что военнопленные идут по пути страстей Христовых, страдая за нацию. Школьники присылали им на Рождество подарки, сделанные своими руками, с посланиями вроде: “Я вас не знаю, а вы страдаете за меня. Вы меня не знаете, но я рисую для вас”²⁹.

Честь и товарищество были основными принципами VdH, которая формально исключала из своих рядов тех, кто поступал со своими товарищами по оружию дурно или совершал против них какое-либо преступление. Однако это не помешало лагерным охранникам подать заявку на вступление; им отказали из опасений, что члены организации, побывавшие в лагерях, выйдут из нее в знак протеста. Общение внутри VdH показывало, что лидеры прекрасно осознавали: война, которую вели солдаты, не всегда была “чистой”³⁰.

Освобождение Советским Союзом последних 10 тысяч заключенных в 1955 году было произведено по инициативе Западной Германии: ГДР не была заинтересована в приеме группы, в которую входили многие нацисты и военные преступники. Однако географическая судьба была такова, что этим поездам нужно было пройти через Восточную Германию по пути из России на Запад. В ГДР ветеранские объединения были запрещены. Это делало полицейские отчеты о реакции общественности на поезда такими захватывающими: они дают нам редкую картину того, как обычные восточные немцы воспринимали этих людей. В октябре 1955 года около сотни человек каждый день собирались вдоль железнодорожной линии возле Цигельроде, к западу от Лейпцига, чтобы поприветствовать вернувшихся, когда их поезда ненадолго останавливались там. Полиция не могла удержать людей, чтобы они не подходили к вагонам. На окраине Берлина, в Кенигсвустерхаузене, жители, игнорируя приказы, раздавали пассажирам еду и сигареты. Медсестра Красного Креста передала им ведра с водой и кофе и сказала ошеломленным полицейским: “Вам должно быть стыдно носить эту форму и предавать отечество”.

По всей Восточной Германии шли оживленные дебаты по поводу испытаний военнопленных и амнистии. Были ли все эти люди действительно военными преступниками, как считали власти? Рабочие в Магдебурге возмущались, что среди освобожденных были фанатичные нацисты, такие как Рудольф Йордан, правивший их городом, но были готовы сделать исключение для шестнадцати- и семнадцатилетних подростков, поскольку те “действовали либо под давлением, либо по слепоте”. В других местах многие пошли еще дальше. Рабочий фабрики в Хальберштадте сказал своим коллегам, что “эти люди не военные преступники, они лишь выполняли свой долг”. Тот факт, что среди освобожденных были и женщины, является наглядным доказательством этого. Среди населения – от врачей до фермеров – преобладало мнение, что эти люди воевали с Советским Союзом и, следовательно, были военнопленными, а не военными преступниками. Некоторые проводили грань между невиновными солдатами и виновными офицерами. Настоящими виновниками, по словам одного человека из Торгау (Саксония), были нацисты, а не солдаты. Все, что они делали, это выполняли приказы. Если бы они этого не сделали, их бы расстреляли – тот же миф циркулировал и в Западной Германии³¹.

Возвращение домой стало таким болезненным вопросом потому, что оно касалось не только солдат, совершивших преступления во время войны, но и несколько тысяч гражданских лиц, задержанных за преступления, совершенные после войны. Последняя группа была осуждена военными трибуналами подчас лишь за опрометчивое слово в адрес нового режима и находилась либо в тюрьмах в ГДР, либо в лагерях в Советском Союзе. Таким образом, амнистия для военных преступников была переплетена с вопросами социалистической справедливости. На электростанции в Саксонии рабочие вели “горячие дискуссии”: “Они не могут понять, как преступников, на совести которых тысячи убийств, отпускают на свободу, в то время как люди, совершившие преступления в ГДР и не имеющие ничего общего с военными преступлениями, должны провести несколько лет в тюрьме”. Под Лейпцигом, на угледобывающем комбинате Эспенхайн, работница столкнулась с полицией. Одним из “военных преступников” оказался местный молодой человек, которого депортировали после того, как в 1948 году на футбольном матче он сделал несколько пьяных “вражеских высказываний”. “Народ”, по ее словам, не согласился с таким суровым наказанием, потому что нарушивший закон был молод и неосторожен, а его семейная жизнь была разрушена из-за романа, в результате которого его жена забеременела от другого мужчины. Мы не знаем, что случилось с этим молодым человеком. Одним из счастливчиков, которым удалось вернуться, был Герхард Лейпольд. Будучи студентом, в 1951 году он был приговорен к пяти годам лишения свободы за “шпионаж” и депортирован в Советский Союз. В 1955 году его помиловали. Сотня человек приветствовала его дома аплодисментами и цветами³².

В 1955 году поезда следовали прямо в Западную Германию, но ранее, в 1953–1954 годах, они высадили несколько тысяч возвращавшихся заключенных в Восточной Германии. Власти внимательно следили за ними. Один из них сказал, что они будут “форменными идиотами”, если “еще хоть раз прикоснутся к оружию” после того, через что им пришлось пройти. Однако многие другие усвоили противоположный урок. Попытки спорить с мужчинами и убедить их остаться в ГДР имели неприятные последствия. Бывшие эсэсовцы заявили, что “с их дружбой с Советским Союзом покончено”. Они и пальцем не пошевелят, чтобы помочь в построении социалистического государства, и не примут новую границу с Польшей: “Немцам все-таки придется подумать о своем жизненном пространстве [Lebensraum]”. “Я больше не возьму в руки оружие, – сказал мужчина из Аахена, – разве что придется воевать с Советским Союзом, чтобы отомстить за все, и тогда я убью любого, кто встанет у меня на пути”³³. Почти все они решили переехать в Западную Германию.

Вернувшиеся прибыли в Западную Германию в разном состоянии здоровья. Врачи сообщили о росте импотенции и семейных проблем; каждый третий брак заканчивался разводом. Некоторые из них были психологическими катастрофами. Возвеличивание самопожертвования могло вызвать невыносимое чувство провала и вины у тех, кто выжил, а их товарищи – нет. Молодого солдата Дитмара Ф., например, преследовал один и тот же кошмар, в котором ему приходится нести в могилу на своих плечах пятнадцать мертвых товарищей³⁴.

Те, кто помогал военнопленным и беженцам, получили бронзовую медаль VdH с словами “Свет, жизнь, любовь” и “Верность за верность”. На ней была изображена Сталинградская Мадонна – изначально рисунок был сделан Куртом Ройбером, военным хирургом и пастором во время одного из его последних транспортных рейсов. Ройбер сдался с остатками 6-й армии в январе 1943 года и через год умер от брюшного тифа в лагере для военнопленных в Татарстане.

Для некоторых жизнь в одном из советских лагерей была опытом обращения. Однако многие другие вернулись со своим прежним мировоззрением, только ожесточившись³⁵. Бывшие военнопленные заявляли о своей невиновности, но иногда только для того, чтобы показать, насколько мало опыт советских лагерей изменил их фашистские взгляды на добро и зло. В 1956–1957 годах Франкфуртский институт социальных исследований провел интервью в фокус-группах с почти четырьмястами репатриантами. Результаты выявили сильные тоталитарные тенденции, отрицание преступлений нацистов и желание, чтобы немецкая нация вновь стала сильной, хотя более трети были против перевооружения, опасаясь, что они могут стать пушечным мясом на новой войне. Лобби VdH эти открытия не понравились, и оно отказалось от поддержки исследования. По ее словам, оно было предвзятым и нерепрезентативным³⁶. На самом деле, когда вернувшиеся прислали в VdH свои личные воспоминания, они были еще более откровенными. Один человек посвятил сотню страниц несправедливости, которую ему причинили Советы. Он писал, что стал жертвой неправильного установления личности и жестокого обращения. Он объявил голодовку, а также подал официальную жалобу властям лагеря на неприемлемые санитарные условия; в камере у него не было туалета, и ему приходилось использовать ведро. По сравнению с “произвольными” условиями в советском лагере, писал он, “политика уничтожения Гитлера была гуманной”. “Гитлер хотя бы был честен: евреи – деструктивный элемент, и, следовательно, их надо уничтожить; количество славян увеличивается слишком быстро, и их необходимо истребить, чтобы восстановить европейский баланс”. Автор письма видел в России так много евреев, что сомневался, что “несколько существующих печей” могли убить 6 миллионов человек. Когда в 1956 году он прочитал в заслуживающей доверия газете для репатриантов (Der Heimkehrer), что, возможно, было убито до 4 миллионов человек, ему стало “стыдно”: “Я не предполагал, что все так плохо”, как будто будь цифра меньше, это означало бы, что все в порядке³⁷.

Как мы видели, к середине 1950-х годов такой подход уже не был приемлемым для общественности. Вне зависимости от личных взглядов возвращающихся, само их появление и опыт оказались уроком, который соответствовал потребностям Западной Германии, прокладывавшей свой путь через холодную войну и экономическое чудо. Вернувшиеся стали темой передвижной выставки “Wir Mahnen” (“Наше предупреждение”). Ее посетил миллион человек, включая многих школьников, приходивших целыми классами. В маленьких городах ее видела половина жителей.

Когда выставка была открыта в 1951 году, она фокусировалась на страданиях в лагерях. К концу десятилетия это уже не считалось целесообразным. Посетителям следовало перенести практические идеи из прошлого в настоящее. Выставка должна была “противостоять Zeitgeist”. Пространство, посвященное страданиям, сократилось, а пространство, посвященное урокам, расширилось. Цель, как объясняли организаторы, заключалась в том, чтобы показать, как “из самого опыта возникает новая задача [Aufgabe], которая… позволяет применить полученные знания в повседневной жизни на благо всех, а также себя”. На входе посетителей встречал девиз: “Мы были несвободны, бесправны, и наш мир рухнул, но мы развили силы, о существовании которых даже не подозревали”. На выставке было представлено все: от стихов, деревянных ложек ручной работы и шахматных наборов до одежды, сшитой из мешков из-под сахара, как доказательство того, что немецкие военнопленные смогли преодолеть “материальные… и духовные страдания посредством творческой деятельности”. Старые добродетели были столь же важны, как и прежде. Самым “драгоценным сокровищем, которое мы привезли с собой домой”, писал один из них во Frankfurter Allgemeine Zeitung, были “наши нерушимые духовные ценности”: “Ни один Volk и тем более никакое демократическое государство не могут существовать в долгосрочной перспективе, если нарушены такие понятия, как честь и лояльность”³⁸.

Чего выставка не показала, так это того, что к 1953 году благотворительные организации получали от военнопленных все более длинные списки пожеланий, включавшие наручные часы, музыкальные инструменты, спортивную обувь и другие мелкие предметы роскоши. Число случаев психических заболеваний также росло³⁹. Выставка, напротив, уверяла, что заключенные в результате лагерного опыта не пострадали. Из жертв, нуждающихся в сострадании, вернувшиеся превратились в образцы для подражания, заслуживающие уважения и восхищения. И их искупление было направлено не только против Москвы. Во времена растущего благосостояния морально стойкий военнопленный также давал уверенность тем, кто беспокоился о том, что американское “массовое” потребление может развратить немецкую душу.

Такова была точка зрения кураторов и спонсоров. Но что же вынесли с выставки сами западные немцы? По счастливой случайности в Федеральном архиве сохранилась пачка отзывов посетителей за 1957 год. Некоторые были озадачены экспозицией. “Что мешает нам сказать: мы больше не хотим войны?” – поинтересовался один из них. Двое подростков во Франкфурте задавались вопросом, не пытается ли выставка отвратить их от службы в армии. Для подразделений бундесвера, напротив, выставка стала долгожданным доказательством того, “почему нам снова нужна армия”. Однако большинство ответов касались внутренней силы и духовного стержня людей. Благодаря своей личной борьбе и “хладнокровию” (Haltung) военнопленные светили “сияющим светом” в “беспокойные времена, которые угнетают нашу внутреннюю человечность”, написал один посетитель. Выставленные предметы воспринимались не как знаки материального “я”, а как их полная противоположность – напоминания о мимолетной незначительности вещей для человеческой души. Для школьника из Тюбингена выставка показала, как “отступает все несущественное, и важна только внутренняя жизнь”. Платон и немецкие романтики могли бы одобрительно кивнуть. Комментарий ясно выразил моральную двойственность и отрицание, которые немцы продолжали испытывать по отношению к миру вещей, даже несмотря на то, что (или, возможно, потому что) они чувствовали себя в нем все более и более комфортно. “Несчастье разрушает материальную жизнь, – писал другой студент, – но духовная жизнь обогащается, если человек достаточно силен, чтобы вынести страдания”. С этой точки зрения опыт военнопленных был проверкой личной души и характера, и немцы доказали, что они достаточно сильны, чтобы пройти его⁴⁰.

Спорный траур

Путь вернувшихся военнопленных привел их из России во Фридланд, деревню в Нижней Саксонии, носившую название средневековой крепости, буквально означавшее “умиротворенная земля”. Здесь находился центральный транзитный лагерь, сначала для изгнанных, а затем для беженцев из ГДР и позднейших репатриантов (Spätaussiedler) из Восточного блока. До тех пор, пока в 1961 году Берлинская стена не остановила поток беженцев, через лагерь прошло около 2 миллионов человек. С 1949 года вновь прибывших приветствовали звоном колокола. На публичных церемониях в годы холодной войны вернувшиеся военнопленные шли вместе с политическими беженцами по совместному “пути к свободе”.

В 1963 году Фридландский колокол отправился в турне по Западной Германии со специальными остановками возле границы с Восточной Германией. 22 июня он прибыл в небольшой городок Шёппенштедт. После богослужений в протестантской и католической церквях и концерта полицейского музыкального корпуса на рыночной площади сирены возвестили о прибытии колокола. В официальном приветствии участвовал мэр, его сопровождали депутат Федерации возвращающихся и делегаты местных школ, клубов и других организаций. Школьник прочитал стихотворение ветерана: “Звони в колокол, возвещай веру, которую не смогут похитить ни тиран, ни граница. Дела проходят, но сердца долговечны, а наши сердца крепче стен”. После дальнейших речей, букетов и государственного гимна колокол продолжил свой путь.

В самом Фридланде три года спустя были воздвигнуты четверо массивных “ворот к свободе” – памятник высотой 28 метров, достаточно высокий, чтобы его можно было увидеть из Восточной Германии. На каждой из этих четырех частей были таблички с количеством погибших немецких солдат, военнопленных и изгнанников. Как гласил документ, заложенный в фундамент, это был “памятник жертвоприношению [Opfergang] немецкого Volk и его сыновей”⁴¹.

Немцы все больше расходились во мнении, за что именно нужно поминать их павших сыновей. Официально с 1952 года национальный день траура был посвящен погибшим солдатам обеих войн, а также жертвам нацистов. В том же году президент Хойс объявил, что время “героизации” закончилось: остались только “бесконечные страдания”. Тогда же Союз по уходу за военными захоронениями (Volksbund der Kriegsgräberfürsorge) посоветовал местным общинам подготовить речи, в которых бы восхвалялись проявленные солдатами “любовь и преданность Германии… их мужество, побеждающее смерть… и преданное товарищество”, а также то, как они “несли свою тяжелую службу на фронте в молчаливом послушании… как часть своей природы”⁴².

Общественные настроения все больше разнились. В 1956 году в день траура с официальной речью выступил писатель Манфред Хаусман, который сам был попутчиком в годы нацизма. Он призвал немцев помнить не только о своих солдатах и жертвах бомбардировок, но и обо всех тех, “кто из-за своих… благородных убеждений, своей веры, своей глубокой человечности, своей политики или своего рождения был умышленно подвергнут пыткам, избит, расстрелян, обезглавлен, повешен и отравлен в газовой камере”⁴³. Четыре года спустя президент Генрих Любке заявил, что солдаты пережили “трагический конфликт” между собственной добросовестностью и растущим осознанием того, что они больше не сражаются в справедливой войне: чтобы не отчаяться, они обманывали свою совесть.

Тем временем министерство внутренних дел пыталось вернуться к традиционному взгляду на военные захоронения как на предназначенные для павших героев. Группы жертв нацизма были возмущены: они подчеркивали, что Вторая мировая война не была обычной войной.

Однако в целом местные поминки следовали формуле, принятой ветеранами: нацистская война была злом, солдаты, сражавшиеся в ней, злом не были, а те, кто погиб, были героями. Любимой песней в местные дни траура по-прежнему оставался “Добрый товарищ”: “Пуля прилетела. Моя очередь или твоя? Его унесло… Ты останешься моим добрым товарищем в вечной жизни”⁴⁴.

Некоторые протестовали. В 1958 году Генрих Бёлль, сам ветеран, хотел, чтобы героические смерти солдат были разоблачены, подобно “фальшивым деньгам” (Falschgeld). Настоящие герои, говорил он, действовали по собственной воле и умирали, взывая к потомкам: “Свобода”. По его словам, мертвые немецкие солдаты были другими: то, что они совершали, было “не действием, а страстью”. Матери должны забрать своих сыновей с официальных поминок и оплакать их смерть в одиночестве. Десять лет спустя, во время церковной службы в день траура в Вольфенбюттеле, двое студентов-теологов развернули транспаранты, на которых было написано: “Война среди нас” и “Это дух Гитлера”. Сидевшие в первом ряду схватили молодых людей и избили их. На следующей неделе один из них вернулся с топором и разбил мемориальную доску героям Первой мировой войны – именно такой тип христианства сделал возможным Аушвиц, сказал он. Примечательно, что именно молодые протестующие, а не те, кто напал на них, предстали перед судьей, который вынес им выговор за то, что они не проявили должного уважения к прошлому.

В начале 1970-х годов активисты закрасили аэрозольной краской надпись “Они умерли, чтобы Германия могла жить” на памятнике воинам 76-го пехотного полка в Гамбурге (воздвигнут в 1936 году), и здесь и в других местах возникли инициативы по сносу подобных монументов. Но они не увенчались успехом. Ветеран Первой мировой войны и отец солдата, погибшего во Второй мировой, заявил газете, что будет трусом, если не защитит памятник. Для других павшие были героями, не позволившими русским дойти до Рейна. Письма в газеты показали, что любовь к отечеству и уважение к солдатам остались для многих граждан неразделимы: уничтожить мемориалы – значит уничтожить патриотизм⁴⁵.

Хранителем траура и немецких военных захоронений за границей была Volksbund. Основанная после Первой мировой войны, Volksbund перегруппировалась после Второй мировой и превратилась в одну из крупнейших гуманитарных организаций страны. К 1970 году в ней насчитывалось 700 тысяч членов, организованных в 12 тысячах районных групп, включая несколько тысяч школ и предприятий. С помощью тысяч добровольцев организация ухаживала за 1,5 миллиона военных могил.

Критики называли Volksbund “троянским конем милитаризма”⁴⁶, и легко понять почему. В 1970 году, например, выступали ораторы, восхвалявшие “личную честность, мужество и нетронутую честь” немецких солдат, а журнал Volksbund призывал людей помнить “масштаб их последней жертвы, примеры побеждающего смерть товарищества в бою… и рыцарские действия” и поблагодарить их за “выполнение своего долга в любви к своему Heimat”. Неофашистские группы использовали день траура для встречи с фламандскими националистами, чтобы почтить Waffen SS⁴⁷.

Однако наряду с такими протестами мемориальные акции все-таки менялись, и в особенности – благодаря молодым добровольцам, которые ездили в Бельгию и Францию, чтобы ухаживать за тамошними кладбищами. В 1954 году один школьник написал, что солдаты погибли, “чтобы мы могли жить”, все еще повторяя стандартную фразу. Уход за могилами объединял умерших и живых немецкого народа. “Примите мертвых в свой круг – как безмолвных товарищей, – обращалась Volksbund к молодежным группам, – которые живут в вас и ваших делах”⁴⁸. В последующие годы мертвых все чаще стали воспринимать как говорящих о человечности и примирении. Группы начали совмещать поездки к военным могилам с посещением лагеря Берген-Бельзен – молодые люди, по их словам, не взяли на себя вину своих отцов, но были обязаны признать “ужас” и задуматься о его причинах. В 1961–1962 годах около 15 тысяч молодых людей подали заявки на посещение молодежных лагерей, что более чем в два раза превышало количество имеющихся мест. Для некоторых это был дешевый способ попутешествовать. Однако для многих это была возможность залечить раны. Один молодой человек, чей отец умер в России, писал, что эта работа научила его не просто проявлять “сентиментальное благочестие”, но “уважать жизнь и помогать остановить манию людей к истреблению”. Другой вернулся с кладбища во Франции, гордясь тем, что оказал услугу не только погибшим немцам, “но и погибшим из того народа, с которым мы не могли мирно уживаться в прошлом”⁴⁹.

Кристиане Паль было пятнадцать, когда летом 1962 года она отправилась в свой первый молодежный лагерь Volksbund в Велю на севере Франции. Свои впечатления девушка описала в школьном сочинении. Ее дедушка погиб во время Первой мировой войны, дядя – во Второй мировой. В ее группе были самые разные молодые люди – школьники, студенты и призывники; сама она посещала среднюю школу (Realschule). Их провожал сенатор из Гамбурга. Мертвые, сказал он им, поднимутся и спросят: “Разве наша жертва была напрасной?” Работа молодых людей станет ответом, “актом мира и примирения”, который продемонстрирует уважение к другим, истине и справедливости. Это будет “очищением себя и человечества”. С киркой и лопатой Кристиане прибыла на военное кладбище, чтобы убрать с могил сорняки. Одна из могил, которые она расчищала, принадлежала немецкому солдату, убитому в 1917 году. “Остались ли у него жена и дети?” – размышляла девушка. Она положила цветы на его могилу. В деревне Лан их удивил теплый прием со стороны мэра, который прошел через концентрационный лагерь и считался “ненавистником Германии”. Каждый из них получил в подарок бутылку вина. Кристиане танцевала с местными юношами. В Париже она восхищалась писсуарами и Версалем. Это была ее первая поездка за границу, которая заставила ее задуматься о культурных различиях. “Француз… – революционер”, – писала она. “По нашим меркам у него мало вкуса”. “Он к тому же неопрятный… чулки и грязная одежда лежат в каждом углу”. Однако она также полюбила эту культуру и ее людей. Когда Шарль де Голль посетил Гамбург в сентябре того же года, девушка приветствовала его: “Vive de Gaulle, vive la France!” Ее текст содержал посвящение: “Да здравствует франко-германская дружба!”⁵⁰

Культ смерти, насилия и жертвоприношения начал уступать место международному миру и примирению. К 1980-м годам Volksbund организовывала уроки, посвященные теме мира, в начальных школах. В кукольном спектакле месье Дюпон и герр Майер были соседями и жили счастливо через границу друг от друга, пока темные тучи войны не разлучили их. Дюпон потерял ногу, Майер – двоих сыновей. Затем однажды в один и тот же час они вышли в свой сад, поприветствовали друг друга и пожали друг другу руки со слезами на глазах. В этот момент из старого ствола выросло новое дерево: “дерево Европы” (Europabaum). “Мир – пьеса для детей?” использовала ролевую игру, чтобы научить детей “поворачиваться лицом к другому… разделять общую ответственность… и объединяться в сотрудничестве”. Целью было сделать военные захоронения “памятниками действий ради мира в настоящем”⁵¹.

Разделенные казармы

Немецкую армию считают жестокой боевой машиной. Насколько бы эта репутация ни была заслуженной в прежние времена, к новой федеральной армии она явно не относилась. В бундесвере царил хаос. Армия страдала от низкого уровня образования в целом и хронической нехватки сержантов в частности. Молодые офицеры, обученные при Гитлере на скорую руку, практически не имели стратегической подготовки. Войска столкнулись с новыми технологиями, такими как сверхзвуковые истребители Starfighter, около трехсот из которых разбились в 1960-х годах, принеся множество жертв. В 1962 году журнал Spiegel опубликовал обличительный вердикт по итогам учений НАТО: обороноспособность армии “ограничена”⁵². Это спровоцировало политический скандал, который начался с незаконного обыска в редакции журнала – редактор был неправомерно брошен в тюрьму за государственную измену на сто три дня – и завершился отставкой министра обороны Франца Йозефа Штрауса. В молодой армии росло число дисциплинарных нарушений. Общественность была шокирована несколькими случаями обыденной жестокости и унижений. В 1957 году пятнадцать солдат погибли, когда сержант приказал им в полной боевой экипировке переправиться через холодную и бурную реку Иллер; оказалось, что старшие офицеры не возражали против этой практики. Парашютистов заставляли прыгать и квакать, как лягушки, другим приходилось отжиматься над ножами. В 1963 году парашютист погиб после того, как потерял сознание во время изнурительного марша и офицер избил его, чтобы заставить продолжить путь⁵³. Этот инцидент привел к роспуску Учебного батальона 6/9 (Ausbildungskompanie 6/9), что стало беспрецедентным шагом в анналах немецкой армии.

Прежде всего бундесвер страдал от кризиса идентичности. Был ли он новорожденным слугой демократии или гордым продолжателем военных традиций? Путаница распространялась даже на самые базовые правила поведения. Некоторые настаивали на том, что солдаты должны приветствовать всех старших офицеров. Другие хотели, чтобы такое уважение оказывалось только командирам. Результатом стал хаос и конфуз. Когда немецкий военно-морской флот посетил Нидерланды в 1959 году, моряки не приветствовали ни своих голландских союзников, ни других немецких офицеров – к недоумению обоих⁵⁴. В прошлом военные ритуалы были источником общественной гордости. Первая сотня добровольцев бундесвера, напротив, была приведена к присяге под навесом для автомобилей за забором казармы. Как будто молодая армия пыталась скрыться от глаз общественности.

Процесс вербовки отражал эту напряженность. Явные антисемиты получали отказ, но в целом вербовщиков больше волновал боевой опыт, чем демократические взгляды. За первые два года бундесвер принял 125 тысяч солдат-ветеранов и 37 тысяч офицеров. 31 из 38 генералов служил в Генеральном штабе Гитлера. У 80 % всех командиров в 1961 году имелся Железный крест первой степени, но помимо наград у них были еще и идеи. Так, Академия руководства (Führungsakademie) новой армии была создана по образцу системы подготовки Генерального штаба, разработанной в 1936 году⁵⁵.

Однако посреди старого пытался утвердиться новый дух. Его носителем был граф Вольф фон Баудиссин. Баудиссин родился в старинной дворянской семье в Саксонии и пошел в армию еще в веймарские годы. Будучи одним из людей Роммеля – он служил в Генеральном штабе Африканского корпуса, – он попал в плен в 1941 году и провел следующие шесть лет в лагере для военнопленных в Австралии. Вернувшись в Западную Германию, именно Баудиссин разработал концепцию Innere Führung (лидерства в гражданском духе), которая стремилась заложить демократические основы для армии. Его миссия заключалась в том, чтобы заставить солдат воспринимать себя как “граждан в военной форме”, а не как отдельную касту воинов. Никакого безусловного подчинения, как при Гитлере, быть не могло. Солдаты бундесвера обязались “защищать права и свободу немецкого Volk”⁵⁶. Преступным приказам нужно сопротивляться. Офицеры, планировавшие убийство Гитлера в июле 1944 года, стали официальным пробным камнем этого демократического самопонимания.

К сожалению, Баудиссина окружала сплоченная группа офицеров-орденоносцев, которые были невысокого мнения о нем как о солдате и черпали вдохновение в прошлом. Одним из них был его заместитель Хайнц Карст. До того, как воевать под началом Гитлера, многие служили в Веймарском Reichswehr, некоторые даже при кайзере Вильгельме II. Нарушение клятвы верности противоречило самой сути их воинского духа. Когда в 1957 году возле семейного замка Штауффенбергов была освящена часовня в честь братьев Клауса и Бертольда, отсутствие офицеров бросалось в глаза. В 1969 году генерал горнострелковой пехоты Хельмут Граши заслужил аплодисменты сослуживцев, заявив, что у людей, участвовавших в заговоре 20 июля, не было чести. То, что солдат не подвергает приказы сомнению, оставалось незыблемой истиной и на самом верху бундесвера. Долг был основной ценностью для Ульриха де Мезьера, который в качестве генерального инспектора был самым высокопоставленным офицером; он был братом Клеменса, юриста и сотрудника Штази в ГДР, упоминавшегося ранее. С этой точки зрения солдат не мог пойти против совести⁵⁷. Короче говоря, представление бундесвера о том, против чего он борется – против коммунистической угрозы, – было намного более четким, чем представление о том, за что он борется.

В 1969 году традиционалисты перешли в наступление, выпустив взрывоопасный меморандум. Они писали, что выживание и защита имеют приоритет над демократическими ценностями. Гражданским ценностям позволили смягчить воинский дух. Солдат был прежде всего бойцом. Чтобы восстановить дисциплину, традиционалисты хотели ввести отдельную военную юстицию. Федеративная Республика отразила вызов своей демократической власти. Карст предпочел досрочную отставку. Столкновение выявило не только то, насколько армия все еще далека от демократических ценностей, но и то, что западногерманская демократия достаточно прочна, чтобы помешать бундесверу стать государством в государстве.

Неудивительно, что традиции и ритуалы были горячими точками в этих битвах за душу новой армии. Прошлые достижения полков были основной частью их идентичности, особенно это касалось элитных родов войск. Учитывая причастность армии к военным преступлениям, традиции оказывались деликатным вопросом. Танкисты, например, обожали генерала Хайнца Гудериана за его стратегию блицкрига, но он также отдавал приказы о расстреле пленных и гражданских. Спустя пятнадцать лет после окончания войны журнал Panzer все еще одобрительно цитировал итоговое коммюнике вермахта от 9 мая 1945 года с призывом к безоговорочной лояльности до конца. В поисках подходящей традиции молодой бундесвер метался взад и вперед. Некоторые хотели видеть солдат, как и раньше, стоящими по стойке смирно, другие предпочитали видеть сжатый кулак как знак перемен. Офицерам разрешили носить старые медали при условии удаления свастики; ее часто заменяли крестом. В центре подготовки офицеров были выставлены флаги полков Восточной и Западной Пруссии. В 1958 году танковая песня “Panzerlied” подверглась критике со стороны Innere Führung как восхваляющая нападение и была исключена из армейского песенника. Однако петь ее солдатам не запрещалось. Пять лет спустя песня вернулась, но без последней строфы, где смертельная пуля превращает танк в могилу; песня будет запрещена только в 2017 году в рамках новых усилий по искоренению правых элементов.

Но чувствовался и ветер перемен. Солдаты получили свой профсоюз, к ужасу офицеров старой закалки. Стало больше уважения к частной сфере. Начиная с 1970 года, после серии протестов новобранцев, солдатам больше не нужно было подавать письменное подтверждение, что выбранная ими невеста имеет “безупречную репутацию” и происходит из “благородной семьи”, достаточно было заявления о намерении жениться. Новобранцы теперь прибывали с прическами в стиле Beatles, а солдаты союзников шутили о “немецких волосатых силах” (German Hair Force). В 1971 году армия попыталась решить вопрос, приняв постановление о ношении сеток оливкового цвета для волос. Год спустя вступило в силу более практичное правило: допускались волосы такой длины, чтобы они не касались воротника мундира⁵⁸.

В 1965 году был принят общий указ о традициях. Это был акт, акробатически балансировавший между новыми демократическими устремлениями и старыми воинскими ценностями. Его автором стал министр обороны Кай-Уве фон Хассель, христианский демократ. Родившийся в немецкой Восточной Африке в семье офицера жестоких колониальных войск, он служил переводчиком в военной секретной службе адмирала Вильгельма Канариса во время Второй мировой войны и был награжден Железным крестом второй степени. Указ начинался со слов о том, что традиция является “фиксацией ценного наследия” и позволяет солдату “понимать и выполнять приказы, диктуемые настоящим”. Это требовало уважения как к “достижениям, так и к страданиям прошлого”. Солдаты должны были выполнять свои “задачи добросовестно ради разумного действия”. Офицеру, нарушившему клятву (“защищать права и свободу немецкого народа”), можно было не подчиниться. С этой точки зрения бундесвер актуализировал принцип “свободы в повиновении”, который прошел через немецкую военную традицию до нацистов. Это была прямая отсылка к людям 20 июля 1944 года и фон Зейдлицу под командованием Фридриха II. Солдат должен был быть “политически мыслящим и действующим гражданином”, в соответствии с идеалом Баудиссина. В то же время указ восхвалял рыцарское поведение и верность. Основные установки, которые имели значение, включали терпимость, справедливость и уважение человеческого достоинства, но в равной степени “мужество и самопожертвование… сдержанность во внешности и образе жизни [и] самодисциплину ума, тела и языка”. Солдатам было рекомендовано развивать отношения со всеми своими бывшими товарищами; ни один клуб бывшего вермахта не мог быть исключен. “Ветераны должны видеть, что бундесвер ценит их солдатские достижения и жертвы”⁵⁹.

Указу о традициях удалось одновременно внести политику в бундесвер и вывести ее из вермахта. Он старался проявить уважение одновременно к демократии и к гитлеровским солдатам. И только в 1982 году новый указ признал, что части армии “погрязли в вине”, однако даже тогда военные обычаи продолжали рассматриваться отдельно от преступлений вермахта, а его каски можно было найти в “памятных комнатах” полков. Казармы носили имена не только Штауффенберга, но также нацистских генералов и военных преступников, таких как генерал Эдуард Дитль, чей горный корпус казнил подневольных рабочих и солдат штрафных частей в Норвегии и Финляндии; в последнем случае казармы были переименованы в Allgäu-Kaserne только в 1995 году, после десятилетия протестов. В честь летчика-истребителя Вернера Мёльдерса – первого, кого Гитлер наградил Рыцарским крестом Железного креста с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами, – назвали эсминец и целый истребительный авиаполк⁶⁰.

Между дисциплиной и демократией

Таким был вид сверху. А что значило быть солдатом для рядовых бундесвера? В 1961 году около пятидесяти кандидатов в унтер-офицеры в рамках семинаров по Innere Führung написали эссе с ответом на вопрос: “Как изменилось положение солдата в немецком Volk за последние пятьдесят лет?” Большинство этих людей пришли в армию на несколько лет и собирались стать унтер-офицерами. Их ответы отражают диапазон воинских идеалов, которые считались актуальными в то время. Некоторые уважали деятелей 20 июля 1944 года – в то время, как писал один, “совесть многих немцев… принадлежала только партии и ее идеологии”, и мятежники были “прокляты и унижены”, но теперь стало ясно, что они восприняли свою присягу в “самой высшей и чистой форме”. Они дали Западной Германии “моральное право” иметь армию, сказал другой, разделяя официальную точку зрения.

Однако многие пришли к совсем другим выводам. Гитлер, возможно, вел несправедливую войну, но основные солдатские ценности продолжали жить: “мужество, послушание, верность, чувство долга и товарищество”. Во время Второй мировой войны действия солдат были “чистыми”, и все немцы, включая тех, кто отказывается от военной службы по убеждениям, должны испытывать гордость за то, как те “так мужественно сопротивлялись сильному врагу”⁶¹. Любимой книгой одного солдата бундесвера был военный роман о группе летчиков-истребителей. Что ему в нем понравилось, объяснял он, так это то, что люди знали, “что они служат делу, которое обречено на провал”, но, тем не менее, продолжали сражаться. Их чувство “чести и стыда” придавало им целостность (Haltung) и делало их “внутренними победителями”⁶². Жесткий, самоотверженный солдат был нужен больше, чем когда-либо, чтобы спасти цивилизацию от надвигающейся с востока лавины, потому что представители среднего класса были слишком сытыми, “выродившимися” и “дистанционно управляемыми” различными интересами – классический антисемитский образ. Один солдат завершил свое эссе личным стихотворением:

“Лучшие” работы, отобранные для публикации в 1962 году, охватывали темы от Организации Объединенных Наций до двигателей будущего. Однако первое эссе сборника было посвящено браку и пришло от тридцатитрехлетнего унтер-офицера, который принадлежал поколению, управлявшему противовоздушными зенитными орудиями на заключительных этапах Второй мировой войны. Для него солдат был жизненно важным противоядием от “современного мировоззрения”, которое продвигало массовую культуру “внутренне одинаковых людей… пляшущих вокруг золотого тельца”. Солдат, напротив, завоевал свою “внутреннюю свободу” посредством “смелости повиновения”. Изобилие было похоже на рак, разъедающий “клетку” общества – семью. Как отец и создатель сообщества, солдат имел особую обязанность следить за тем, чтобы брак и семья оставались “чистыми”. Прежде чем связать себя узами брака, солдат и его невеста должны были убедиться, что они соответствуют “физическим, психологическим… а также моральным и социальным требованиям”. Унтер предположил, что было бы полезно установить порог для брака по возрасту или воинскому званию или же предоставить командиру право вето⁶⁴.

Гражданский дух Innere Führung может быть идеалом, писал один солдат в 1961 году, но на самом деле первичный долг солдата был перед немецким Volk. Они не обычные граждане, добавляли другие. “Быть солдатом – это не работа, а качество [Eigenschaft]”. “Солдата нужно тренировать, чтобы он был стойким”. Для большинства Innere Führung означало товарищество, а не гражданство. Внутреннее исследование, проведенное несколько лет спустя, показало, что офицеры считали, что для достижения этого гражданского идеала потребуется еще пятьдесят лет. Работа над этим продолжается и по сей день⁶⁶.

Таким образом, немецкий солдат менялся, но не в одном направлении. Все еще были неперестроившиеся милитаристы. По мнению одного оберст-лейтенанта (подполковника), солдат должен всегда руководствоваться только тем, что лучше “для своих людей, своей части, своей родины”. Если офицер брал заложников и казнил их в отместку за нападения партизан, писал автор эссе, это было совершенно оправдано, поскольку бездействие ослабило бы боевую мощь его войск и сделало бы его “убийцей собственных людей”. На поле битвы не было места закону и правам человека. Однако были и те, для кого личная совесть, закон и уважение к человеческой жизни были тем, что создает настоящего солдата. Как писал один солдат, гуманное обращение с пленными и мирными жителями было критически важной проверкой их этики. Для других новобранцев моральные действия проистекали из религиозного сознания. Только совесть, писал еще один солдат, указывала человеку, где найти “добро”, освобождая его от всех земных уз. Именно это, объяснил он, сделало коммунизм с его материалистическим мировоззрением таким опасным: его фиксация на “здесь и сейчас” отключила этот божественный внутренний голос.

Солдаты, находящиеся между этими двумя полюсами, пытались привить новые идеи к старым идеалам. В 1963 году унтер-офицеров попросили критически сравнить “В стальных грозах” Эрнста Юнгера (In Stahlgewittern, 1920) – классическое изображение храбрых и жестоких сражений Первой мировой войны – с недавним “Портретом офицера” Пьер-Анри Симона (Portrait d’un officier, 1961), исследовавшим нравственные колебания французского офицера во время Второй мировой войны и войны в Индокитае. Решение солдата № 265 заключалось в том, чтобы взять элементы от обоих: от Юнгера – мужество и жертвенность, от Симона – совесть как руководство к действию. Проблема внутреннего конфликта исчезнет, писал он, как только политики и генералы перестанут отдавать “незаконные и недостойные” приказы⁶⁷.

В 1963 году на армейских семинарах молодых призывников спрашивали об их ролевых моделях. Среди общественных деятелей лидировал врач-гуманист и критик ядерной бомбы Альберт Швейцер – его выбрали 27 % ответивших, за ним следовал Роммель (18 %), которым восхищались за его силу воли, мастерство и “мужественную” смерть. Штауффенберг c 2 % занял место значительно ниже и разделил позицию в рейтинге с Кирком Дугласом; политики Аденауэр и Брандт набрали по 4 %. Когда дело коснулось социальных ролей, отцы стандартным образом превозносили звезд спорта и кино, учителей и военачальников. Ожидалось, что образец для подражания будет заботиться точно так же, как и руководить. “Он должен любить своих собратьев… и обладать властью”, – сказал один солдат. Идеалом был “цельный человек”, тот, кто одновременно был бы отцом, другом и товарищем⁶⁸.

Многие из первого поколения бундесвера оказались там, уже будучи солдатами, закаленными Второй мировой войной. Другие были новичками, которые неохотно приняли военную службу или столкнулись с гибелью своих идеалов. “Это было шоком”, признавался в своем дневнике в 1963 году молодой человек, записавшийся на обучение в качестве офицера запаса, как за шесть месяцев “его интерес к этому месту радикально угас и исчезли последние капли идеализма”. Все это было “бессмысленной чепухой”, где “почти не было места для личной инициативы”. Единственное, что он узнал, это издевательства. Когда в 1964 году молодой человек покинул армию, он почувствовал, что два года у него просто “украли”⁶⁹.

Однако в бундесвере были и гражданские лица, которых превратили в профессиональных солдат. Эриху Хинкелю было семнадцать, когда в 1956 году он записался на двенадцатилетнюю службу. Когда в следующем году он подошел к воротам казармы, никаких воинских идеалов у него не было. Для него армия была дорогой в лучшую жизнь. Эрих бросил школу в тринадцать лет и с тех пор работал на обувной фабрике. Его расчет был прост: на фабрике он зарабатывал 35 немецких марок в неделю, часть этой суммы отдавал родителям; в бундесвере он будет зарабатывать 120 немецких марок и пользоваться бесплатным питанием и жильем. Кроме того, семинары для унтер-офицеров дали бы ему образование. Большинство родственников и коллег считали, что он “спятил”. Дом его семьи разбомбили, а его дедушка и двоюродный дед погибли на войне. Только его отец, который воевал на Восточном фронте и вернулся из плена в 1949 году, одобрил его выбор. Хинкель вышел из армии в 1969 году унтер-офицером, пройдя курсы подготовки, которые позволили ему выполнять все функции в мотопехоте. Он был награжден золотой наградой за меткую стрельбу и умел стрелять из всего, от пистолета до базуки; он также имел право возглавить подразделение, предназначенное для защиты от оружия “ABC”: атомного, биологического и химического. Он гордился своей формой и надел ее на свадьбу⁷⁰.

В своих воспоминаниях Эрих подвел итоги своему опыту конца 1950-х и 1960-х годов. Хотя старые военные песни были запрещены, фашистские песни времен Гражданской войны в Испании оставались обычным явлением. Таким же был и силезский националистический гимн. Другие мужчины, однако, пели “Moorsoldaten”, походную песню узников-коммунистов, копавших торф, родом из 1933 года. Чтобы сохранять ощущение великой Германии, его первый командир приказал каждой роте взять в качестве названия регион из потерянных территорий – в итоге Эрих оказался в Восточной Пруссии, а на стены они повесили фотографии Кёнигсберга и Танненбергского мемориала. Однако Хинкель и его товарищи также пошли смотреть антивоенный фильм “Мост”. Традиции – это хорошо, заключил он, если они служат справедливой цели. Лично он хотел добиться большего признания лидеров Крестьянской войны (1524–1525), таких как благородный рыцарь Флориан Гейер (Гитлер также очень его уважал). Эрих был среди немногих, кто не считал участников событий 20 июля 1944 года предателями. Военный лидер не всегда был прав, а вермахт не был полностью “чистым”, отмечал он. Он полагал, что бундесверу необходимо проявить “нравственное мужество” и учиться на ошибках. Большинство солдат в его полку считали отказников от военной службы по убеждениям уклонистами, хотя и были согласны с тем, что демократия должна делать им послабления. “Мужество без справедливости – это рычаг зла”, – цитировал молодой человек Фому Аквинского, средневекового философа⁷¹.

Эрих соглашался с Innere Führung, но лишь до определенного момента. Их задачей было защищать справедливость и свободу, а не участвовать в военных авантюрах. Тем не менее он полагал, что армия не может быть по-настоящему демократической, поскольку армии нужны порядок и дисциплина. Солдат был гражданином с особым долгом и миссией, которая включала в себя высшую жертву. Хинкель предпочитал переводить Innere Führung как “внутренняя миссия” и “внутренняя порядочность”. Избиения ремнем были “чрезмерными”, но принуждение новобранца с небрежным отношением к “чистоте” принять холодный душ – это “хорошо проверенная воспитательная мера”. Дисциплина и уважение налагают ограничения на права и свободы личности.

В 1968 году Хинкелю назначили длинноволосого водителя. Он приказал ему принять душ и подстричься. Водитель отказался, сославшись на то, что приказ не имеет официального обоснования и нарушает свободное развитие его личности – последний пункт перекликался со статьей 2 конституции. Хинкель пожаловался своему начальнику, тот посоветовал ему расслабиться. Утром Эрих пошел к командиру роты и сказал тому, что от него нельзя требовать, чтобы он сидел рядом с “немытым и нечесаным” солдатом, и что он откажется, если понадобится: его собственное “человеческое достоинство” имеет большее значение, чем право на развитие чьей-то личности. После недолгих раздумий Эриху назначили нового водителя⁷².

Унтер-офицер Хинкель покинул бундесвер в 1969 году; для армии это был исключительно беспокойный год. Сначала произошел традиционалистский выпад генералов Хайнца Карста и Альберта Шнеца. Затем, весной 1970 года, последовало контрнаступление группы молодых лейтенантов, чьи “Девять тезисов” формулировали новый демократический дух. “Я хочу быть таким офицером, – гласил их четвертый тезис, – который может подвергнуть сомнению поступки начальника и позволяет своим собственным поступкам стать предметом критики со стороны подчиненного или кого-либо еще”. Офицеры должны “не только поддерживать мир, но и способствовать его созданию”; лучшим бундесвером будет такой, “который никогда не перестает спрашивать, когда же он сможет самораспуститься” (седьмой тезис). Авторы тезисов, широко обсуждавшихся по телевидению, в газетах и в казармах под именем Leutnant 70, хотели, чтобы все солдаты узнали о разрешении конфликтов без использования военной силы.

Командующий академией генерал Ганс Хинрихс был возмущен. “Естественный авторитет” для офицера имеет решающее значение, заявил он журналистам. Разгневанные ветераны почувствовали падение дисциплины и порядка. Напротив, министр обороны Гельмут Шмидт, который сам служил лейтенантом танкового полка на Восточном фронте, приветствовал “Девять тезисов”: они показали, насколько хорошо армия интегрировалась в демократическое общество. Но как будто и этого было недостаточно, представитель демократических лейтенантов Антон Утеманн занял первое место в классе офицерской академии. Традиционалисту Шнецу как начальнику штаба выпало поздравить его и вручить ему полагающиеся по этому случаю золотые часы. В конце концов, традиция имела некоторые преимущества⁷³.

Солдатская служба стала целенаправленной и как таковая ничем не отличалась от гражданской работы в инженерном деле или управлении. Верность и долг были обращены на разумную цель, а не на человека в силу его ранга. Там, где ритуал терял свой смысл, от него нужно было отказаться. Зачем, спрашивали молодые лейтенанты, заставлять танкиста нести на параде винтовку, если в бою у него ее не было? Leutnant 70 вызывал отклик, потому что отсылал к идеям модернизации, циркулировавшим в то время. Баудиссин в “Солдате мира” привел перечень навыков, необходимых для новых времен: мышление и действие в меняющемся разделении труда. Вместо нисходящей иерархии командования решения распределялись горизонтально. “Работа в команде” вошла в словарный запас немецкого языка⁷⁴. В “Белой книге” по армии в 1970 году социал-либеральная коалиция Брандта подтвердила вердикт военного комиссара (Wehrbeauftragter), своего рода парламентского омбудсмена бундесвера: “…сотрудничество и координация предшествуют автоматическому повиновению”. Войска прошлого уступили место “солдатам-специалистам”, которые работают вместе в “разных командах”. К духу товарищества присоединилось “партнерство”⁷⁵.

Здесь пахло 1968 годом с его критикой власти и стремлением к коллективным дискуссиям. Однако в основном армия шла в ногу с развитым индустриальным обществом, в которое превращалась Западная Германия. В эпоху технократов и менеджеров традиционный офицер уступил место военному эксперту. Важны были навыки и заслуги, а не происхождение и стаж. По иронии судьбы демократическая Федеративная Республика воспользовалась плодами гитлеровской социальной революции, которая ослабила власть старой элиты над офицерским корпусом. До Гитлера аристократы составляли 25 % немецкого офицерского корпуса. К 1944 году этот показатель упал до 7 %, поскольку фюрер продвигал новых людей на основании боевого духа и фанатизма. К 1964 году эта цифра снизилась до 3 %⁷⁶. Лейтенантами теперь становились клерки, а не аристократы. Офицерская служба перестала быть семейным призванием и превратилась в работу.

Социальной мобильности способствовала и модернизация подготовки офицеров. Шмидт и генеральный инспектор де Мезьер основали специализированные армейские университеты, где начинающие офицеры изучали экономику и международные отношения, а также стратегию, и все это поддерживалось щедрыми стипендиями⁷⁷. Число выпускников школ, записавшихся на двенадцатилетнюю службу, мгновенно резко возросло. Впервые бундесвер начал рекламную кампанию. В 1974 году дни открытых дверей привлекли более миллиона посетителей, а военные прочитали 3 тысячи лекций перед публикой. Тысячи школ посетили “офицеры по работе с молодежью” (Jugendoffiziere)⁷⁸. Ребрендинг армии и рост ее популярности бросались в глаза, хотя и движение за мир было у всех на виду.

В первые годы своего существования бундесвер в лучшем случае терпели, а в худшем ненавидели, но к 1977 году 79 % опрошенного населения считали его “важным” или “очень важным”⁷⁹.

Реакция

Но немаловажное меньшинство чувствовало себя отчужденным или, что еще хуже, преданным армией с ее новым демократическим духом. В отличие от Италии, неонацистам в Германии не удалось привлечь массовую поддержку, необходимую для того, чтобы преодолеть пятипроцентный барьер и пройти в федеральный парламент – ближе всего они подошли к этому в 1969 году, набрав 4,3 % голосов. Однако в дебрях местной политики слышался ропот недовольства. Сегодняшний популизм опирается на старые разочарования, связанные со сдвигом доминирующих ценностей. Избрание фашистской Национально-демократической партии (NPD) в региональные ассамблеи, падение участия избирателей в национальных выборах – 91 % в 1972 году, 84 % в 1987-м – и откол националистических республиканцев от баварского CSU в 1983 году намекнули на существование этой глубинки.

В 1965 году группа молодых людей в Киле вызвала ветеранов Waffen SS на публичные дебаты по поводу их ежегодного немого марша в честь погибших товарищей. Память о войне была “моральным вопросом”, и несколько молодых ораторов хотели, чтобы ветераны продемонстрировали свою историческую ответственность, вместо этого присоединившись к маршу в защиту жертв в духе искупления. Однако не все представители общественности пришли к такому моральному выводу. Архитектор, потерявший на войне сына, поблагодарил ветеранов за “героическую и рыцарскую” борьбу с большевизмом. По крайней мере, добавил мужчина, у ветеранов, в отличие от его собственного поколения, был идеал, за который они боролись⁸⁰.

В 1970-х годах в городах и поселках христианские демократы и многие либеральные делегаты боролись изо всех сил против инициатив, направленных на изменение или снос военных мемориалов. Даже в социал-демократическом Гамбурге контрмемориал был открыт только в 1985 году, и даже он был посвящен не только жертвам нацизма, но представлял всех местных жителей, погибших во время огненного шторма, и заключенных из лагерей, умерших в результате ошибочного затопления англичанами лайнера “Cap Arcona” в последнюю неделю войны (нацисты перевезли на корабль заключенных, надеясь уничтожить следы лагерей, и планировали взорвать их). В следующем году молодежная секция христианских демократов в Бремене назвала идею памятника казненным “дезертирам” “издевательством над всеми павшими на войне”⁸¹.

Последний глава Третьего рейха умер только в канун Рождества 1980 года – это был адмирал Карл Дёниц, кратковременный преемник Гитлера. Он был осужден как военный преступник, освободился в 1956 году и поселился в Аумюле, на окраине Гамбурга, недалеко от того места, где прожил свои последние годы Бисмарк. В 1963 году, во время одного из своих редких появлений на публике, Дёниц провел урок истории в средней школе в Гестахте, в Северной Германии. Ни преподаватели, ни ученики, ни местные жители не нашли в этом ничего плохого. И только когда Le Monde и национальные журналы ухватились за эту историю, увидев в ней типичный пример фашистского мышления в провинциальном городе, она превратилась в скандал; директор школы, который не приглашал адмирала, но дал разрешение на мероприятие, покончил жизнь самоубийством после того, как в одной из статей его несправедливо изобразили нацистом⁸².

Когда в 1960 году умер военный преступник адмирал Эрих Редер, на похоронах выступил вице-адмирал бундесвера Фридрих Руге, который, что примечательно, непрерывно служил в немецком флоте с тех пор, как стал кадетом при кайзере в апреле 1914 года. Ко времени похорон Дёница 6 января 1981 года общество Западной Германии во многих отношениях изменилось. Впервые министерство обороны возглавил не участвовавший в войне Ханс Апель, социал-демократ, объявивший, что Дёница похоронят без воинских почестей, обычно оказываемых кавалерам Рыцарского креста. Военнослужащим бундесвера запретили присутствовать в форме. Официальная линия заключалась в том, что обычные люди могли утверждать, что их обманул Гитлер, но не верховный главнокомандующий⁸³.

Недовольство властей, однако, не помешало 5 тысячам человек собраться в Аумюле, чтобы отдать последний долг. Среди них были старые товарищи, генерал и контрадмирал бундесвера в штатском, а также пара офицеров в форме, которые впоследствии были наказаны. Уве Баршель, президент школьного совета, который семнадцатью годами ранее пригласил Дёница выступить в своей школе, к тому времени стал министром внутренних дел земли Шлезвиг-Гольштейн и, как утверждали, появился инкогнито в цилиндре и накладной бороде. Возмущенные граждане выразили свой гнев по поводу “позорного” и “недостойного” пренебрежения в адрес Дёница в письмах в газеты и главе государства президенту Карлу Карстенсу. Симпатизировавшие Дёницу хотели верить, что он спас многие тысячи немецких беженцев весной 1945-го – восточнопрусские изгнанники вручили адмиралу свою высшую награду, Прусский щит. Позднее удалось доказать, что Дёниц в действительности препятствовал спасательной операции на Балтике, отправляя горючее в зону боев на западе⁸⁴. Реакция недовольных варьировалась от защиты военных ценностей и отрицания вины за войну до более широкого чувства морального кризиса. Как мог Карстенс приехать на похороны югославского диктатора и “массового убийцы” Иосипа Броз Тито в прошлом году, но проигнорировать Дёница, преданного патриота и одного из своих предшественников на посту? Некоторые возлагали вину за войну на Великобританию и “мировое еврейство”. Если Дёниц и Гитлер были военными преступниками, то как насчет Черчилля? “Во всем мире почитают бывших солдат, – писала одна женщина, – кроме Германии, и это позорно”; ее брат был подводником и погиб. “Клевете на всех солдат” необходимо положить конец. Разве бундесвер не принял с радостью в свои ряды многих ветеранов? Мужчина, который четыре года воевал на Восточном фронте, сказал, что ему “теперь стыдно быть немцем”.

История и поминовение также были опосредованными войнами в битве за моральные изменения в настоящем. “Во что превратилось это государство!” – сокрушалась Эдит Х. “Я признаю власть, потому что уважаю конституцию”, но все, что она видела вокруг себя, это “алкоголь, наркотики, аборты, порнография, похищения людей, терроризм, короче говоря, повальная безнравственность!” Почему все, что делает “наш Volk великим”, всегда надо выбрасывать на помойку? “Я также вижу смертельную опасность в наводнении страны иностранцами [Überfremdung]”, – добавляла Эдит. Другие говорили, что правовая терпимость к абортам и гомосексуализму привела их к “разочарованию в государстве” (staatsverdrossen). Причем не все эти голоса исходили от неперестроившихся ветеранов или пенсионеров. Тридцатилетний водитель грузовика написал, что в начале 1970-х годов он с гордостью отслужил в армии. Теперь все, что он чувствовал, это “разочарование, стыд и гнев”, которые освободили его, как он выразился, от “демократического мышления”. “Это государство для меня мертво. В будущем я лучше буду арестован, чем ради этого захудалого клуба возьму в руки ружье, не говоря уже о том, чтобы использовать его”. Он хотел бы бросить военный билет Апелю в лицо лично, но, не имея возможности сделать это, возвращает его по почте⁸⁵.

Красная Пруссия

ГДР в отношении армии подобных сомнений не испытывала. В социалистической стране солдат и нация были едины и неделимы. Защищать завоевания рабочих и крестьян было не только честью, но и долгом. Милитаризм проник в общество. В то время как Западная Германия пыталась сделать солдата гражданином, Восточная Германия превращала своих граждан в бойцов с помощью рабочих боевых полков и военных учений для школьников. В 1973 году календарь для пионеров напоминал детям от шести до четырнадцати лет: “…сражаться – это хорошо”⁸⁶. Пожалуй, больше героев, чем любая другая сфера, подарила ГДР именно армия – среди них были крестьянский вождь Томас Мюнцер (1525), прусский реформатор Герхард фон Шарнхорст, который ввел всеобщую воинскую повинность во время наполеоновских войн, баденские революционеры 1848 года, моряки, участвовавшие в мятеже 1917 года, “коммунистический бандит” Макс Гёльц и его ополчение во время восстания 1920 года⁸⁷. Когда в 1968 году ГДР готовилась к возможной войне и заранее чеканила новые медали, их назвали в честь Гебхарда фон Блюхера⁸⁸, прусского генерал-фельдмаршала, сражавшегося с Наполеоном в освободительных войнах, в том числе при Ватерлоо. Гитлеровский вермахт воспринимался здесь как краткосрочная аберрация. С чести, долга, жертвенности и повиновения отряхнули пыль и дали им новую жизнь на службе классовой борьбы. Соответственно, Nationale Volksarmee (Национальная народная армия, NVA) получила прозвище “Красные пруссаки”.

NVA была создана в 1956 году в ответ на формирование бундесвера; всеобщий призыв на военную службу последовал шесть лет спустя, после возведения Берлинской стены. Однако ремилитаризация фактически началась сразу после окончания войны. Летом 1945 года советские власти создали народную полицию. Пять лет спустя в казармах находилось около 100 тысяч вооруженных полицейских, в десять раз больше, чем в Западной Германии. Большинство из них было вернувшимися военнопленными, преследуемыми за их военный опыт и часто оказывавшимися в полиции по принуждению⁸⁹. Однако руководство собственно восточногерманской армией ознаменовало разрыв с прошлым. В отличие от бундесвера, только 3 % офицеров NVA служили в вермахте, и еще меньше – в Веймарском рейхсвере⁹⁰. На фоне популярности военно-морского флота и военно-воздушных сил, обещавших приключения и навыки, в конце 1970-х и в 1980-х годах NVA стало все труднее убедить молодых людей сменить гражданскую карьеру на десятилетнюю службу в армии.

Наряду с армией существовали боевые группы рабочего класса (Kampfgruppen der Arbeiterklasse). Их создали после восстания 1953 года как военный резерв для защиты предприятий и охраны приграничных районов от диверсантов и классового врага. В Венгрии и Чехословакии, где социалистических правителей едва не свергли, были аналогичные военизированные формирования. Поначалу дисциплина была плохой – в 1958 году половина “бойцов” не явилась на учения. Несколько тысяч человек охраняли Берлинскую стену во время ее возведения, но несколько сотен из них воспользовались шансом бежать⁹¹. После возведения стены дисциплина улучшилась. Участников Kampfgruppen обучали стрельбе из автоматов и зенитных орудий, у них имелись свои медали и церемонии. Одни считали службу в боевых группах своим социалистическим долгом, для других это была обязанность, подслащенная некоторой мужественной социализацией. Таких “бойцов” было 200 тысяч, что почти сравнялось с численностью NVA при Хонеккере. Но насколько близки к армейским были их боевые способности и мотивация – это большой вопрос.

Перевооружение вызвало некоторое сопротивление. В середине 1950-х годов часть рабочих отказалась вступать в Kampfgruppen. В Тюрингии подростки повредили стрельбище. Когда в 1961 году был объявлен призыв на военную службу, группа школьников в Анкламе, недалеко от побережья Балтийского моря, пришла в школу, одетая во все черное, чтобы показать, что они хоронят свое будущее. Весь класс исключили, зачинщика приговорили к трем годам тюремного заключения, учителей уволили⁹². В последующие два года около 3 тысяч молодых людей отказались проходить военную службу даже под угрозой заключения в тюрьму. В 1964 году правительство пошло на компромисс. Оно прекратило криминализировать лиц, отказывающихся от военной службы по убеждениям, при условии, что они соглашаются выполнять небоевую роль в качестве так называемых Bausoldaten (“солдат-строителей”). Однако в целом в ГДР не было пространства для гражданского общества, которое могло бы составить оппозицию милитаризму, вплоть до движения за мир в начале 1980-х годов.

Государство милитаризировало все новые и новые сферы общественной жизни. Общество спорта и техники (Gesellschaft für Sport und Technik) было основано в 1952 году. За невинным названием скрывалась массовая военизированная организация. Все начиналось как добровольное мероприятие по подготовке молодых рабочих к обороне, однако после Пражского восстания 1968 года ситуация изменилась. Для учеников технических училищ и студентов подготовка стала обязательной. Руководителем Общества был назначен генерал-лейтенант NVA Гюнтер Теллер. Он объяснял, что индустриально-технологическая революция требует начала военной подготовки задолго до призыва в армию. Нужна более высокая дисциплина, более квалифицированные учителя и особенно “морально-политическое воспитание следующего поколения профессиональных солдат”⁹³. На практике это означало больше уроков и упражнений. Общество стало вербовочной площадкой для собственно армии. В 1977 году предпризывная подготовка состояла из шестидесяти часов строевых занятий, стрельбы, пересечения местности и перевязки ран. Тем, кто записался в NVA на офицерскую подготовку, предстояло пройти еще пятьдесят шесть часов упражнений, включающих дайвинг и прыжки с парашютом. Общество насчитывало более полумиллиона членов, имело собственное оружие, грузовики, моторные лодки и планеры. (Несколько храбрецов применили свои знания о подъемной силе и потоках воздуха неожиданным образом и перелетели через границу на запад.)

В учебнике “Что значит быть солдатом” армия объясняла каждому новому поколению новобранцев и их семьям, что они могут гордиться тем, что являются “первой немецкой армией на службе народа”. Вместо того чтобы брать в руки оружие ради крупного бизнеса и феодальных юнкеров, они – сыновья рабочих и крестьян – пользовались конституционным правом защищать свои собственные интересы. “Приказы должны исполняться безоговорочно”, “не может быть никаких дискуссий, никаких «если» или «но»”. Но все же это отличалось от “слепого повиновения” фашистского и империалистического врага. Поскольку социализм, как предполагалось, положил конец эксплуатации, послушание стало выражением свободы. “Наше повиновение проистекает из взаимных интересов свободных граждан нашего государства”.

Социалистическая армия по определению была защитником мира. Было немыслимо, чтобы офицер когда-либо приказал солдатам сражаться в завоевательной войне: это было просто “несовместимо” с их классовым положением. Понятно, что эта оборонительная философия умалчивала об оружии массового поражения, которое убьет гораздо больше народу, чем классовый враг. На учениях в начале 1980-х годов офицеры должны были поклясться, что в случае необходимости применят ядерное оружие, а тактическое атомное оружие было частью стратегического плана ГДР по прорыву линий противника⁹⁴.

Что при этом игнорировалось, так это приказы, направленные против граждан внутри ГДР. “Тот, кто не уважает нашу границу, почувствует пулю”, как выразился министр обороны Хайнц Гофман. Гофман был олицетворением милитаристского духа ГДР. В 1933 году коммунист-механосборщик Гофман сперва ушел в подполье, а затем уехал в Советский Союз. Он вернулся в Восточную Германию обученным офицером. Именно Гофману было поручено развивать вооруженную полицию в первые годы существования ГДР, и он возглавлял министерство обороны при Ульбрихте и Хонеккере; его смерть в 1985 году спасла его от судебного преследования за приказ стрелять на поражение в тех, кто перелезает через стену. “Никогда не забывайте, – сказал он школьникам на церемонии совершеннолетия в Бранденбурге в 1972 году, – гражданами какой страны вы являетесь, и никогда не упускайте из виду, кто ваш друг, а кто – враг!” Он хотел, чтобы, вступая в мир взрослых, молодые люди вспомнили свое драгоценное мирное детство: “Никто никогда не слышал из уст матери тревожного вопроса: переживем ли мы эту бомбардировку?” Они знали только мир и безопасность. Те, кто мечтал о модной одежде или телевизоре, были несчастными людьми. Разве не было бы гораздо благороднее узнать, что их помощь в сборе урожая и переработке отходов улучшила “всю нашу жизнь и вскоре принесет мир детям во Вьетнаме!”⁹⁵

“Борьба” всегда занимала центральное место в социалистическом лексиконе. Усиление милитаризации общества в 1970-е годы было реакцией частично на протесты в Праге, частично на ослабление Feindbild (образа врага) внутри страны. Оправдание потенциальной борьбы против братьев-немцев за границей всегда требовало идеологической акробатики. “Наш враг – империализм”, – объясняли в NVA, и он включал в себя также Западную Германию, которая продолжила идти по фашистским и националистическим стопам предыдущих мировых войн. Врагами были не только капиталисты и генералы, но и рядовые солдаты бундесвера, которым впрыскивали яд империализма. “Поэтому мы воюем не против «немцев»”, заявило NVA, а “против наемников империализма”. В совокупности Détente (попытки снизить напряженность между Соединенными Штатами и Советским Союзом), принятие Брандтом линии Одер – Нейсе (западной границы Польши), Хельсинкские соглашения 1975 года и западные движения за мир означали, что фашистский враг начал выглядеть менее устрашающим. Молодые люди соглашались на предвоенную подготовку, докладывал Теллер министерству обороны в 1979 году, но для них образ врага “недостаточно четко определялся с точки зрения класса… Ненависть к врагу развита слабо”. Почти половина из них считала, что военная конфронтация с Западной Германией “маловероятна”. Другие полагали, что Советский Союз предлагает достаточную защиту и что они могли бы сделать больше для социализма, выбрав гражданскую карьеру⁹⁶. Подавляющее большинство школьников согласились с тем, что мир требует военной защиты. Однако доля тех, кто заявил, что готов записаться в офицеры, упала с 37 % в шестом классе до 7 % в десятом. И это, как правило, были худшие ученики в классе⁹⁷.

Милитаристское наступление охватывало путь от детского сада до средней школы. У тех, кто ходил в детский сад, были игрушечные солдатики, а в казармах они посещали настоящих. В одной игре дети садились в круг и друг за другом двигались в центр, напевая: “Когда я вырасту… Я буду водить танк, тра-та-та, тра-та-та… когда вырасту, буду заряжать пушку, бум-бум-бум” – и так далее. В колонках советов женские журналы призывали матерей знакомить детей с армией, чтобы помочь им сформировать “картину мира, где друг против врага”. “Уже дошкольник знает, что солдаты защищают нашу родину”. У западногерманских ветеранов была “Песня о старом товарище”, у пионеров в Восточной Германии – “Маленький трубач”, песня времен Первой мировой войны, к которой социалисты добавили строфу о том, что его смерть в бою не была напрасной: социалистическая молодежь выполнила свою задачу. В детском журнале Bummi мохнатый мишка рассказывал читателям истории о том, как солдаты NVA присматривают за ними, чтобы они могли спать спокойно. Были еще куклы в форме, раскраски “Папа – солдат” (1976) и книги о командирах танков. Те пионеры, которым действительно было интересно, могли забраться в Schützenpanzer SPW 152 и покататься на бронемашине масштаба один к двум в ходе первомайской демонстрации⁹⁸.

Милитаризация достигла своего апогея в 1978 году, когда была принята директива, согласно которой уроки военного дела стали обязательной частью школьной программы. В девятом классе все четырнадцати- и пятнацатилетние получали по восемь часов военного образования. Кроме того, мальчики должны были посещать двенадцатидневный военный лагерь, а девочки – лагерь гражданской обороны. В десятом классе следовали три дня военной подготовки (Wehrbereitschaft). В то время некоторые пасторы и родители считали это радикальным шагом со стороны ГДР. Но, по правде говоря, в предыдущее десятилетие военное образование расширялось по всему Восточному блоку. В Польше и Чехословакии уроки военной подготовки начинались еще раньше, в шестом и седьмом классах, а болгарские дети занимались ею в два раза дольше⁹⁹. В ГДР предармейские соревнования были введены в средних школах уже в 1967 году. В Hans-Beimler Wettkämpfe, названных в честь коммуниста, погибшего во время гражданской войны в Испании, дети стреляли из пневматических винтовок и малокалиберного оружия, а также бросали тренировочные ручные гранаты. В начале 1970-х в программу добавили десятикилометровый марш-бросок на выносливость.

На фоне этого неуклонного наращивания милитаризации внезапные протесты 1978 года против новых военных уроков застали власти врасплох. Проявления недовольства были слышны на родительских вечерах и в церквях, возросло также количество официальных жалоб, иногда подписываемых всей общиной. На церковных службах по всей стране зачитывались письма с критикой новой директивы. Во Франкфурте-на-Одере глава церкви призвал свою паству не подчиняться. В Мекленбурге прихожане пели третий куплет старой церковной песни: “Даже если враг нас притесняет, мы не поддадимся страху”¹⁰⁰.

Эти критические голоса черпали силу из трех источников. Первым был новый “разговор о правах”, инициированный конституцией ГДР 1968 года, которая открыто защищала свободу совести и вероисповедания. Как могло социалистическое государство навязывать военную подготовку всем ученикам, независимо от их убеждений? Кроме того, были Хельсинкские соглашения, которые ГДР с большой помпой подписала. Новая директива поставила их в безвыходную ситуацию, рассказали церковные лидеры министру по делам церкви. Как, задавался вопросом епископ Альбрехт Шёнхерр, мог он продолжать уверять церкви за рубежом, что “ГДР не готовится к войне”, если в ее школах проповедовали агрессию и ненависть? По его словам, церкви поддерживают национальную оборону. Однако новые уроки представляют собой “милитаризацию мысли”. Молодые умы могут прийти к тому, что начнут “восхвалять все военное”. Епископам также стало труднее успокаивать молодых радикалов из числа священников¹⁰¹. Наконец, было ядерное оружие, и его потенциал массового уничтожения ставил под большой вопрос социалистическую защиту “справедливой войны”. “В мире, полном оружия, – заявили протестантские церкви в своем официальном руководстве в 1978 году, – сила как средство разрешения конфликтов саморазрушительна”. Вместо этого военная безопасность требует взаимного доверия. “Мышление штампами «друзей» и «врагов» делает человека неспособным признать всеобщую ответственность за мир завтрашнего дня”¹⁰².

Это были первые признаки создания кружков мира, которые помогут свергнуть коммунизм десятилетие спустя. Однако в 1978 году режим все еще твердо держался в седле и не видел необходимости отзывать директиву. Если она и выявила критические голоса, то показала также, насколько маргинальными и легко сдерживаемыми они по-прежнему были. Например, на родительском вечере в школе в Заальфельде, в Тюрингии, протестантский епископ и его жена раскритиковали военные уроки как “пощечину” их детям. Председатель родительского комитета и директор школы быстро заставили их замолчать¹⁰³. Дело было закрыто. В маленьком городке Нешвиц в Саксонии местный пастор, органист и студент-теолог решили послать Хонеккеру совместное письмо. Они попросили его еще раз подумать, были ли новые военные уроки “действительно необходимыми”, и вместо этого рассмотреть вопрос о запрете военных игрушек в виде танков и солдатиков. В ответ на свое предложение авторы получили длинную лекцию от местных партийных боссов, которые разъяснили им природу “международной классовой борьбы и роль ГДР как проводника мира в Европе”. Все трое выразили “благодарность” за разъяснения, хотя официальные лица сомневались, что действительно переубедили их¹⁰⁴.

Влияние христианства в Восточной Германии постепенно уменьшалось, а в тех немногих местах, где церкви продолжали пользоваться авторитетом, SED могла рассчитывать на поддержку своих лидеров. Было очень мало откровенно высказывающих свои взгляды молодых пасторов, и за ними пристально следили. Всего власти получили не более 2500 писем о военном образовании – ничтожная доля по сравнению с жалобами на плохое жилье. В одной школе округа Фрайберга (Саксония) весь десятый класс объединился и отказался участвовать в военной подготовке¹⁰⁵. Однако такое открытое неповиновение случалось крайне редко. Официальные посещения выявили хорошую дисциплину почти во всех школах. Во всем округе Карл-Маркс-Штадт – регионе с почти двухмиллионным населением – только пятьдесят девять учеников отказались участвовать в уроках¹⁰⁶. Большинство скептически настроенных родителей и учеников предпочитали изображать согласие, чтобы не рисковать потерять место в университете или возможность достойного профессионального обучения.

Ключ от ада

В мае 1958 года делегация города Франкфурта-на-Майне вернулась из двухнедельной поездки в Хиросиму. Депутатов городского совета сопровождали такие общественные деятели, как Ойген Когон, автор книги “Государство СС” (Der SS-Staat, 1946) и поборник европейской интеграции. Официальные брошюры демонстрировали гражданам душераздирающие фотографии деформированных голов и крупные планы молодых девушек, умирающих от ожогов. Делегаты объяснили немцам, что их собственный опыт бомбардировок во время войны – ничто по сравнению с этим. Единственная ядерная бомба, подобная той, что была сброшена на японский город, одним ударом уничтожила бы весь Франкфурт и его 700 тысяч жителей. Брошюра называлась “Ваша жизнь под угрозой”¹⁰⁷.

Кампания Франкфурта была частью общенациональной “борьбы против ядерной смерти”, которая представляла собой одну большую волну в растущем море антивоенных демонстраций, прокатившихся по Европе и Северной Америке с 1950-х по 1980-е годы. Движение за мир предшествовало появлению глобального гражданского общества в XIX веке, и немецкие активисты продолжали черпать силы из международных связей. Председателем немецкой секции Международного объединения противников войны в 1950-х годах был Теодор Михальчев, эмигрант, который отказался проходить военную службу в Болгарии в 1920 году и перенял свою веру в ненасилие от Толстого, Ганди и британского анархиста Уильяма Годвина. В 1960-х годах немецкие активисты, как и их товарищи в других странах, ежегодно в пасхальные выходные участвовали в маршах мира, цитировали Мартина Лютера Кинга и протестовали против войны во Вьетнаме.

Что придало этим международным тенденциям такой мощный резонанс в Германии – к 1980 году ее движение за мир станет сильнейшим в Европе, – так это их взаимодействие с конкретными национальными проблемами. Ядерные боеголовки казались более опасными в географическом центре холодной войны, чем на ее окраинах. Забота о мире во всем мире также основывалась на антиамериканизме и националистических опасениях по поводу выживания немецкого Volk¹⁰⁸. Для многих немцев противодействие вооружению было проверкой того, насколько далеко они продвинулись после Гитлера и были готовы взять ответственность в свои руки и противостоять государству. Поскольку значение мира расширилось от отсутствия войны до миролюбия в более общем плане, люди задавались вопросом, что они делают для укрепления взаимного доверия и устранения причин конфликтов. Частная совесть оккупировала публичную политику.

В послевоенных немецких городах Хиросиму постоянно держали на виду. Таблички “Помните Хиросиму и Нагасаки” призывали граждан к “борьбе с ядерной смертью” в конце 1950-х годов. Хиросима была включена в память о местных бомбардировках с воздуха. В Дармштадте в 1958 году речи в годовщину бомбардировки гессенского города в сентябре 1944 года закончились предупреждением о судьбе японского города, а в Гамбурге транспаранты на массовой демонстрации напоминали об огненной буре 1943 года и предостерегали от “второй Хиросимы Гамбурга”.

Хиросиму признали чем-то большим, чем просто товарищем по несчастью, еще одной жертвой недавней войны. Это было человеческое лицо ядерной смерти, возможной в ближайшем будущем. Решающую роль в кампании сыграли фотографии и свидетельства очевидцев. В 1955 году на кинофестивале Берлинале был показан документальный фильм “Хиросима”. Несколько лет спустя в кинотеатрах прошел фильм “Schlüssel zur Hölle” (“Ключ от ада”). На художественной выставке были показаны фотографии жертв. Во время лекционного тура по Западной Германии профессор Ясуси Нишиваки из Осаки рассказал аудитории, как радиация от испытаний водородных бомб в Тихом океане нанесла ущерб здоровью и репродуктивным органам рыбаков. Немецкое отделение Международного женского союза за мир и свободу опубликовало воспоминания детей, бывших свидетелями взрыва атомной бомбы, а женские кружки читали аудитории лекции о врожденных дефектах детей, родившихся девять лет спустя. Популярный футуролог Роберт Юнгк, проведший несколько недель в Хиросиме, рассказал, что он видел, как люди, которые сегодня выглядели здоровыми, назавтра плевались кровью. В 1960 году, в годовщину бомбардировки – 6 августа, протестующие в Мангейме воздвигли пятиметровую башню, покрытую с каждой стороны фотографиями и статьями о Хиросиме¹⁰⁹.

Ненасилие стало вторым международным источником вдохновения. В Гамбурге пацифисты в течение четырнадцати дней и ночей проводили бдения на городской площади, где к ним присоединились швея Ёсико Мурато и Хаяо Симидзу, лидер студенческого союза, у которого были шрамы от взрыва. Организатором бдений был Конрад Темпель, молодой квакер и учитель начальной школы. Двумя годами ранее он переписывался с Джином Шарпом, последователем Ганди и американским пацифистом, который протестовал против призыва на военную службу во время Корейской войны и издавал в Лондоне журнал Peace News. Вместе со своей будущей женой Хельгой Темпель выпустил немецкие издания классических текстов о ненасилии Шарпа, Генри Дэвида Торо и других. На пикете к Темпелю присоединились Байард Растин, соратник Мартина Лютера Кинга, и Эйприл Картер из британской группы, организовавшей в том году первый Пасхальный марш против атомного оружия. Два года спустя за Темпелем на собственный Пасхальный марш последовала тысяча немцев – Фасия Янсен, наполовину либерийка, наполовину немка и имевшая опыт борьбы с расовой дискриминацией, спела “We Shall Overcome”, американский гимн движения за гражданские права. На второй марш собралось 9 тысяч человек. К Пасхе 1964 года их было уже около 100 тысяч.

Общей точкой отсчета были годы нацизма. Не так давно, как напомнил участникам марша университетский пастор, государство превратилось в “массового убийцу”. Отец Ганса и Софи Шолль, студентов из группы Сопротивления “Белая роза”, казненных нацистами, взывал к их памяти ради борьбы с ядерным оружием. Участники кампании в Гамбурге выразились просто: “Кто ничего не говорит, тот становится соучастником”¹¹⁰. Пунктом назначения первого Пасхального марша в 1960 году был Берген-Хоне, где НАТО недавно разместило ракеты “Честный Джон” (ракеты “земля – земля”, способные нести ядерный заряд), неподалеку от концлагеря Берген-Бельзен.

Проверка совести

На самом деле лишь немногие участники кампании были такими строгими пацифистами, как Конрад Темпель, и большинство поддерживало использование ядерной энергии в мирных целях. Шире была распространена вера в то, что в ядерный век выживание является обязанностью всех и каждого. “Кто примет атомную бомбу, тот погибнет от атомной бомбы”, – было написано на плакате бдения. В условиях демократии, по словам Темпеля, “высшей властью является совесть, а не парламентское большинство”¹¹¹. Студенты университетов пришли к аналогичному выводу. По словам студентов Гейдельберга, когда государство включало массовое уничтожение в свою политическую концепцию, оно ставило под угрозу свободу совести своих граждан и расшатывало “этические основы общества”. Протестующие любили цитировать фразу драматурга Герхарта Гауптмана: “Единственный человек – это этический человек”.

Свобода совести была одним из основных законов Конституции, но в отличие от других свобод было неясно, что именно так важно защищать. Как отметил в 1965 году Никлас Луман, юрист, ставший социологом, к совести относились как к чему-то “внутреннему”, очень личному и даже тайному, выражавшему себя только в действии. Поскольку она больше не ограничивалась религиозным сознанием – как это было еще в веймарские годы, – ее сущность была настолько субъективной, что ее оказалось трудно определить. Если принципом было “каждому – своя совесть”, то почему бы просто не предоставить совесть самой себе? Решение Лумана заключалось в том, чтобы вывернуть проблему наизнанку. Совесть, утверждал он, “это не голос, а функция”. Она работала как амортизатор, позволяющий человеку преодолевать все сложности современного общества и при этом сохранять свою индивидуальность во времени. Таким образом, общество могло функционировать гладко, даже несмотря на то, что оно принуждало людей к различным социальным ролям. Совесть была психологическим поиском “формулы жизни”, которая связывала прошлое, настоящее и будущее. Однако, согласно Луману, ее роль неуклонно сокращалась, во-первых, потому что истина была разделена между законом, наукой и религией, а во-вторых, потому что все больше и больше забот делегировалось другим правилам и институтам. Продавец не чувствовал личной ответственности за продажу другому вещи, которую тот не мог себе позволить. Вместе с делегированием приходило и оправдание. Именно поэтому нацисты смогли убить так много людей, отмечал Луман. За исключением нескольких физиков-ядерщиков, писал он, большинство людей смогли устроиться так, чтобы не беспокоить свою совесть. Жизнь превратилась бы в хаос, если бы люди начали перекладывать последствия своих действий на свою совесть¹¹².

Однако именно так и поступало все большее число немцев. Они пришли к выводу, что мир и выживание человечества зависят лично от них. Частное сознание расширилось и взяло на себя ответственность за глобальные последствия. Что стояло за этой замечательной сменой ролей? Одна из причин заключалась в том, что религия и наука пережили свой кризис морального авторитета. Вместо того, чтобы давать нравственное руководство беспокойным душам, епископы, как и ученые, высказывали собственные сомнения по поводу ядерного оружия. Делегирование застопорилось и пошло вспять.

Карл Фридрих фон Вайцзеккер работал над военным потенциалом деления атомного ядра в нацистской Германии. Он стал одним из выдающихся физиков, возглавивших борьбу против ядерного вооружения. Он не возражал против обычного оружия, но атомное оружие было для него не его продолжением (как для Аденауэра), а принципиально иной вещью. Он предупреждал, что человек рискует оказаться рабом технологий. Если отказываться от технологий было бы ошибкой, говорил Вайцзеккер студентам, то столь же неправильно пытаться сделать все, что возможно технически. Страх перед ядерной эскалацией приводил к более общему беспокойству по поводу американизации и современности, которое в немецком движении за мир было особенно острым. Вайцзеккер подчеркивал, что не осуждает американских ученых, создавших первую бомбу; они боролись за свободу. Но он критиковал американцев за то, что они всегда выбирают то, что кажется самым простым путем. Помимо прекращения атомных испытаний, Вайцзеккер призывал к новой “этике в технологическую эпоху”. Людям необходимо “учиться оставаться людьми, а в решающие моменты – учиться становиться людьми”, говорил он. К 1970 году, проанализировав большое количество военных сценариев, Вайцзеккер предупредил, что для предотвращения войны в будущем больше нельзя рассчитывать на сдерживание. Граждане, а также ученые должны взять ответственность на себя. Ядерная война висела над их головами, как дамоклов меч, писал он. Будет ли она висеть на тонкой нитке или на прочной веревке, зависело от политического сознания и действий людей¹¹³.

Со времен Лютера протестантская церковь была послушной сторонницей государства. Христианам приходится жить в условиях конфликта и признавать власть государства и его монополию на насилие там, где это необходимо. Ядерное оружие разрушило четкое разделение на личную совесть и общественный долг. Некоторые протестанты настаивали на том, что атомное оружие является законным средством сдерживания врага или даже борьбы с ним – “справедливой войны”. По их словам, важен не мир любой ценой, а “мир в свободе”, и ядерное оружие помогало обеспечить его, удерживая коммунизм под контролем. “Лучше быть мертвым, чем красным”, или, как любили говорить более культурные люди, цитируя поэта Фридриха Шиллера, “жизнь не высшее из благ”¹¹⁴.

Другие, однако, осуждали ядерное оружие как греховное и несовместимое с христианской этикой войны. Идея оборонительной или превентивной войны была бессмысленной в системе контрударов и коллективного самоубийства. Атомное оружие всех сделало убийцами, сказал теолог Хельмут Гольвитцер, потому что для его создания требовалась “убийственная этика”. Вся жизнь принадлежит Богу, говорил своим слушателям Нимёллер, и потому было бы кощунством со стороны людей заявлять о своем праве решать вопросы жизни и смерти человечества. Гитлер был “первоклассником по сравнению со своими преемниками”, располагающими атомным оружием. Тем, кто цитирует Шиллера, добавил он для верности, следует делать это полностью: “…но величайшее из зол – вина”. Если они не выступят против ядерного оружия, это сделает их соучастниками массовых убийств.

Перед лицом этих полярных крайностей церковные лидеры предпочли единство последовательности. Синод в 1958 году постановил, что размещение (американского) ядерного оружия считается христианским стремлением к миру, но то же самое можно сказать и об отказе от оружия. Как выразились протестантские церкви десятилетием позже в запоминающейся формуле, они поддержали тех, кто “служит миру с оружием и без него”. Пасторы давали советы как солдатам, так и лицам, отказывающимся от военной службы по убеждениям. В конечном счете им предстояло решить, в каком направлении ведет их собственная совесть¹¹⁵.

Антикоммунизм сделал католическую церковь изначально решительным сторонником перевооружения. Но и здесь ядерное оружие заставило пересмотреть вековые учения. В 1963 году в ответ на кубинский ракетный кризис Папа Иоанн XXIII написал энциклику “Pacem in Terris” (“Мир на земле”), в которой призвал положить конец гонке вооружений. В ходе Второго Ватиканского собора критика привела к более широкой переоценке сущности мира. Завершенная его преемником папой Павлом VI в 1965 году, пастырская конституция “Gaudium et spes” (“Радость и надежда”) определяла мир уже не негативно, как отсутствие войны, а позитивно, как содействие миролюбию и гармонии. Военный конфликт был рябью на поверхности. Его фундаментальные причины лежали в нищете, отсталости и ненависти – “структурном насилии”, как его стали называть в следующем десятилетии¹¹⁶. Мир стал символом человеческого процветания и все больше распространялся на все разумные существа¹¹⁷. Стремление к миру больше не могло делегироваться правительствам и армиям. Мир выражал любовь к “ближнему” и способность решать проблемы без насилия. Отсюда миролюбие распространялось на общество и мир в целом.

Минимизация конфликтов становилась делом каждого. К 1966 году у немецких католиков появился собственный прогрессивный аналитический центр, “Круг Бенсбергера”, который, подобно их собратьям-протестантам, давал советы лицам, отказывающимся от военной службы по убеждениям. Укоренялась новая этика личной ответственности¹¹⁸.

Лучше активный, чем радиоактивный

Движение за мир часто помещают под вывеской “Новые социальные движения” наряду с феминистками, экологами и борцами за права геев, получившими известность в конце 1960-х годов, что вызывает образы длинноволосых студентов и молодых специалистов из нового среднего класса. На самом же деле именно способность движения за мир обращаться как к старым, так и к новым обеспечила его силу. Уже в 1950-х годах, когда им еще руководили SPD и профсоюзы, его база выходила далеко за пределы среды рабочего класса. Борьбу против перевооружения поддерживали домохозяйки и пенсионеры, врачи и актеры, а также молодежь из рабочего класса в социалистических группах Falken (“Соколы”) и Naturfreunde (“Друзья природы”). Во Франкфурте в мае 1957 года дизайнер собрал более 3 тысяч подписей среди домохозяек, ремесленников, учителей и студентов против ядерного оружия. Помимо радикальной молодежи там были и респектабельные матроны Западногерманского женского движения за мир (WFFB), основанного в 1951 году, – его почетным президентом стала принцесса Ольга цур Липпе.

После того, как SPD дистанцировалась от протестов в 1959 году, чтобы избежать обвинений в сотрудничестве с пятой колонной Москвы, движение за мир переросло во внепарламентскую оппозицию (Ausserparlamentarische Opposition, APO) и повернуло влево. Участниками Пасхальных маршей были не только молодые радикалы. В 1963 году, например, в число сторонников инициативы входили семидесятидвухлетняя бабушка и квакер, книготорговцы, почтовые работники и молодые клерки. Маршировали целые семьи¹¹⁹. Отец пропавшего летчика-истребителя, которого мы встречали раньше, врач на пенсии, присоединился к группе противников ядерного оружия в 1966 году¹²⁰. В следующем году кампания за разоружение могла рассчитывать на участие юристов, священников и инженеров, а также преподавателей университетов, студентов и профсоюзных деятелей. Среди ее сторонников были Бёлль, Нимёллер и Юрген Хабермас, а также дирижер Ханс-Иоахим Вундерлих и звезда немецкого киноэкрана Лиль Даговер. В 1920 году она сыграла в классическом немом фильме “Кабинет доктора Калигари” и при нацистах продолжала пользоваться большим спросом. В 1943 году она развлекала войска на Восточном фронте. Двадцать пять лет спустя Даговер выступила вместе с Нимёллером, чтобы привлечь внимание к благотворительному “синглу” вьетнамских народных песен, выпущенному для сбора средств для больниц и помощи Северному Вьетнаму¹²¹.

Гонка вооружений разделила не только разные поколения, но и ровесников. В 1965 году молодой человек левых взглядов ходил от двери к двери в своем районе в Гамбурге, где жили представители низшего среднего класса, чтобы собрать подписи в поддержку разоружения. Он сообщил о своих трудностях комитету Пасхального марша. Некоторые обзывали его “коммунистической свиньей” и хлопали дверью перед его носом. Другие обещали вызвать полицию. В местной пивной он напомнил всем о бомбардировках 1943 года. “Это было двадцать лет назад!” – кричали в ответ молодые люди. Когда он попытался объяснить им, что именно поэтому им нужно вести кампанию против войны во Вьетнаме, чтобы предотвратить ее повторение, “хулиганы” (Halbstarken) ответили, что “самые большие убийцы” живут в ГДР. Один из них схватил молодого человека за куртку и попытался ударить по лицу. Тот выбежал, разбив стеклянную дверь, а двое “гангстеров” преследовали его по горячим следам. Его спасли люди в проезжающей мимо машине¹²².

Пасхальные марши стали историческим мостом между антиядерными протестами 1950-х годов и движением за мир 1970-х и 1980-х годов. Некоторые из активистов более позднего времени ходили на первые акции протеста в 1960-х годах вместе с родителями. Новым в Пасхальных маршах была их низовая политическая философия. Лозунгом первого Пасхального марша было “Верьте в силу личности”. Это было движение снизу вверх, без членства, выборных должностных лиц и партийных программ. Группы дискутировали, пока не достигали консенсуса¹²³.

Открытая атмосфера побуждала протестующих проявлять творческий подход. Политика была наполнена яркими красками и весельем, что было ближе к карнавалу. Помимо музыки, маршей и запоминающихся лозунгов – “Лучше быть активным сегодня, чем радиоактивным завтра!” – присутствовали уличный театр и юмор висельника. В Гессене в 1965 году активисты организовали акцию “Народный гроб”, которая высмеивала недавно принятый закон о чрезвычайном положении с его статьями о гражданской обороне и убежищах от радиоактивных осадков. С помощью листовок и плакатов участники рекламировали предполагаемый новый федеральный закон, который гарантировал “каждому гражданину гроб”. В сонном городке Оберурзель (Гессен) они выставили модели Народного гроба трех типов, которые были изготовлены из картона и выкрашены в черный цвет. Людям, предпочитающим кремацию, были предоставлены альтернативные варианты. Боясь не успеть на раздачу, некоторые жители попытались заказать гроб немедленно. Они хотели знать, покрываются ли гробы социальными пособиями¹²⁴.

У участников Пасхального марша не было единого политического видения. Их свел вместе страх, и в этом была их сила и одновременно слабость. Страх перед ядерной войной усиливался благодаря трем взаимодополняющим источникам. Во-первых, существовал страх перед авторитарным, даже неофашистским возрождением. Законы о чрезвычайном положении были постоянной темой дебатов с 1958 года и в итоге были приняты в 1968 году, после того как Курт Кизингер из CDU сформировал большую коалицию с SPD Брандта. Законы давали правительству широкие полномочия в чрезвычайных ситуациях: от гражданской обороны и цензуры до ареста без причины и ограничения свободы человека в выборе профессии (что нарушало конституцию). То, что авторитаризм порождает войну, издавна было основным принципом радикальной мысли. “Наше «нет» бомбе – это «да» демократии” – таков был лозунг номер один участников Пасхального марша¹²⁵.

Во-вторых, был Вьетнам. Ужасающие картины агрессии США подрывали ощущение советской угрозы, которая использовалась для оправдания ядерного сдерживания; в 1962 году 63 % немцев считали, что коммунистическая угроза очень велика, а к 1971 году их число снизилось до 39 %¹²⁶. Вьетнам обеспечил движения за мир по всей Европе общей целью, но она имела особое значение в стране, ответственной за холокост. Американские войска прибыли во Вьетнам в 1964 году, когда во Франкфурте предстали перед судом двадцать два человека из числа персонала Аушвица среднего и низшего ранга (шестерых приговорили к пожизненному заключению за убийство, еще десять – к заключению сроком от трех до четырнадцати лет за соучастие). Для протестующих было очевидным, что Аушвиц и Вьетнам имеют много общего. Фотографии оттуда регулярно публиковались рядом, а американские президенты изображались со свастикой. “Тот, кто сегодня отождествляет себя с Вьетнамом, может с таким же успехом отождествиться с Аушвицем”, – заявил на демонстрации в 1967 году секретарь молодежного профсоюза¹²⁷. Как объясняла местная газета, война во Вьетнаме была опасным признаком “морального извращения”, показывающим, насколько легко людям относиться к другим как к “недостойным жизни” (lebensunwert), что помещало Вьетнамскую войну в традицию нацистской евгеники и геноцида. Участники Пасхального марша проводили демонстрации и базары солидарности; дети собирали игрушки и цветные ручки для детей Северного Вьетнама. Две девочки, пережившие печально известную резню, которую американцы устроили в деревне Сонгми (Милай) в 1968 году, посетили Германию во время своего европейского турне в феврале 1970-го¹²⁸.

Наконец, имело место насилие в более широком смысле. Вместе с его пониманием росла и актуальность мира. Новое папское определение мира стало шагом в более широкой переоценке, которая вывела насилие за пределы физического проявления к его социальным, экономическим и психологическим формам. Протестантский защитник лагерей мира так объяснял новое видение в 1970 году. Мир, по его словам, является высшей формой человеческого бытия. Чтобы достичь этого, необходимы как внутренние, так и международные изменения. Людям необходимо научиться справедливости и примирению в своей жизни, но для этого им также необходимо признать структурные источники насилия. Индустриальное общество было отмечено “скрытой агрессией”. Запад страдал от “тайной экзистенциальной тревоги (Angst)”, возникшей из-за глубокого беспокойства по поводу технологий и прогресса, а также разрушения семьи и сообщества. Признаки агрессии были повсюду: беспорядки, жестокость полиции, спорт, кино – даже агрессивное вождение на автобане. Другие современники добавили в список сексуальное насилие, насилие в школах и семьях и агрессивное сочетание рекламы и шоппинга (Konsumterror)¹²⁹.

Попытки превратить “внепарламентскую оппозицию” в силу внутри парламента с треском провалились. На выборах 1969 года Немецкий союз мира вступил в союз с Коммунистической партией и получил всего 0,6 % голосов. Вилли Брандт в том году стал победителем и сформировал коалиционное правительство вместе с либералами. Новая мирная партия не сумела также остановить гонку ядерных вооружений; количество боеголовок сократилось только в конце 1980-х годов, когда Советским Союзом правил Михаил Горбачев.

Однако долгосрочное влияние движения за мир на политическую культуру было глубоким, и не только для будущей Партии зеленых. Гражданский менталитет и активизм изменились, что продемонстрировала следующая серия общественных волнений – массовые демонстрации против размещения крылатых ракет с ядерными боеголовками НАТО в начале 1980-х годов. В 1980 году форум в Крефельде (Северный Рейн-Вестфалия) опубликовал обращение, призывающее федеральное правительство отказаться от поддержки размещения ракет и вместо этого настаивать на разоружении. Обращение предупреждало о “ядерной смерти”, перекликаясь с лозунгом предыдущих протестов, а в число организаторов входили ветеран общественных кампаний Нимёллер, а также молодая Петра Келли, которая ранее в том же году помогла основать Партию зеленых. К 1983 году обращение подписали более 4 миллионов граждан. Несколько сотен тысяч человек выстроились в 108-километровую цепочку от Штутгарта до Ной-Ульма. Города, компании и сообщества принимали мирные инициативы. Районы объявляли себя безъядерными зонами. Католическая молодежь устраивала бдения перед американским и советским посольствами, призывая к разоружению. В провинциальном Ильцене в Нижней Саксонии хиппи и прочие горожане вместе смотрели фильмы о Нагасаки. Жители соседнего Тоштедта организовали в своем маленьком городке Неделю мира и собрали 1425 немецких марок на проект развития в Сомали – на 200 марок больше, чем Бонн тратил каждую секунду на оборону, отмечали они. Парадоксальным образом именно церкви, которые официально продолжали придерживаться позиции “да и нет”, в итоге оказались в выигрыше от новой политики совести. После десятилетий постоянной убыли прихожан миллионы людей устремились в церковные кружки мира и чайные в поисках ответов от Господа Мира. Некоторые церковные съезды привлекали больше людей, чем концерты Rolling Stones. Для католической, как и для протестантской молодежи, мир теперь был прочно связан со справедливостью во всем мире и в их собственной жизни¹³⁰.

Этика ответственности

Политических лидеров особенно раздражало множество христиан, которые обращались к Нагорной проповеди за политическим руководством: “Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими… кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую… любите врагов ваших… во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними” (Мф. 5:1–7:12). 19 апреля 1981 года, во время официального открытия собора Святого Петра в Бремене, президент Карл Карстенс раскритиковал священников за злоупотребление своим духовным положением в политических целях; Карстенс служил настоятелем этого собора после войны. Будучи набожным протестантом, он категорически отвергал идею о том, что политика ядерного сдерживания правительства является нарушением Нагорной проповеди. Наоборот, министры несли свою общественную ответственность, защищая граждан от опасности, сказал он¹³¹. К этому публичному конфликту присоединился также канцлер Гельмут Шмидт. Применять заветы Иисуса к внешней политике было бы совершенно наивно, сказал он: это привело бы к тому, что Советы стояли бы на Рейне и на Крите, а не только на Эльбе. В 1958 году, будучи молодым депутатом, он предупреждал парламент в совсем другом тоне, что принятие ядерного оружия однажды будут считать настолько же судьбоносным, как Закон о чрезвычайных полномочиях 1933 года, который дал Гитлеру право издавать законы по своему желанию. Теперь Шмидт прибегал к Максу Веберу, чтобы провести четкую грань между частной этикой убеждения и публичной этикой ответственности. Верующие должны придерживаться первой и оставить политикам вторую¹³².

Эти два заявления вызвали бурю протестов. Так говорили диктаторы, писал Генрих Альбертц, популярный пастор и бывший мэр Берлина. Нагорная проповедь была не просто “правилом жизни для психов и мечтателей”. Духовный призыв к миру потерял бы свою убедительность, если бы ограничивался частной жизнью. Христианские группы писали открытые письма канцлеру, защищая Нагорную проповедь как реалистичную основу политических действий и обещая противостоять вооружению¹³³. Следование своей совести не сделало их врагами конституции, заявляли они. В Вольфсбурге (Нижняя Саксония) группа протестантов опубликовала буклет “Нет «перевооружению»”. Спрос на него был настолько велик, что к концу года было напечатано 100 тысяч экземпляров. Протестанты нападали на правительство за попытку монополизировать вопрос обороны и заклеймить критиков как “коммунистов”. “Не так давно, – предупреждали они, – немцы устроили охоту на ведьм против «евреев», «коммунистов», «цыган», которая закончилась газовыми камерами”. По их словам, христианская этика не была частным делом. Человека нельзя разделить на прихожанина с одной стороны и гражданина – с другой. Эти протестанты также цитировали Вебера, но доказывали, что этика совести и этика ответственности были “не абсолютными противоположностями, а частями целого, которые только вместе составляют настоящего человека”. Им казалось, что “люди в движении за мир думают о своей ответственности и последствиях своих действий больше, чем те, кто находится на «ответственных» должностях и призван заботиться о нашем выживании”. Нагорная проповедь была Realpolitik, потому что, предложив людям сделать первый шаг, она освободила их от ненависти и способствовала доверию¹³⁴. В своем пастырском письме в 1983 году католические епископы аналогичным образом призвали к более широкому диалогу и рассмотрению того, как слова Иисуса могут быть применены к обществу и политике. Девизом их конференции был красноречивый лозунг “Справедливость создает мир”¹³⁵. Несколько сотен тысяч читателей обратились к “Frieden ist möglich” (“Мир возможен”), бестселлеру журналиста Франца Альта, одновременно католику и члену CDU, который описывал свой личный путь к Нагорной проповеди.

Природа протестов такова, что они бросают вызов власти, но не удерживают ее. Гельмут Коль сверг Шмидта в 1982 году, выразив вотум недоверия, а год спустя выиграл выборы c CDU/CSU, набрав 49 % голосов. Многие сотни тысяч немцев могли бы поддержать разоружение, но еще больше граждан проголосовали за Коля и, как следствие, за крылатые ракеты. Сам Коль любил цитировать слова Бисмарка о том, что с помощью Нагорной проповеди править невозможно. Набирало силу также консервативное молодежное движение, а не только альтернатива ему, и в немалой степени именно эта волна привела Коля к власти. Junge Union организовал клубы в школах и удвоил количество своих членов за десятилетие после 1968 года; к тому времени, когда Коль пришел к власти, в движении состояла четверть миллиона человек, что было беспрецедентным в европейских масштабах. Молодые консерваторы начали призывать к солидарности с “третьим миром” и ставить под сомнение неограниченный рост, но в вопросах обороны христианская солидарность переросла в поддержку решения НАТО, которое планировало разместить в Германии ракеты средней дальности, чтобы восстановить ядерный баланс сил и подтолкнуть Советский Союз к разоружению.

Католических пацифистов встречали подозрением и откровенным сопротивлением. На идиллических берегах баварского Аммерзее студенты хотели организовать мирный пост вместе с Pax Christi, международным католическим движением за мир. В местной церкви им сказали, что общественный центр открыт только для молитвы и размышления. В Райнберге, на нижнем Рейне, участники Пасхального марша в 1985 году буквально стояли перед закрытыми дверями. Декан счел сторонников движения за мир настроенными слишком антиамерикански и отказал в использовании приходского центра. Возле Райнберга была размещена база армии США, и община ценила то, что они защищают “наши свободы”. Пацифистам декан процитировал Мао: “Политическая власть исходит из ствола винтовки”¹³⁶.

CDU также мог рассчитывать на многих женщин, которые боялись коммунистов больше, чем ракет;!••••••••••••••••! В рассказе, написанном для женских клубов в 1983 году, депутат Урсула Бенедикс-Энглер описала вечеринку в саду, превратившуюся в дебаты о мире. Несколько гостей носят стикеры с призывом к миру и уверяют друг друга в необходимости мира любой ценой, пока не приходит фрау Клар и не рассказывает им о своем личном опыте “коричневой” и “красной” диктатуры. Она знает, насколько драгоценна свобода не только для них самих, но и для всех тех, кто был помещен в ГУЛАГ из-за своей веры в запад. США, продолжает фрау Клар, никогда не начинали завоевательных войн, это делал только СССР. История показала, что пацифизм терпит неудачу. Хозяйка дома Сабина, ее подруга, хочет знать: как она может говорить такие вещи, будучи христианкой, верящей в Нагорную проповедь? Она действительно христианка, объясняет фрау Клар, но это ее личная вера, и она не применима к вопросам, в которых мы несем ответственность за других. В движении за мир полно коммунистических кукловодов, предупреждает она. Истории придавал достоверность личный опыт самой Бенедикс-Энглер, молодой зенитчицы, оказавшейся в Богемии в марте 1945 года и два года спустя бежавшей из советской зоны на запад¹³⁷.

Это вымышленное барбекю отличалось от сцен, имевших место в Мутлангене утром 1 сентября 1983 года – в сорок четвертую годовщину нападения Германии на Польшу, – когда тысяча человек собралась возле армейского склада в ожидании прибытия ракет “Першинг-2”. Вахтовыми шестичасовыми сменами они три дня сидели перед входом. В итоге их обвиняли в Nötigung (принуждении).

Ненасильственная блокада стала кульминацией предыдущих мирных кампаний – их идей, действий и заметных участников. Помимо Альбертца, Келли и больного Бёлля, ныне лауреата Нобелевской премии по литературе, там была Инге Айхер-Шолль, старшая сестра Ганса и Софи из группы Сопротивления “Белая роза”. Ведущим организатором был Клаус Вак, чье противостояние ядерному оружию привело его от SPD и профсоюзов в 1950-х годах к участникам Пасхального марша и внепарламентской оппозиции в 1960-х. Как и он, его жена Ханне, секретарша, происходила из рабочего класса и была членом молодежной секции социалистической организации Naturfreunde. Как она рассказывала на суде по обвинению в принуждении, фильмы о Хиросиме и концентрационных лагерях (“Ночь и туман”) произвели на нее глубокое впечатление. В составе молодежной группы она посетила Аушвиц. В 1960-х годах она и ее муж блокировали советское посольство в знак протеста против ядерных испытаний и остановили движение транспорта, демонстрируя поддержку Вьетнама. Судье Ханне процитировала слова Ганди: “Нет пути к миру, мир – это путь”. Она практиковала это в своей семье: никогда не била своих детей, проблемы всегда решались “полюбовно и по обоюдному согласию”.

Ханне Вак принадлежала новому поколению, выросшему после нацистов; она родилась в 1940 году. Для Меты Ламбертц, которая была на четыре года старше, мир был тем, чему надо учиться и что пришло поздно в ее жизнь. Она была из старшего поколения учителей, призналась она суду, для которого было естественно прибегать к “случайным оплеухам”. “Я аполитичный человек, склонный слепо доверять власти”. Именно декларация Экуменического совета церквей в 1981 году и гонка вооружений разбудили ее. Мета чувствовала, что ей нужно что-то делать, особенно в свете соучастия людей при нацистах. Она присоединилась к бойкоту южноафриканских товаров. Она также осознавала, что как налогоплательщик замешана в наращивании вооружений: “Я не могу оставить это политикам; я должна вмешаться”. Она начала с того, что вычла 5,72 немецких марки из своего автомобильного налога – один пфенниг за “Першинг-2” или крылатую ракету.

Гюнтер Фукс был санитаром, родившимся в 1960 году. Вооружение следует рассматривать в контексте глобальной бедности, заявил он суду. С помощью экономической политики Западной Германии и экспорта оружия “мы помогаем стабилизировать эксплуататорские режимы, которые относятся к человечеству с презрением”. Даже если ни один “Першинг” не был выпущен, он уже убивает бедняков. На плакатах того времени были изображены ракеты рядом с бутылочками детского питания: “Оружие убивает – каждый день”.

Блокада также привлекла пожилых людей, таких как Хельга Айнзельне, высокопоставленная государственная служащая на пенсии. Ей было тринадцать, когда Гитлер пришел к власти. “Я принадлежу поколению, которое так и не смирилось с тем фактом, что не село на рельсы, когда [военные] поезда начали ходить в Рейнскую область в 1934 году, в Австрию в 1938-м и в Польшу в 1939-м”. Самым возрастным обвиняемым был родившийся в 1917 году Фриц Хартнагель, который был женихом Софи Шолль и после войны женился на ее сестре Элизабет. Сталинград превратил молодого офицера в ярого сторонника сопротивления войне. Так получилось, что он тоже был судьей, недавно вышедшим на пенсию, и он был возмущен криминализацией ненасильственных протестов.

В период с 1983 по 1985 год более тысячи протестующих получили судимость (Vorstrafe). Айхер-Шолль и несколько других упомянутых выше обвиняемых были вынуждены заплатить штраф, а еще двести человек отправились на пару недель в тюрьму – судьи и прокуроры, использовавшие свои официальные должности для публичной поддержки протестов, были привлечены к дисциплинарной ответственности. В этом состояла горькая ирония. На протяжении целого поколения движение за мир расширяло определение насилия. Теперь государство использовало это против них. Эти решения будут отменены Конституционным судом в 1995 году¹³⁸.

“Мечи на орала”

В Западной Германии движение за мир заклеймили как коммунистического троянского коня. Однако история пошла в противоположном направлении: движение за мир способствовало падению ГДР.

28 января 1982 года, всего через год после “Krefeld Appell” по ядерному разоружению, пастор Райнер Эппельман и диссидент Роберт Хавеман сделали то же самое в Восточном Берлине. “Berlin Appell” отразил многие из уже высказанных опасений. Утверждалось, что для того, чтобы получить шанс на выживание, Европе необходимо стать зоной, свободной от ядерного оружия. Деньги лучше потратить на голодающих в “третьем мире”, чем на ракеты массового поражения. Государство должно разрешить мирную гражданскую службу в качестве альтернативы военной. Также цитировалась Нагорная проповедь Иисуса.

Большая разница заключалась в том, что в Восточной Германии подобные идеи наносили удар по одному из ключевых самоподдерживающихся мифов социалистического режима. С точки зрения власти, как мы видели, только SED могла гарантировать мир, построив социализм и защищая страну от капиталистическо-империалистического врага. Теперь некоторые пасторы и диссиденты заявляли, что оборонная политика SED угрожает массовым самоубийством, и призывали к “миру без оружия”. Ядерное оружие, утверждали они, сделало мышление в терминах “друзья vs. враги” устаревшим. На смену ненависти и антагонизму должен прийти диалог. Как и их западные собратья, активисты в ГДР призывали к терпимости, свободе выражения мнений и поддержке “спонтанных деклараций воли к миру”. Они хотели демилитаризовать повседневную жизнь, запретить игрушечных солдатиков и положить конец военной подготовке в школах. Вдобавок ко всему они обращались за поддержкой к “общественности”: “Блаженны миротворцы”¹³⁹.

Церкви в ГДР уже однажды бросили вызов мышлению “друзья vs. враги” в ядерный век, в 1965 году, в листовке для внутреннего распространения, где они представляли тех, кто отказывался носить оружие, как более ясное свидетельство мира, предложенного Господом, чем те, кто это оружие носил. В то время церковные лидеры быстро поддались давлению со стороны режима. Ситуация в начале 1980-х годов была более благоприятной, поскольку совместно действовали два фактора: всплеск молодежных кружков мира внутри страны и экуменическая поддержка из-за границы. Идея “десяти дней мира” возникла у Экуменического молодежного совета в Европе в 1979 году – под “десятью днями” подразумевались десять дней перед Днем покаяния и молитвы в ноябре. В следующем году инициатива была принята протестантскими молодежными организациями ГДР и получила собственный импульс.

Тем, чем символ мира был для борцов за ядерное разоружение на Западе, в ГДР стал лозунг “Мечи на орала”. Эти слова взяты из Ветхого Завета (Михей 4:3) и относятся к образу человека, перековывающего меч на лемех, – его изображала скульптура Евгения Вучетича, которую Советский Союз подарил Организации Объединенных Наций в 1959 году. Символ был выбран молодежным пастором Саксонии, который напечатал 100 тысяч закладок в местной фирме по печати на текстиле. Поскольку они были напечатаны на флисе, а не на бумаге, лицензия не требовалась. Творческая молодежь вырезала лозунг и носила в качестве бейджей на пальто. За вторым тиражом закладок последовала повестка в суд. К тому времени, когда весной 1982 года сотрудники Штази посетили типографию и конфисковали форму для печати, эти бейджи уже превратились в заметный общественный знак. Во Франкфурте-на-Одере около пятидесяти учеников пришли в школу с ними. Половину вынудили бейджи снять, другая половина отказалась. Полиция выводила подростков-нарушителей с футбольных полей, а в некоторых случаях и арестовывала. В Дрездене, одном из очагов инакомыслия, почти триста учеников продолжали носить бейджи вопреки требованиям директоров школ и FDJ. Другие снимали свои под угрозой исключения, только чтобы приколоть на их место кусок белой ткани.

В своем отчете окружной чиновник, ответственный за церковные вопросы и сам бывший пастором, указал церковнослужителям на опасность жесткого запугивания. На родительских вечерах учителей критиковали за то, что они угрожают детям вместо того, чтобы урезонить их. Хуже того, писал он, режим утратил то небольшое доверие, которое к нему питали студенты, внезапно оказавшиеся в одной группе с врагами государства. Результатом стали лицемерие и страх. Чиновник привел в качестве примера случай с двумя подростками, которых директор школы унижал до тех пор, пока те не удалили и белую ткань. В итоге “такое образование” оказалось контрпродуктивным. Два мальчика “ушли, чувствуя себя победителями… а директор школы ощущал себя морально-педагогическим неудачником – и я вынужден с ними согласиться”¹⁴⁰.

Эти молодые восточные немцы не были детьми нескольких пасторов. В конце 1970-х годов стали развиваться программы “открытой молодежи”, которые превратили церкви в одно из немногих безопасных мест, где атеисты и христиане могли выражать свои надежды и страхи. Недели евангелической молодежи в Потсдаме в 1979 году собрали 4 тысячи человек. Кружки мира стали заменой публичной сферы, которая, в свою очередь, служила прикрытием для защитников окружающей среды и других диссидентов. Граждане Восточной Германии подписывали частные пакты о ненападении со своими западногерманскими сверстниками и обменивались рождественскими письмами, чтобы оказать друг другу моральную поддержку.

Основные узлы этой сети находились в крупных городах. Весной 1982 года, например, в церкви в Альт-Панкове в Восточном Берлине прошел молодежный вечер. Он начался в 22:00 с часа песен, за которым последовала проповедь, шествие со свечами в полночь и широкая групповая дискуссия, а затем – рок-музыка. Штази наблюдала и слушала. В эту ночь мир и перевооружение были связаны с изгнанием Вольфа Бирмана, репрессиями профсоюза Solidarność в Польше несколькими месяцами ранее и подавлением молодежи в целом. Подобные мероприятия состоялись той ночью и в нескольких других церквях. У Сионскирхе в Восточном Берлине была собственная подпольная библиотека и мимеографированные листовки. Однако ответвления движения проникли даже в провинцию, где молодежные группы привлекали учеников и молодых фермеров, а также студентов. В деревне Гроссеннерсдорф, расположенной недалеко от чешской и польской границ, был свой кружок мира, и летом 1983 года в память о Хиросиме там был организован трехдневный “пост мира”. Штази регулярно срывала такие мероприятия, но предотвратить их совсем не могла¹⁴¹.

Пребывание в меньшинстве было для этих групп источником силы. Они гордились тем, что сумели разглядеть доминирующее потребительское мышление и его пренебрежение к окружающей среде. Многие надеялись реформировать социализм, а не уничтожить его. Тем не менее, выступая за самоопределение и повышая осведомленность о социальных проблемах, глубокое понимание мира бросило вызов самим основам диктатуры SED. “Что для нас значит мир?” – спросило мирное сообщество в Йене и ответило: “Жить в свободной ответственности в сообществе друг с другом”. Где было место партии в этом видении? Ненасильственное разрешение конфликтов принесет справедливость и восстановит гармонию с миром природы. Поддержка мира включала “активное противостояние личным и социальным ситуациям”, вступление в диалог и открытость новым способам чувств и мышления. Группы мира ездили и разыгрывали пророчество Михея в кукольных представлениях и заботились об инвалидах. Мир – это не абстрактные разговоры, напомнили участникам Дрезденской недели мира в 1981 году. Он включает в себя помощь людям, страдающим от болезней и изоляции, путем чистки их печей и ремонта крыш. Членам сообщества нужно понимать людские нужды и проблемы. Новые решения могли появиться только через диалог¹⁴². Фактически организаторы говорили, что SED не всегда знает, как лучше.

Неудивительно, что режиму это не понравилось. Вплоть до падения стены диалог осуждался как заговор империалистического врага. Боевые группы рабочего класса учили отделять “реакционные круги церкви” от ядра нарушителей спокойствия, чтобы помешать им мобилизовать “негативные вражеские силы, преступников, декадентов и социально отверженные группы”, как это называется на языке, напоминающем нацистский¹⁴³. Режим в 1989 году свергло не движение за мир, но оно создало альтернативное пространство и стиль политики, которые позволили сделать это.

Солдаты с лопатами

Одной из самых глубоких сфер конфликта между индивидуальным сознанием и общественными обязательствами в современную эпоху является военная служба. Напряженность – неизбежный результат параллельного распространения воинской повинности, с одной стороны, и расширения свободы совести – с другой. Должны ли люди иметь право отказаться от ношения оружия и участия в национальной обороне? Если да, то на каком основании? И как отличить святых от трусов?

С этими вопросами пришлось столкнуться всем современным обществам, но их ответы сильно различались. Религиозные секты, такие как квакеры и меннониты, в некоторых странах уже в XVIII веке получили освобождение от военной службы. Тотальная война и последовавшая за ней обязательная военная служба сделали отказников по убеждениям проблемой национального значения. Великобритания признала право отказаться от ношения оружия, когда ввела воинскую повинность в 1916 году, как и Нидерланды годом позже. В следующем десятилетии все страны Северной Европы разрешили ту или иную форму гражданской службы. Франция, напротив, легализовала отказ от военной службы по убеждениям только в 1963 году, Италия и Испания – в 1972 и 1976 годах, а Швейцария – в 1996-м. Социалистические страны определяли свою военную службу как мирную и, следовательно, не могли признать возможность отказа. В мировой политике этот вопрос остается спорным. Всеобщая декларация прав человека 1948 года включала “право на свободу мысли, совести и религии” (статья 18), но включало ли это право на отказ от военной службы по убеждениям, было решено только в 1993 году, когда Комитет ООН по правам человека высказал это прямо. На момент написания этого текста Китай, Турция и Израиль такого права все еще не признают¹⁴⁴.

Отказ от военной службы приобрел непропорционально большое значение в Германии, хотя и в радикально разных формах на востоке и на западе. ГДР праздновала вооруженное освобождение от нацистов, и в ней было мало места для тех, кто категорически отказывался от насилия.

В Западной Германии не было такой прогрессивной генеалогии насилия. Ружья и пули отсылали к нацистам, завоеваниям и военным преступлениям, а не к свободе. У отказников от военной службы по соображениям совести было меньше моральных соперников, которым приходилось противостоять. Тем не менее право на отказ от военной службы по соображениям совести не было предрешено. В конце 1940-х годов у него были критики как среди демократов, так и среди реакционеров. Для либерала Теодора Хойса, который вскоре стал первым президентом страны, воинская повинность была “законным детищем демократии”; национал-либералы уже давно с ностальгией вспоминали прусские реформы наполеоновской эпохи, когда (предположительно) ополчения и политические реформы шли рука об руку. Хойс не возражал против отказа носить оружие в индивидуальном порядке, но был против того, чтобы делать это конституционным правом. Демократия подразумевала обязанности, а военная служба была необходимой, даже экзистенциальной. “Расширительное понимание совести, – полагал он, – превращает совесть в следствие безответственности”¹⁴⁵. Критики проиграли. Бавария, Гессен и Берлин включили отказ от военной службы по соображениям совести в свои конституции в 1947–1948 годах. В следующем году федеральный Основной закон высказался недвусмысленно: “Никто не может быть против своей совести принужден к военной службе с оружием” (статья 4, параграф 3).

ГДР формально не признавала отказ от военной службы по убеждениям, но, в отличие от своих социалистических союзников, в 1964 году достигла компромисса, создав специальные строительные отряды (Bausoldaten) для тех, кто отказывался носить оружие. Первоначально таких было несколько сотен в год, но к концу существования ГДР их количество превысило тысячу¹⁴⁶. Свидетели Иеговы и все остальные, кто отказывался от любого варианта службы, отправлялись в тюрьмы на восемнадцать месяцев; так называемых “полных” отказников постигла та же участь в Западной Германии.

Для режима, как и для большинства противников, эта договоренность была моральной фикцией. Стройбатовцы были освобождены от упражнений по стрельбе, но, тем не менее, оставались частью армии. Вместо типичной присяги флагу (Fahneneid) им пришлось давать особую клятву (Gelöbnis), обещая защищать Варшавский договор от врага, быть “искренними, смелыми, дисциплинированными” и “безоговорочно повиноваться”¹⁴⁷. В первые годы отказ произносить клятву мог означать тюрьму. К началу 1970-х годов некоторые офицеры стали неохотно мириться с молчанием. Однако о том, чтобы предложить отказникам исключительно гражданские функции, не могло быть и речи. Военная служба олицетворяла их “высокий политический и моральный долг перед государством”. Как выразился в 1969 году адмирал Вальдемар Фернер, заместитель министра обороны и младший брат Пауля из Политбюро, ГДР обращалась к Bausoldaten, которые “до сих пор не поняли, что в нашем социалистическом государстве вооруженная служба является службой мира”¹⁴⁸. Работа на военных объектах сделала конфликт совести неизбежным. Полоть сорняки – это одно, а таскать боеприпасы – совсем другое. Отказники ходатайствовали о предоставлении им работ, не имевших “смертоносного потенциала”. Самое большее, на что пошел режим, – это поручить им строительство военных аэродромов и обслуживание систем отопления казарм.

Отчет о сорока восьми Bausoldaten в Рудных горах в Саксонии в середине 1960-х годов дает представление об этой группе людей. Большинству из них было от двадцати до тридцати лет, и они были женаты. В подавляющем большинстве они были пацифистами по религиозным причинам. Половина из них были лютеранами или кальвинистами, еще несколько – адвентистами и свидетелями Иеговы. Половина из них была рабочими, остальные – ремесленниками, фермерами или представителями “интеллигенции”. Все они прошли проверку совести военными приказами, но их ответы значительно различались. Некоторые приняли участие в стратегических учениях, другие отказались – без последствий. Одного Bausoldat посадили в тюрьму за отказ построить тир, как и адвентистов, которые не отмечали официальные государственные праздники. Церковные службы, хотя и не разрешенные официально, допускались, и некоторые солдаты пели в хорах в близлежащих церквях. Однако их совместные библейские занятия постепенно сошли на нет. Некоторые “смирились”, другие “приспособились”, были и те, кто “оставался обеспокоенным” и чувствовал себя морально скомпрометированным: “Мы сделали то, чего не должны были делать”¹⁴⁹. Некоторые продемонстрировали свою приверженность социальному служению, работали с умственно отсталыми по выходным, а кто-то даже записался на месяц волонтерами в Aktion Sühnezeichen после восемнадцати месяцев службы в армии. Хотя это вряд ли было типично. Как следует из отчета следующей группы, сделанного в 1969 году, для большинства служба была “личным делом и редко социальным обязательством”¹⁵⁰.

Несмотря на дискриминацию, с которой они столкнулись, большинство этих “солдат с лопатой” считали себя частью социалистического сообщества, а не находящимися вне его. Они организовывали сборы для Северного Вьетнама и освободительных движений в Африке. Когда в 1969 году умер Хо Ши Мин, восемь Bausoldaten на острове Рюген направили свои соболезнования послу Северного Вьетнама в ГДР. Они выразили “искреннее сочувствие боли вьетнамского народа” и осудили “американскую кампанию истребления”. “Мы, как и вы, хотим мира: просто у нас разные взгляды на то, как его достичь”. Возможно, физически они находились за стеной, но интеллектуально они тоже были частью международного движения за мир. Они говорили о Мартине Лютере Кинге, а также о Мартине Нимёллере и пели “We shall overcome” в честь Анджелы Дэвис, американской активистки за гражданские права, которую почитали в ГДР. Они обсуждали тексты о гонке вооружений Вайцзеккера и американца Лайнуса Полинга, который удостоился уникальной чести получить две Нобелевские премии: одну – по химии, а другую – за мир, за свою кампанию против ядерного оружия¹⁵¹.

Bausoldaten составляли менее 1 % в каждом призыве, но их влияние намного перевешивало их небольшое число. Однако их работа в церквях и молодежных группах сделала их рупорами оппозиции в ГДР, которая питала движение за мир в 1980-х годах. До того как стать пастором-диссидентом в Восточном Берлине, Райнер Эппельман был отказником совести; в 1966 году он провел восемь месяцев в тюрьме за отказ принести клятву послушания. По сладкой иронии истории, именно Эппельман в 1990 году свернул армию Восточной Германии в качестве министра разоружения и обороны в последнем правительстве перед воссоединением. Хансйорг Вайгель родился в Хемнице в 1943 году. Его бунт против отца-нациста изначально сделал его образцовым социалистом. Он даже вызвался стать пограничником. Религиозное обращение заставило его в 1963 году сложить оружие. В 1970 году он был избран в церковный совет небольшого саксонского городка Кёнигсвальде. Четыре года спустя он возглавил там молодежную работу и организовал первый из многих семинаров по вопросам мира¹⁵².

От критики милитаризма со стороны Bausoldaten до требования демократических прав был один небольшой шаг. Сама концепция службы “с винтовкой в руке” в эпоху ядерного оружия стала бессмысленной, утверждала группа в анонимном письме протеста в 1985 году. Ее участники требовали полного равенства между гражданской и военной службой, включая “растущую демократизацию командного принципа”. Они хотели, чтобы их собственные избранные делегаты представляли их интересы в армии. В конечном счете военная служба должна быть добровольной, оставляя на усмотрение граждан, как они хотят служить своей стране¹⁵³. Этот выбор придет, но не раньше, чем исчезнет сама ГДР.

Я отказываюсь!

В Западной Германии в 1960-х и 1970-х годах вопрос совести и альтернативной службы стал испытательным полигоном для морального направления общества в целом. Гражданская служба стала означать саморазвитие, социальную заботу и живую демократию. Число Zivis (Zivildienstleistende), отказников, проходящих гражданскую службу, резко возросло, и шестнадцать – двадцать месяцев альтернативной службы превратились в жизненный этап для нового поколения западных немцев, который делал из них граждан точно так же, как и армия якобы “делала мужчин” из своих новобранцев. В 1982 году был зафиксирован 500-тысячный отказник от военной службы по убеждениям.

Конституция прямо заявляла, что никого нельзя принуждать против совести взять оружие, однако она не уточняла, что такое совесть и как ее будут проверять. В течение следующих четырех десятилетий совесть была предметом перетягивания каната между государством, судами, церквями и общественными движениями.

Одно разногласие касалось ее глубины. Должно ли применение оружия всегда вызывать у человека кризис совести (“универсальная” позиция) или достаточно было тревожиться из-за перспективы конкретной войны, такой как ядерный конфликт, или необходимости направить ружье на своих кузенов в Восточной Германии (“конкретная” позиция)? Закон об армии 1956 года (пункт 25) занял первую позицию. Однако “конкретная” точка зрения не осталась без поддержки, и не только среди участников сопротивления войне. Молодой христианский демократ Хайнер Гайслер в 1960 году написал на эту тему докторскую диссертацию по юриспруденции – он дослужился до воинственного партийного секретаря CDU в 1980-х годах, прежде чем возвыситься до роли Йоды, как его прозвали в старости за внешность и мудрость. Гайслер защищал отказ от военной службы по соображениям совести как источник силы демократического государства и утверждал, что положение конституции одинаково охватывает и конкретных, и абсолютных отказников. Те и другие пришли к общему выводу по одной и той же причине: “не убий” в данной конкретной ситуации. Это было все, что имело значение. И если между этими двумя группами нет разницы, с ними нужно обращаться одинаково: таким образом, закон об армии нарушал конституцию.

К аналогичному выводу пришел, возможно, самый выдающийся юрист своего поколения Эрнст-Вольфганг Бёкенфёрде, который был одновременно социал-демократом и, как ученик Карла Шмитта, твердым защитником государства. С этой точки зрения, следуя Гегелю, государство опиралось на этику и мораль граждан, которые, в свою очередь, признавали государство гарантом своей свободы. Отвержение конкретных возражений как неуместных принижало определенные типы совести и, таким образом, нарушало целостность самого государства. К 1985 году Бёкенфёрде заседал в Конституционном суде. Конституция, по его словам, защищает свободу совести в целом, независимо от того, какую форму та принимает. Более того, проверялась не совесть в абстрактном смысле, а отказ от военной службы по соображениям совести, то есть решение, ею продиктованное, а решение по определению принималось в конкретной ситуации. Бёкенфёрде не удалось поколебать убежденность своих коллег, но его особое мнение нанесло существенный ущерб господствующим установкам¹⁵⁴.

Поиск “абсолютных” критериев имел глубокие последствия. За четырнадцать дней до прохождения военной службы отказники по убеждениям должны были представить письменное обоснование своих доводов, которое служило основой для устного допроса в трибунале под председательством представителя министерства обороны. Окончательное решение оставалось за народными заседателями, проводившими экспертизу. Этот процесс неизбежно сравнивали с испанской инквизицией, что было преувеличением, но зерно истины в этом сравнении все же имелось. Чтобы выдать сертификат, трибунал должен был быть убежден в глубине и искренности этических проблем кандидата. Давнее членство в церкви, секте или пацифистской организации в данном случае работало в его пользу. С другой стороны, внезапное обращение или перерыв в карьере могли легко быть использованы против кандидата. В случае с автомехаником, ставшим социальным работником, смена места работы рассматривалась не как доказательство его искренности, а как доказательство его “неустойчивости” (Unausgeglichenheit). Заявки других отклонялись, потому что те состояли в стрелковом клубе. Некоторые трибуналы ожидали, что отказники будут догматичными, другие видели в этом признак схематизма и, следовательно, неискренности¹⁵⁵.

Совесть должна была быть представлена как часть личности связно и убедительно. Внутренний голос должен был высказаться, и это требовало как эмоционального, так и интеллектуального ответа. Недавние авторы отмечают, что в последние годы страдания становятся все более важной лакмусовой бумажкой в политике предоставления убежища и социального обеспечения во многих частях мира¹⁵⁶. Однако политика сострадания началась не с наших собственных неолиберальных времен. Увлечение сочувствием восходит к эпохе Просвещения. Выше мы неоднократно видели, как выражение страданий сыграло решающую роль после войны, особенно для изгнанников.

Трибуналы для лиц, отказывающихся от военной службы по соображениям совести, создавали новое пространство для эмоциональных доводов. Если ношение оружия вызывало у кого-то экзистенциальный кризис, даже тогда, когда его собственная страна подверглась нападению, то глубина этого беспокойства должна быть ощутимой: принуждение должно было бы нанести ущерб его “этическому я” (sittliche Person), выражаясь словами Высшего административного суда (Bundesverwaltungsgericht). Трибуналы утверждали, что в Германии “естественно” иметь идиосинкразию к убийству, но ее можно преодолеть с помощью силы воли. “Естественные” отказники от военной службы по соображениям совести в этот момент спрашивали: “…несмотря на Аушвиц?”¹⁵⁷ Группы самопомощи давали советы кандидатам, чего ожидать и как подготовиться к трибуналу: быть пунктуальным и выглядеть уверенным, “нужно усвоить свою позицию”; “чуть-чуть актерства не повредит – позвольте эмоциям немного выплеснуться”. Кандидаты могли прибегнуть к типовым вопросам и утверждениям. “Что вы чувствуете, если смертельно ранили нападавшего?” Еще один частый вопрос касался тираноубийства: “Поддержали бы вы убийство опасного диктатора, такого как Гитлер, или, возможно… даже совершили бы его сами?”¹⁵⁸

Учитывая все еще широко распространенную идею о том, что содержание 1960-х сводились лишь к конфликту поколений, стоит подчеркнуть, что многие участники сопротивления пользовались поддержкой своих отцов. Молодой печатник из Мюнхена – первый в своей фирме, зарегистрировавшийся в 1961 году в качестве отказника, – выбрал отца в качестве свидетеля, чтобы подтвердить свою честность; тот потерял на войне обоих братьев и согласился, что любая война и любая подготовка армии к ней – преступление. Десять лет спустя студент, увлекшийся политикой из-за Вьетнама, благодарил своего отца, участвовавшего в войне, за то, что тот воспитал его антимилитаристом; он также был благодарен своим учителям, бывшим военнопленным, за то, что они познакомили его с кровавой стороной войны. В целом родители и сверстники были более важными проводниками на пути к отказу от военной службы по убеждениям, чем внепарламентская оппозиция¹⁵⁹.

Группы поддержки советовали кандидатам записать свои собственные доводы против войны, объединив личную трагедию, убеждения и эмоции в единую моральную автобиографию. Одно письмо 1976 года могло служить образцом. Его автором был отказник, родившийся в 1955 году. Боль войны была частью его биографии с раннего детства. Его дяди погибли, сражаясь в России и Франции, отец вернулся из лагеря для военнопленных. “Этот факт, – говорилось в письме, – сделал идею войны ужасной для меня, потому что война убила тех, кого я хотел бы любить как своих дядюшек”. Когда он сказал отцу, что подумывает подать заявление об отказе от военной службы по убеждениям, его отец “внезапно заплакал – я впервые видел его таким. Никогда раньше я не был с ним так близок”. Отец сказал ему, что гордится им. Ненасилие, добавил сын, было частью его воспитания. Даже когда во время поездки в Англию на него напали бандиты, он не стал сопротивляться: первоначальная ненависть переросла в жалость к нападавшим. Чтение вслух антивоенных стихов Курта Тухольского заставило его заплакать перед подругой (“А если они придут и будут угрожать тебе пистолетами! Не уходи… Никакой воинской повинности! Никаких солдат! <…> Ты – будущее! Земля твоя! Стряхни с себя оковы крепостничества. Если захочешь, будешь свободен”, 1922). Письмо отказника завершалось документальным подтверждением его социальных обязательств. Он работал волонтером в местном молодежном центре: “Мы считаем себя альтернативой дорогим и дурацким дискотекам и барам”. В будущем он видел себя социальным работником и уже прошел стажировку в больнице, где ему пришлось лицом к лицу столкнуться со страданиями людей: “Я часто чувствовал такое уныние”. Так перед трибуналом обнажалась чувствительная душа¹⁶⁰.

Конечно, не все кандидаты могли убедительно изложить свои эмоциональные побуждения, и не у всех были в наличии погибшие дядюшки и плачущие отцы. Процент отказов был высоким – в 1969 году трибуналы на первом же этапе отклонили заявления половины кандидатов. В решениях прослеживалась тенденция отдавать предпочтение привилегированным студентам перед их менее образованными и бедными сверстниками и, следовательно, противоречие нормативному принципу равенства, лежащему в основе всех конституционных прав.

Церкви были обеспокоены процедурой. Кандидаты должны были доказать, что они всегда были противниками войны и, по сути, большими “этическими пуристами”, чем сами католическая и протестантская церкви, которые на протяжении веков проводили различие между “справедливыми” и “несправедливыми” войнами. Духовные наставники оказались в неловком положении, беспокоясь из-за того, что устный допрос поощряет лицемерие и отталкивает молодых граждан от государства.

К 1970 году в обеих церквях возникли глубокие разногласия. С одной стороны, протестантский армейский епископ Герман Кунст и католический епископ Франц Хенгсбах диагностировали отказников как “болезнь общества”. Кунст был убежден, что только у каждого третьего кандидата есть “истинные соображения совести”; остальные были рады вообще уклониться от службы. Таким образом, трибуналы играли жизненно важную роль в отделении подлинных отказников от уклонистов. С другой стороны, все большее число христиан требовало отменить трибуналы¹⁶¹.

В 1977 году социал-либеральная коалиция Гельмута Шмидта уничтожила трибуналы и заменила их требованием отправить обычную открытку с выражением отказа, без необходимости указывать какие-либо причины. Христианские демократы взбунтовались и обратились в Конституционный суд, который признал решение с открытками нарушением Основного закона. В праве на отказ говорилось, что людей нельзя заставлять применять оружие “против своей совести”, а не то, что они могут выбирать между военной и гражданской службой по своему усмотрению. Совесть поэтому нужно было как-то проверять. В 1983 году был достигнут компромисс. Устный допрос отменили, но письменное обоснование было сохранено; только от тех отказников, которых уже призвали в армию, продолжали требовать и то, и другое.

Резкий рост числа отказников по соображениям совести – 6 тысяч заявлений в 1967 году, 27 тысяч в 1971-м и 70 тысяч в 1977-м – поднял еще один острый вопрос: возможно, гражданская служба стала такой привлекательной потому, что она была “мягким” вариантом? По закону эти два вида службы считались эквивалентными. Некоторые христианские демократы предлагали переселить всех протестующих в казармы, другие хотели, чтобы они рубили деревья и расчищали болота – такие лесные работы были, по сути, нормой для их коллег в Норвегии, Великобритании и США, но ассоциация с нацистской службой труда сделала такой подход политически невозможным. Продление срока службы рассматривалось как способ отличить настоящих отказников от уклонистов, особенно после того, как устный допрос отменили. В 1984 году правительство Коля продлило гражданскую службу на пять месяцев по сравнению с пятнадцатью месяцами в армии. В Конституционном суде против этого снова выступил Бёкенфёрде, на этот раз ссылаясь на соображения равенства: более длительная служба рисковала заклеймить отказников по убеждениям как трусов или менее достойных граждан. Однако принцип эквивалентности также подвергся нападкам со стороны лиц, отказывающихся от военной службы по убеждениям, и их друзей в церквях. Существовала огромная разница между службой в армии с ядерным оружием и службой в доме престарелых. В последнем случае шла работа над уменьшением конфликтов и укреплением доверия, тогда как в первом происходило противоположное. По мнению католической инициативной группы, относиться к ним как к равным и взаимодополняющим означает затушевывать их фундаментальные различия. Углубление мира ставило гражданскую службу на более высокий моральный уровень¹⁶².

“Мир, равновесие и мягкость”

В первое десятилетие после введения всеобщего призыва число тех, кто подавал заявление об отказе от военной службы по соображениям совести, было невелико: не более 5 тысяч из 400 тысяч мужчин, призывавшихся ежегодно, 3 тысячи из этих заявлений были удовлетворены¹⁶³. Поскольку призыва можно было избежать, переехав в Западный Берлин, к этим официальным цифрам нужно относиться с осторожностью. Тем не менее, в первые годы соотношение призванных и отказников в Западной Германии было сопоставимо с соотношением первого поколения противников войны в Британии во время Первой мировой. Именно с конца 1960-х годов число заявок в Западной Германии начало расти, пока к началу 1980-х годов их не подавали уже 12 % от каждого призыва, а к 1990 году – даже 25 %. В этом буме не было ничего типичного; в Дании, например, в 1970-е годы число отказников сокращалось.

Личности тех, кто отказывался от военной службы по убеждениям, показывали фундаментальные сдвиги в том, как западные немцы воспринимали себя, свое общество и свое место в мире. До середины 1960-х годов квакеры и участники сопротивления войне представляли собой небольшие группы с ограниченным охватом. Если их вообще приглашали выступить в школах, их поражало то, как мало учеников знают о своих конституционных правах. Некоторые считали, что отказникам придется работать десять лет, другие – что им грозит казнь¹⁶⁴. Суд над служившими в Аушвице (1963–1965), война во Вьетнаме (1955–1975), Второй Ватиканский собор (1962–1965) это отношение изменили. Количество консультационных бюро увеличилось, и католики добавили свою поддержку к поддержке протестантов. Право на отказ начали обсуждать в школах, и листовки попадали в казармы. Для солдат, у которых уже были сомнения, ядерное оружие еще больше осложнило оправдание их службы с точки зрения обычной обороны; с 1968 года ежегодно несколько тысяч человек подавали заявление об отказе от военной службы по соображениям совести. Одновременно поворот к активному миролюбию повысил ценность гражданской службы. Вместо того чтобы быть негативным актом, чистым отрицанием, он делал отказников совести участниками позитивного процесса роста доверия, примирения и социального исцеления. В ходе этого процесса совесть превратилась из репрессивной в освободительную силу, которая, по мнению прогрессивных католиков, “проявляет себя в ходе достижения социальных целей, политического планирования и коммуникативных действий”, – “силу взаимного действия во имя мира”¹⁶⁵.

К 1972 году по радио можно было услышать, что Zivi – более ценный член общества, чем рядовой солдат, потому что он не только советуется со своей совестью, но и помогает тем, кому общество помочь не сумело. Гражданская служба является служением миру, объяснял в том году протестантский делегат по делам лиц, отказывающихся от военной службы по убеждениям в Гессене, потому что работа с уязвимыми группами и меньшинствами дает “совершенно новый опыт обучения” и заставляет “задуматься о своей социально-политической значимости”¹⁶⁶.

Забота о других не была автоматически бескорыстной. Напротив, она вдохновляла на новую заботу о себе. Социальная служба требовала сочувствия, которое, в свою очередь, заставляло человека заглянуть глубоко в собственную душу. Страх перед ядерными технологиями и растущие сомнения в государственном планировании нашли свое выражение в новом романтизме – недаром немецкая прог-рок-группа Novalis назвала себя в честь возвышенного поэта-романтика. Пролитие слез было признаком новой, чувствительной мужественности. Если армия подавляла личность, то гражданская служба освобождала ее.

Эти культурные сдвиги, конечно, прокатились по всему Западу. Что сделало их столь резонансными для отказников в Западной Германии, так это два дополнительных фактора: особая природа государства всеобщего благосостояния и нацистская тень, нависшая над властью. Многие больницы и дома престарелых находились в руках церквей и независимых органов социального обеспечения. Таким образом, гражданская служба легко воспринималась как антигосударственная, что было шагом к автономии и свободе, которая устранила бы авторитарные элементы фашистской личности. Например, Zivi, работавший с онкологическими больными в центре альтернативной медицины, понимал свою гражданскую службу как форму “прямого действия”. Общество, как он писал в 1966 году, стало слишком бюрократизированным: “Жизненный путь полностью спланирован, и для всего есть министерство, комитет и чиновник”. Для самого отказника гражданская служба была шансом практиковать “социальную ответственность”, осознавая свой долг перед больными и помогая тем, кого общество и его институты подвели. Гражданская служба давала ему “мир, равновесие и нежность” – он называл ее “образом жизни”¹⁶⁷.

Когда в 1969 году некоторых Zivi поместили в казармы на армейской территории со сторожевыми вышками, это сразу же привело к сравнениям с Аушвицем и спровоцировало забастовки. В этом антиэтатистском настрое таился глубокий парадокс. Ведь это поколение не только выиграло от беспрецедентного и финансируемого государством расширения доступа к средним школам и университетам, что позволяло сделать карьеру в качестве социального работника или психолога. Расширение социальных услуг в конечном счете также было гарантировано государством, хотя многие из них предоставлялись церквями. Короче говоря, рост числа отказников от военной службы по соображениям совести был бы немыслим без возникновения социального государства.

До середины 1960-х годов отказы происходили в основном по религиозным мотивам. Однако к 1968 году гуманитарно-этические причины (их назвали 49 %) вытеснили религиозные (23 %) на второе место; оставшуюся долю составили социальные и политические мотивы¹⁶⁸. Махатма Ганди и Мартин Лютер Кинг обошли Иисуса Христа. Отказники все чаще могли опираться на альтернативную среду, простиравшуюся от недель мира и Aktion Sühnezeichen до “открытой” молодежной работы и магазинов “третьего мира”. Важными единомышленниками были голландские активисты, а также британские и американские пацифисты¹⁶⁹.

Вместо иерархии и подчинения социальное служение обещало равенство и свободу. В 1970-х Zivi объяснял, что привлекло его в работе в психиатрической больнице под Мюнхеном: его приняли в “команду”. Все включились в обсуждение. “Я имею те же права, что и педагоги”. Другой отказник написал о своем пребывании в школе для детей-инвалидов. Еда порой была ужасной, признавался он, но, по крайней мере, у него была своя комната, и любой мог к нему прийти, что резко контрастировало с жизнью в казармах: “Я могу приходить и уходить, когда захочу”. Не всем так повезло – в Рурской области правительство поместило сотню Zivi в бывшем пансионате для шахтеров и гастарбайтеров. Однако к 1975 году каждый второй отказник имел собственное жилое помещение. Большинство из них также нашли работу благодаря собственным усилиям – или усилиям своих матерей; только 15 % мест было организовано с помощью церквей¹⁷⁰.

Свобода и признание были завоеваны с большим трудом. В начале 1960-х годов основная протестантская благотворительная организация считала отказников от военной службы по убеждениям “симулянтами или необходимым злом”¹⁷¹. Католические дома для детей и престарелых были укомплектованы почти исключительно женщинами, а молодым мужчинам часто отказывали, чтобы они не принесли с собой “некоторое беспокойство”, как выразился представитель Caritas в 1970 году. Те, кто принимал отказников на работу, были в основном удовлетворены, хотя неоднократно поступали жалобы на “плохую пунктуальность, отсутствие усердия, безответственное обращение с детьми-инвалидами, нарушение мирных трудовых отношений и подрыв трудовой этики”. Некоторые Zivi приводили медсестер в свои комнаты, где на стенах висели фотографии Председателя Мао – что было худшим прегрешением, не уточнялось. Zivi с дипломом высшей школы (Abitur) характеризовали как лишенных “необходимого духа служения и должного внутреннего настроя”. Католические институты имели лучший опыт работы с религиозными, чем с политическими отказниками.

Напряженность усилило столкновение ожиданий. Отказники хотели оказывать практическую помощь миру, исцелять больных и кормить стариков. Многие учреждения, напротив, видели в них дешевую пару рук на кухне. В 1963 году в католическом детском санатории на юге Германии работало трое отказников. Один был носильщиком. Второго использовали в качестве разнорабочего (“чрезмерный расход электроэнергии, вызванный игрой в карты по ночам”, был постоянным источником жалоб). А третьему поручили чистить картошку и кормить свиней (как он мог отказываться от этого в праздники и вместо этого “неоднократно оказываться спящим на сеновале”, было за пределами разумения начальства)¹⁷².

В 1970–1980-е годы расширились объемы работы с пациентами, инвалидами и уязвимыми группами населения. Прежде всего, именно распространение амбулаторного лечения (ambulante Pflege) дало Zivi новое публичное лицо. Предатель и симулянт прошлых лет превратился в симпатичного молодого человека, который разносил обед пожилым людям и катал инвалидную коляску в парке. Вместо того чтобы бойкотировать прием отказников, работодатели начали ценить гибкость и независимость, которые несли с собой бывшие Zivi. К 1980-м годам большинство жителей Западной Германии стали считать социальную службу такой же важной, как и военная. Для растущего числа людей она становилась даже более ценной¹⁷³.

Легитимация социальной службы не обошлась без своих проблем. Для “полных отказников” гражданская служба на манер военной была неприемлемым требованием государства. Они утверждали, что гражданская жизнь все равно подчиняется военной логике, и в чрезвычайных ситуациях отказники могли быть задействованы в гражданской обороне. (По оценкам, в 1983 году количество “полных отказников” составляло от 10 тысяч до 30 тысяч человек, и они либо находились в тюрьме, либо жили в безопасном Западном Берлине, где не было призыва.) Не обязательно было быть фундаменталистом, чтобы выражать сомнения в том направлении, куда движется гражданская служба. В 1978 году наставники в церквях сообщали, что призывники последних лет все чаще “искали свое личное счастье”. “Антимилитаристских элементов, которые частично еще оставались, когда они подавали заявления как отказывающиеся от военной службы по убеждениям, в их сознании почти не осталось”¹⁷⁴. Картина жизни в сельской коммуне была для них ясной в той же степени, насколько политическое видение миротворческой службы стало туманным.

Даже для тех, кто имел самые благие намерения, миролюбие представляло собой путь, полный сомнений и препятствий. Сама природа “структурного насилия” предполагает, что его корни лежат глубже, чем то, что человек мог бы надеяться исправить самостоятельно. Является ли социальная служба лекарством или она просто решает системные проблемы, задался вопросом молодой человек, служивший в психиатрической больнице. Он чувствовал, что многие пациенты потерпели крах из-за своих родителей и людей вокруг. Это сделало его “частью мастерской по ремонту некачественных товаров, производимых обществом”. Лучшее, что он мог сделать, – это помочь своим подопечным вести “незаметную жизнь”¹⁷⁵.

“Солдаты – убийцы”

В 1981 году в земле Шлезвиг-Гольштейн печатник получил от начальства задание напечатать рекламу серии книг с дневниковыми свидетельствами немецких солдат времен Второй мировой войны. Он сказал, что не может совместить со своей совестью публикацию материалов, прославляющих войну, и отказался. После этого он был уволен. Три года спустя на публичном собрании в школе во Франкфурте врач сказал молодому армейскому офицеру, что “каждый солдат – потенциальный убийца, и вы тоже”. Офицер подал на него в суд за клевету.

Подобные дела занимали немецкие суды в течение следующих нескольких лет. Они показывают, как далеко продвинулась Германия с 1945 года, но также насколько поляризованной оставалась страна. Эти годы часто называют Vergangenheitsbewältigung или Aufarbeitung, то есть обучением противостоять прошлому и прорабатывать его. Вторая мировая война была центральным этапом этого противостояния, но люди извлекали из прошлого разные моральные уроки. Вместо того чтобы привести к разрешению или закрытию, этот процесс породил новые противоречия.

Иск печатника, который оказался признанным отказником от военной службы по убеждениям и сторонником жертв фашизма (VVN), о несправедливом увольнении был отклонен сначала местным, а затем областным судом по трудовым спорам на том основании, что молодой человек, похоже, возражал против насилия лишь со стороны фашистов, но не со стороны коммунистов. Таким образом, его отказ выражал его политические взгляды, а не нравственные принципы. Книги не были незаконными. Суд пожелал, чтобы молодой человек проявил большую гибкость. Потребовалась еще одна апелляция, прежде чем Федеральный суд по трудовым спорам в итоге отменил решение. Он не только согласился с печатником в том, что рассматриваемые книги прославляют нацистскую войну, но также пришел на помощь его совести. Именно потому, что у молодого человека была совесть – “действительно ощутимый психический феномен”, – он не мог быть восприимчивым к “разумным” аргументам и прийти к компромиссу со своим работодателем¹⁷⁶.

Франкфуртский врач служил в армейской бригаде скорой помощи, прежде чем присоединиться к кампании за ядерное разоружение. Его дело прошло пять судов и в 1992 году было в итоге прекращено исключительно по причине “незначительной вины”¹⁷⁷.

Тем временем лозунг “Солдаты – убийцы” вызвал жаркие дебаты на городских площадях и в казармах по всей стране. У него была политически окрашенная история. Эти слова были взяты из статьи антивоенного писателя Курта Тухольского 1931 года. Редактор, ответственный за ее публикацию, Карл фон Осецкий, был привлечен к ответственности за клевету на рейхсвер. Осецкий уже сидел в тюрьме за государственную измену: он раскрыл факт тайного наращивания немецких военно-воздушных сил в обход Версальского договора. Осецкий был признан невиновным в клевете и освобожден по рождественской амнистии. В 1933 году он был одним из первых, кого нацисты бросили в концлагерь, и ни международная кампания за его освобождение, ни Нобелевская премия мира в 1936 году не смогли его спасти. Он умер в берлинской больнице в 1938 году, будучи под надзором гестапо, от туберкулеза, последствий пыток в разных концлагерях и голода.

Пятьдесят лет спустя полиция конфисковала у пары пацифистов в Оснабрюке, на севере Германии, плакаты и листовки с тем же лозунгом за то, что они препятствовали работе призывного пункта военно-морского флота. Другая группа военных взяла листовку и написала членам парламента, заявив, что ее участники согласны с этим определением: ядерное сдерживание создавало для них кризис совести, поскольку его провал вовлек бы их в “неизбирательное массовое убийство”. Как следствие, майор был подвергнут дисциплинарному взысканию и понижен в звании до капитана – решение, которое будет отменено Конституционным судом. Федеральный административный суд в итоге признал его мотивы продиктованными “высокими этическими стандартами”, но, тем не менее, оштрафовал на 500 немецких марок¹⁷⁸.

Кристоф Хиллер не отделался так дешево. В феврале 1991 года этот тридцатиоднолетний социальный работник наклеил на свою машину три наклейки: “Мечи на орала”, “Солдаты – убийцы” и изображение умирающего солдата, основанное на культовой фотографии Роберта Капы времен Гражданской войны в Испании. Месяцем ранее США начали операцию “Буря в пустыне” против Ирака, оккупировавшего Кувейт. Кампания обнажила больное место послевоенной Германии, представляющей себя постмилитаристской нацией. Считалось, что бундесвер существует только для национальной обороны; миссии за рубежом ограничивались гуманитарной помощью. Идея отправки войск не только в бой, но даже за пределы зоны действия НАТО вызвала общественную и конституционную тревогу. Правительство Коля отклонило просьбу американцев о прямом участии, но, тем не менее, направило эскадрилью истребителей-бомбардировщиков в Турцию и тральщики в Персидский залив в качестве закулисной поддержки своих партнеров по НАТО; оно также выписало чек на сумму 17 миллиардов немецких марок. Когда старший лейтенант запаса наткнулся на машину Хиллера со всеми наклейками, он подал на него в суд за подстрекательство (Volksverhetzung). Местный суд должным образом оштрафовал того на 8400 немецких марок – четырехмесячную зарплату. Хиллер подал апелляцию, сославшись на свободу совести и мнений. В ответ офицер добавил иск о компенсации (Schmerzensgeld). Зарплата Хиллера была удержана для покрытия штрафа, включая судебные издержки, до тех пор, пока Конституционный суд в августе 1994 года не пришел ему на помощь и не отменил решение: наклейки выражали общее суждение и не порочили конкретно солдат бундесвера¹⁷⁹.

Но значительная часть немецкой общественности понимала этот лозунг не так. Приговор вызвал широкий общественный резонанс. Всего месяцем ранее Конституционный суд постановил, что немецкие войска могут быть законно отправлены “за пределы территории”, если парламент поддержит это. Это постановление оправдало историческое решение правительства Коля, принятое в 1993 году, направить самолеты в зону боевых действий в Боснии. Впервые с 1945 года немецкие солдаты вступили в бой. На этом фоне газеты осудили приговор по делу “Солдаты – убийцы” как “нетерпимую дерзость”: конституционное право на свободу выражения мнения нарушалось, если его использовали как щит для дискриминации целых групп¹⁸⁰. Бундесвер не был армией Гитлера. Это была сила защиты мира и гуманизма, солдаты которой неслись под градом пуль, чтобы накормить голодающих в Сараево. Их работа заключалась в том, чтобы помешать боснийско-сербским самолетам бомбить и нарушать бесполетную зону ООН. Они заслужили благодарность и защиту нации.

Такого же мнения придерживалась Эвелин Хаас, единственная несогласная судья Конституционного суда. Государство, которое обязывает мужчин служить в армии, писала она, также обязано защищать их от клеветы. “Взаимные отношения между защитой и повиновением” были “фундаментальным принципом правовой системы”¹⁸¹. Газета Die Welt изложила моральный урок, который следует извлечь из нацистского прошлого: жертв лагерей спасли “солдаты с танками и пушками, а не протестующие сторонники мира”. Тот же Хайнер Гайслер (CDU), который, будучи юным студентом юридического факультета, написал проникнутую свободомыслием статью в защиту отказа от военной службы по соображениям совести, предупреждал о “полном вырождении [Verwilderung] политических дискуссий”. В парламенте либерал Ганс-Дитрих Геншер, ветеран и бывший министр иностранных дел, назвал это скандалом, который лишал солдат и их семьи первого права по конституции: защиты человеческого достоинства. Для канцлера Коля это было личным оскорблением: оба его сына записались на двухлетнюю военную службу¹⁸².

Почтовые ящики редакций газет трещали по швам от писем, в которых гнев был перемешан с сочувствием. Некоторые читатели предлагали ввести ограничения на свободу выражения мнений там, где это угрожало интересам общества. Офицеры хотели признания своего вклада в “самый длительный период мира в истории Германии”: “Разве у нас, действующих и бывших солдат бундесвера, нет чести?” Других беспокоила непропорциональная реакция на антивоенный лозунг, в то время как неонацисты получали условные сроки, поскольку суды установили, что отрицание ими холокоста не угрожало общественному спокойствию. Как и остальная часть немецкого общества, ветераны войны все больше разделялись. Лозунг был совершенно правильным, написал один из них в 1995 году: “…мы были убийцами”. Он сомневался, что сейчас для солдат бундесвера что-то изменится. “Есть ли еще люди, которые не понимают, что тот, кто потянется за мечом, тоже погибнет от меча?”¹⁸³

23. “Борись с ядерной смертью” – один из множества массовых протестов против ядерного оружия. Центральная площадь Гамбурга, 1958 г.

24. Пацифистская кампания против игрушечных танков и милитаристских ценностей в повседневной жизни, Рождество 1965 г.

25. Круг ненасилия, 1960 г., с инициаторами Пасхальных маршей за мир в Германии, включая квакеров Конрада Темпеля и Хельгу Штолле (сидят справа).