Дорогой Леонид Максимович,
Обращаюсь к Вам за содействием, которое, надеюсь, Вы окажете мне, независимо от Вашего отношения – в прошлом или настоящем – к Ф. М. Достоевскому.
Еще в 1941 году четвертый последний том писем Достоевского (с именным указателем ко всем томам) был доведен до печати, но не вышел – началась война, и набор был рассыпан. Два года тому назад том был снова набран и опять не вышел; набор рассыпали и не заматрицировали.
Что и говорить – Достоевский писатель, конечно, очень вредный и широкому кругу читателей абсолютно не нужен. Но как обойтись историку русской мысли, русской литературы, а может быть кое-кому из писателей без того огромного материала на протяжении десятилетий, который заключается в его письмах? Центральная тема последнего тома – «Братья Карамазовы»; да и предыдущими томами пользоваться чрезвычайно трудно без именного указателя.
Так вот: не следует ли закончить как-нибудь это издание писем, выпустив последний том в количестве хотя бы весьма ограниченном, 900–1000 экземпляров, специально для весьма узкого круга литературоведов, нескольких критиков и тех писателей, которые сочли бы для себя полезным время от времени заглядывать в Достоевского, разумеется для того, чтобы в самой малой степени не быть на него похожим.
Дорогой Леонид Максимович, если мои соображения не кажутся Вам наивными до глупости, то, может быть, подняли бы этот вопрос в правлении писателей с тем, чтобы оказано было воздействие на то учреждение, от которого зависит все дело.
В ожидании Вашего ответа
Ваш А. Долинин.
Уважаемый Аркадий Семенович!
Могу сообщить Вам, что вопрос об издании четвертого тома писем Ф. М. Достоевского решен положительно: том включен в план редакционной подготовки на 1955 год. Само собой разумеется, что если том подготовлен к печати, он может быть сдан в производство и в текущем году.
Договор на подготовку тома к печати может быть заключен, как только план будет утвержден вышестоящими органами. По этому вопросу Вам нужно будет обратиться к главному редактору нашего Ленинградского отделения С. Л. Горскому.
Зав. редакцией русской классической литературы В. В. Григоренко.
Памяти Достоевского
Общий отдел – <А. С.> Долинин – 2 л.
Достоевский и Белинский – <А. С.> Долинин – 1 л.
Достоевский и Горький – <Г. М.> Фридлендер – 1 л.
Достоевский и Некрасов – <Н. Н.> Наумова – 1 л.
Достоевский и Добролюбов – <Е. Н.> Дрыжакова – 1 л.
[Достоевский и Гоголь] <зачеркнуто>
Достоевский и Щедрин – <Г. В.> Иванов – 1 л.
Достоевский и Блок – <Д. Е.> Максимов – 1 л.
Достоевский в Петербурге – Шер… – 1 ½ л.
<Л.> Леонов – ½ л.
<К.> Федин – ½ л.
<Ю.> Герман – ½ л.
В. Панова – ½ л.
Достоевский на Западе – <Н. Я.> Берковский – 2 л.
Достоевский. Сорокалетие советского строя
Чтобы легче было обозреть, осмыслить и оценить все, что совершилось в течение сорока лет в советском литературоведении по изучению Достоевского, я позволю себе, как бы это ни казалось искусственным, распределить накопившиеся материалы по следующим трем категориям:
I. Материалы биографического характера.
II. Издания произведений Достоевского – художественных, критико-публицистических, а также писем.
III. Исследования творчества Достоевского, художественного и критико-публицистического в связи с его общественно-политической деятельностью.
Я придерживаюсь той точки зрения, казалось бы элементарной и общепризнанной, но на деле всегда пренебрегаемой, что писатель-творец отнюдь не растворяется вовсе в своей среде и не весь ею определяется, как бы сильно ни было ее воздействие. – Это личность, свойства которой определяют и характер его восприятий, и способы их оформлений. И нужна, необходима ее биография, построенная научно, на основании строго проверенных фактов, обязательно свободных от той субъективной окраски, в какой обычно предстает перед нами источник мемуарного или эпистолярного характера.
Должен сейчас же сказать, что о такой научной биографии Достоевского мы можем только мечтать и пока можно говорить лишь о первой ее стадии – накопления материалов… Следует сейчас же сказать, что они различаются по десятилетиям прежде всего в количественном отношении. Если за первое десятилетие советской власти, в 20‑х годах, было напечатано четырнадцать названий, то за 30‑е годы всего четыре, причем в первое пятилетие – три, во втором пятилетии – одно. В 40‑х годах только одна маленькая статейка «Достоевский в Сибири (1846 г.); за 50‑е годы тоже только одно – роман <М. А.> Никитина (о пребывании Достоевского в Семипалатинске). Было бы недостаточно достоверно делать какие-нибудь выводы только на основании этого количественного распределения. Но такое же соотношение, как увидим дальше, окажется и по двум другим категориям (изданий текстов и исследований). Очевидно, объяснение этому в самом внимании исследователей к Достоевскому, которое колебалось очень резко по причинам отнюдь не научного характера.
Но перейдем к оценке, хотя бы очень краткой, самих материалов, причем позволю себе несколько нарушить порядок их появления во времени, руководствуясь степенью их важности, их значения.
В 1923 году появился дневник А. Г. Достоевской. Он охватывает очень короткий период жизни Достоевского за границей в 1867–1868 годах. Он очень ценен и интересен по обилию сведений о материальных условиях их быта вне родины, об его страстных увлечениях, в которых он переходил за пределы, о чертах его вспыльчивого и в то же время в высшей степени чуткого характера.
В 1925 году появились ее воспоминания, касающиеся всей ее совместной жизни с Федором Михайловичем. Они прекрасно написаны, читаются местами как роман, в духе английских семейных романов прошлого века, и в этом – пусть это не прозвучит парадоксом, – их главный недостаток. Автор хотел создать некую семейную идиллию, события теряли свое самостоятельное значение как факты, интерес которых в их достоверности и конкретности, не отделанной, не приспособленной эстетически к некоей заранее задуманной картине.
В 1930 году появились воспоминания брата Федора Михайловича, Андрея Михайловича Достоевского, о семье, отрочестве и юности Достоевского, спорадически – несколько фактов из более поздней поры его жизни, его родственниках и их роли в истории рода Достоевских. Андрей Михайлович – провинциальный архитектор, человек многоодаренный; к брату относится без благоговения – позволяет себе приводить факты из его молодых лет, рисующие его как человека определенной мещанской среды; он ничего не прикрашивает, нередко ошибается в хронологии, явно не обращается ни к каким источникам, передает то, что крепко сохранилось в его памяти, и это делает их особенно ценными.
В 1928 году вышла книжка «Достоевский и Суслова»; в основе книжки Дневник Сусловой, с которой Достоевский был в весьма близких отношениях в течение всей первой половины 60‑х годов. Вот в основном все то, что заслуживает весьма серьезного внимания из мемуарной литературы 30‑х годов.
В 1922 году появилась небольшая книжка «Достоевский в изображении дочери», Любови Федоровны, писательницы, тогда находившейся за границей, в Швейцарии. Казалось бы источник, который должен заслуживать доверия, поскольку мать, наверное, рассказывала ей многое из их семейной жизни в годы 60‑е и 70‑е. На самом же деле трудно себе представить книгу, более неправдоподобную, чем эту. Она грубо тенденциозна в сторону очень нехорошую, преследуя задачу очернить не только революцию, но и всех и все, что в какой-нибудь мере к ней прикосновенно. Она не останавливается перед тем, чтобы говорить о русском человеке (и даже не только из простого народа) как о существе, лишенном и мысли и чувства, невежественно-грязном. Достоевский – пишет она – не русский, а поляк – он чистоплотен, не как русские люди, и одевается изящно… Перед нами бред на грани умопомешательства. Миновать ее полностью, конечно, не следует – следы каких-то событий, хотя и в искаженном виде, там кое-где находятся (факты из жизни в Сибири, о первой жене Достоевского, Марье Дмитриевне Исаевой, о Сусловой и т. п.).
Из произведений, касающихся нескольких фактов узко-ограниченного периода, следует указать на брошюру М. П. Алексеева «Ранний друг Достоевского» о маленьком романтическом поэте Шидловском, с которым Достоевский познакомился и подружился в первые годы пребывания в Военно-инженерном училище. С Шидловским и под его влиянием Ф. М. воспринимал тогда мир романтически; Байрон и Гюго стали его вечными спутниками.
На грани между биографией в тесном смысле слова и установлением мировоззрения Достоевского являются работы, опубликованные в 20‑х годах о петрашевцах: книга В. И. Семевского «Петрашевцы» (1922). Книжка Лейкиной «Петрашевцы» – 1924; Показания Достоевского 1928 года. Райский – «Социальные воззрения Петрашевцев», 1927. – Все эти работы чрезвычайно важны для определения мировоззрения Достоевского в эпоху 40‑х годов до самого ее конца. Будущий исследователь, если у него хватит сил бороться во имя истины с какими бы то ни было традициями, как бы ни был авторитетен их источник, найдет в них много нужного и достоверного материала.
В первой половине 30‑х годов появляются следующие весьма ценные материалы: «Дневник и записки» Штакеншнейдер (1934 года), умной и тонкой и наблюдательной, находившейся в близких и приятельских отношениях с людьми в первых рядах творческой нашей интеллигенции 60–70‑х годов. В ее салоне появлялись часто П. Л. Лавров, Тургенев, Полонский, Салтыков-Щедрин. В 70‑х годах особенно близко сошлась с Достоевским. Она умела быть правдивой до конца, никого не щадить, подмечая черты наиболее характерные. У нее была память исключительно острая, типа так называемого психологического, ее меткие характеристики отнюдь не отвлеченны, всегда сопровождаются ярким фактом – это делает ее записки исключительно ценными. В 1933 появилась замечательная книга, исключительно богатая документальными данными, «Хроника рода Достоевских», и вскоре (в 1935 году) книга Л. П. Гроссмана «Жизнь и труды Достоевского». В этой книге не все верно и не все твердо документировано. Если она будет когда-нибудь переиздана, а она вполне этого заслуживает, автору придется изрядно поработать над уточнением и обоснованием ряда мест. А пока в историографии Достоевского она занимает первое место. Во второй половине 30‑х годов появилась книга Бельчикова «Достоевский среди Петрашевцев», в ней есть новые материалы, и в этом ее ценность.
Как видим, с лишком двадцать лет назад прекратилось собирание и публикация материалов, имеющих отношение к биографии Достоевского, и вряд ли по причине их отсутствия.
Издания
Что касается изданий и переизданий произведений Достоевского, то нужно прежде всего остановиться на собрании его сочинений в 13-ти томах под редакцией Томашевского и Халабаева (годы 20‑е, последний 13‑й том вышел в 1930‑м). Это примерное по научной своей обоснованности и тщательной подготовке, по принципиальной своей выдержанности, проявленной чуткости к слову. Все эти положительные качества проявились особенно ярко в самом методе воспроизведения текстов: в сводке (в конце тома) всех разночтений в прижизненных изданиях произведений и в выборе научно и художественно обусловленного одного из вариантов. Принцип, перед которым все мало думающие и тому подобные текстологи склоняют свои выи как перед нерушимой святыней, принцип последнего слова писателя, то есть последнего прижизненного издания, Томашевским отнюдь не нарушен, но учитываются все обстоятельства и в ходе творческой эволюции писателя, и обстановке его жизни, то есть действительно, имел ли он возможность работать над этим последним изданием, а изменения объясняются самыми разнообразными причинами вплоть до ошибок корректора, иногда его высокой грамотности. Наше десятитомное юбилейное издание, начавшееся в 1956 году, еще не законченное (остались два тома), к которому я причастен в качестве члена редколлегии, должен сознаться в смысле текстологическом во многом уступает изданию Томашевского. Здесь не место да и не время говорить о причинах этого, констатирую факт – если б пришлось кому-нибудь из присутствующих редактировать какое-нибудь произведение Достоевского, советую ориентироваться именно на Томашевского.
В 20‑х годах началось издание писем Достоевского. В 1928 году вышел первый том, в первой половине 30‑х годов второй и третий том. Том четвертый не издан еще и по сию пору. Четвертый том пережил очень сложную историю, по сию пору еще не законченную, и нет полной уверенности, что она закончится благополучно. Она началась ровно 21 год назад. В 1936 году том был закончен и сдан в издательство «Academia», год тому назад выпустившее том третий писем. Должно же было случиться несчастье с этим издательством; оно, как говорится, приказало долго жить, будучи поглощено [великим] Государственным издательством.
Не помню, а может быть и не знал фамилии того, кто был тогда в Москве главным редактором, но он, очевидно, твердо уже знал, что Достоевский – проповедник мракобесия, и лучше совсем его не печатать. Это был первый акт драмы. В 1940 году четвертый том как будто ожил, Ленинградское отделение приняло его к изданию, редактором назначили нынешнего директора Госиздата Григория Ивановича Владыкина. Том был набран, сверстан, доведен до печатного станка. И вдруг война. Набор был рассыпан. Где было тогда думать о матрицировании? В 1946 году исполнилось 125 лет со дня рождения Достоевского, и снова том четвертый пошел в ход. А через год, пока том набирали, исправляли, согласовывали, снова решили, что Достоевский – мракобес, и письма, часть писем, по крайней мере к Победоносцеву, Пуцыковичу, Каткову – не достойно печати. И снова набор был рассыпан. И вот наступил еще один юбилей: 75-летие со дня смерти. Было постановление Всемирного Совета Мира отпраздновать его в размерах общечеловеческих. И снова решили завершить издание полного собрания писем четвертым томом. Прошло с тех пор с лишком два года. Том еще не вышел. Он набран, сверстан. Все уже было готово к печати. В последнюю минуту, буквально последнюю, случилась опять задержка. Успокаивают, утешают – обязательно выйдет. Но столько было пережито, столько мучений и треволнений, что почти иссяк весь источник имеющегося у редактора оптимизма. И он часто молится молитвою Л. Толстого: «Господи! верую, верую! Помоги моему неверию!». Но он все-таки выйдет. Глупость и тупость людская вовсе не решают дела навсегда. Нужно же, нахожу, понять, что религиозно-идеалистические взгляды Достоевского нам уже не опасны. А то, что он гений, – это ведь никто не отрицает. И если он «действительно гений» – помним, должны помнить слова В. И. Ленина, – то он не мог не отразить некоторые существенные революции. И все, что помогает познать и понять творения писателя, должно стать достойным науки. – Письма, полностью, все – в первую очередь.
Я может быть слишком задержался на злополучной истории с четвертым томом писем. Прошу прощения, хотя во имя той человеческой истины: если у кого очень уж болит, то дайте ему право и возможность сказать людям о своих невзгодах.
Скажу несколько слов об издании других материалов по Достоевскому. В 1931 году под редакцией И. И. Гливенко вышли черновики к роману «Преступление и наказание». В том же году вышли и черновые материалы к роману «Идиот» с большой статьей академика Сакулина, в которой дан прекрасный анализ характера работы Достоевского над романом с точки зрения, главным образом, строения сюжета. В 1935 году черновики к роману «Бесы», подготовленные к печати Е. Н. Коншиной, и в том же году – черновые материалы к «Братьям Карамазовым» с большой вводной статьей, ставившей себе целью истолковать идейный смысл романа со стороны философской и общественно-исторической, опираясь, принципиально и методологически, на высказывания В. И. Ленина о Толстом. Из больших произведений остались неопубликованными материалы к роману «Подросток». Они будут напечатаны, если ничего особенного не случится, в готовящемся к изданию большом томе «Литературного наследства»; в этом же томе будут обнародованы и «Записные книжки» Достоевского, как и материалы к «Дневнику писателя». И надо сказать, что из всех перечисленных мною публикаций, ценность которых определяется тем, насколько они дают возможность исследовать ход работы писателя над романом, от его первоначального замысла и первоначальных планов до окончательной его редакции, «Подросток» окажется в положении наиболее благоприятном (см. дальше в книжке).
Статей и книг за сорок лет насчитывается 36 названий. Как мемуары и издание текстов, большинство исследований о творчестве Достоевского опять приходится главным образом на 20‑е годы. М. П. Алексеев выступает в 1921 году с брошюрой «Драматургические опыты Достоевского», в ней речь идет о тех его замыслах, о которых он пишет брату; они восходят к Шиллеру, Пушкину и Гоголю, с кем он связан во всю свою жизнь, не только в этот первый творческий период начала сороковых годов. В этом же 1921 году появилась небольшая книжка Ю. Н. Тынянова «Гоголь и Достоевский». Как все, что выходило из-под пера этого замечательно тонкого и острого писателя, она пленяет оригинальной и весьма убедительно доказанной мыслью о том, что в повести «Село Степанчиково» Фома Опискин – пародия на Гоголя, автора «Выбранных мест из переписки с друзьями». Это первая весьма удачная попытка на частном и узком примере показать, как нужно осторожно относиться к таким установленным шаблонам, как «Мы все вышли из „Шинели“ Гоголя». Вышел, да ушел; в черновых материалах к «Подростку» (в 1875) уже на склоне лет Достоевский снова резко отзывается о «Переписке с друзьями» в полном согласии с оценкой Белинского в «Письме к Гоголю».
В том же 1921 году появляется небольшая статья <А. С. Долинина. – П. Д.> под заглавием «Блуждающие образы» – о том, как Достоевский часто возвращается к образам, однажды уже им созданным, углубляет их, варьируя, согласно новым условиям общественной жизни следующих эпох или периодов. В исследовании творческой эволюции любого, особенно крупного художника это должно бы быть проблемой чрезвычайно важной, может быть даже основной; к сожалению, ею всерьез почти никто не занимается.
В 1923 году вышла небольшая книжка А. Г. Цейтлина «Повесть о бедном чиновнике Достоевского». Анализ художественного произведения большого писателя, как обобщающей вершины целого ряда сходных сюжетов и образов, наиболее часто встречающихся, – задача первостатейной важности, у нас, к сожалению, находится в пренебрежении. Во всяком случае в литературе о Достоевском это, кажется, единственная работа.
К этому же времени относятся две работы будущего академика В. В. Виноградова: «Стиль Петербургской поэмы „Двойник“» (1922), «Сюжет и архитектоника романа Достоевского „Бедные люди“». Обе эти статьи казались тогда первыми откликами на насущную потребность изучать писателя в связи с его эпохой не с одной только идейной его стороны, но и формы. К сожалению, они остались пока чуть ли не единственными. В сборнике «Достоевский» (издание Академии художественных наук 1928 года) имеются несколько статей тоже стилистического характера: В. С. Нечаевой «Сравнения в ранних повестях Достоевского», М. А. Петровского «Композиция „Вечного мужа“», С. Н. Дурылина «Об одном символе у Достоевского: „Лучи заходящего солнца“». Наблюдения порою очень тонкие, но смысл их все же крайне узок… [Есть в этом сборнике статья Ф. Ф. Бережкова «Достоевский на Западе». По тонкости наблюдений, оригинальности подхода, и по необыкновенной вдумчивости западные литературоведы по отношению к Достоевскому оставляют нас, надо сказать правду, далеко позади.]
[Следует особо выделить.] В 1929 году вышла книга Бахтина «Проблемы творчества Достоевского». Бахтин видит мир идеалистически, и в этом порочность его книги. Но умеет мыслить своеобразно, проникать в сущность вещей. Может быть именно потому, что того мировоззрения, той же категории, что исследуемого им писателя, он так тонко его воспринимает, действительно входит в мир художника без всяких страстей и пристрастий и постигает основу его художественного метода, его многоголосия. А. В. Луначарский отозвался об этой книге положительно при всей порочности ее в идеологическом отношении. <Обрыв рукописи>
Достоевский. Письма, том IV
Под ред. А. С. Долинина
Было бы излишним педантизмом доказывать необходимость издания этого тома писем. Этим изданием надо загладить ошибку издательства, не выпустившего его своевременно.
Из этого вытекает и то, что издание должно быть сделано по плану первых трех томов писем и под той же редакцией. Поэтому нет нужды обсуждать принципы, на которых построена публикация писем. Я должен сознаться, что детали в воспроизведении текста Достоевского не во всем меня удовлетворяют, но об этом надо было думать при издании первого тома, а не четвертого. Впрочем, мои несогласия никак не обозначают, что в системе, принятой редактором, имеются какие-нибудь пороки, которые не поздно было бы исправить хотя бы в одном последнем томе. Каковы бы ни были расхождения во мнениях, лучше кончить издание так, как оно было начато, чем перестраиваться в пути.
То же скажу о системе примечаний. Они таковы же, как в прежних томах, и такими они должны быть и в последнем томе. Читатели к ним привыкли, и разнобой здесь не желателен.
Чрезвычайно важен указатель к письмам. Без него первые три тома не полноценны, так как не позволяют просто и быстро разыскивать в письмах Достоевского интересующие читателя места. Это необходимо не только для исследователей и преподавателей, но и для всякого вдумчивого читателя. Единственно что я бы предложил – это выделить шрифтами страницы примечаний, отделив их от страниц текста писем.
Все это заставляет меня в настоящем отзыве ограничиться пожеланиями и указаниями, которые не противоречат системе издания, которую в общих чертах надо признать рациональной.
Обратимся к тексту. Думаю, что следует освободиться от некоторых непоследовательностей. Мне кажется, что редактор поступил правильно, объединив под одним номером (872) черновой и беловой текст телеграммы. Спрашивается, почему же черновой и беловой текст альбомной записи занимают два номера: 907 и 908?
Текст некоторых писем я проверил по автографам Пушкинского дома. Результаты не очень утешительны: неточностей столько, что вряд ли следует откладывать их исправление до корректуры. Приведу примеры. На стр. 35 в строке 5 «на» дано прямым шрифтом, а следует курсивом. В строке 14 с союзом «и» случилось обратное. На стр. 45 в строках 12 и 9 снизу слова «три» и «Кстати» надо набрать не прямым, а курсивом. Такие же опечатки, но в еще большем числе в письме 658. В том же письме на стр. 53, строка 2 – досадный пропуск знака. Напечатано: «Мой герой берет тему, по-моему неотразимую бессмыслицу страдания детей». После «неотразимую» пропущено двоеточие. Надо читать: «…тему, по-моему неотразимую: бессмыслицу страдания детей», что имеет несколько другой смысл. На той же странице ниже «робеночка» вместо «ребеночка». На стр. 54, строка 5 снизу – «nom» вместо «mon».
На стр. 194, строка 2 снизу вместо «с упреком» надо «с упреками»; на стр. 196 вместо «жму Вашу руку» надо: «жму Вам руку». На стр. 204, строка 6 вместо «уже» надо: «уж»; строка 12 вместо «взрослыми» надо: «взросшими» (на стр. 198 примечаний это место цитируется правильно); строка 24 вместо «Жена сказала» надо: «Жена сказала мне»; на той же странице имеются ошибки в шрифтовых выделениях, в знаках препинания. Одним словом, из восьми сверенных мною писем только в одном не оказалось опечаток.
Кроме того, имеется непоследовательность в орфографии, например правописание «ея» при общепринятом «ее»; кое-какие недописанные слова то пополняются в ломаных скобках, то остаются неполными без какой бы то ни было последовательности.
Кроме того, позволительно сомневаться, что необходимо сохранять очевидные описки Достоевского, в том числе и те, которые он здесь же поправил.
Что касается до примечаний, то прежде всего бросается в глаза то, что они составлены много лет тому назад и не поправлены на сей день. Отсюда ссылки на такие места хранений, которые ныне переименованы, а иногда и ликвидированы. Уже нет ГАФКЭ, на что Долинин постоянно ссылается. Нет ИЛИ (ныне ИРЛИ), нет литературных документов в Белевском архиве; вряд ли точна ссылка на «Московский центральный литературный музей», часто фигурирующий в ссылках. Вообще ссылки на место хранения сделаны явно небрежно. Сплошь да рядом они совсем отсутствуют. Иногда это объясняется тем, что где-то на предшествующей странице сказано, что все письма определенного адресования находятся там-то и ссылок на это место впредь не будет. Но примечания к письмам – не роман. Подряд их читать будут немногие. К ним будут обращаться по мере необходимости, а в таком случае ищущий источник останется в недоумении, так как никакой отсылки от письма к тому месту, где говорится о его месте хранения, нет. Иногда редактор просто забывает это указать. Таково, например, письмо № 616 (стр. 7 примечаний). Иногда отсылка неверна, например к письму 848, печатаемому впервые, но которого нет в Пушкинском Доме, несмотря на ссылку редактора.
Все это тем более досадно, что в этом году выходит описание автографов Достоевского, хранящихся в основных архивах Союза, и будет очень досадно, если ссылки 4‑го тома писем будут расходиться с этим описанием.
По-видимому, указание на место хранения в некоторых случаях редактор заменяет ссылкой на примечания к другим письмам (например на примечание к письму № 633), но сделано это так, что читатель никак не поймет, зачем его туда посылают, так как в примечании к письму 633 и подобных примечаниях к другим письмам не сказано ничего вразумительного, что бы могло относиться к ссылочным письмам. Все это надо привести в порядок.
Еще одно замечание: на некоторых письмах Достоевского получатели аккуратно отмечали, когда письмо получено. Это желательно бы сообщить в примечаниях. Редактор этого не сделал.
Устарелость некоторых примечаний выражается и в том, что имеются ссылки на издания, не увидевшие света, по-видимому по той же причине, по какой не увидел света данный том в свое время. Смотри, например, примечание к письму 630 на стр. 39.
Что касается содержания примечаний, то по изложенным выше причинам я не могу возражать против них в целом, но не могу не отметить, что есть некоторая тенденция к излишествам. А. С. Долинин, конечно, вправе делиться с читателями своими собственными впечатлениями от цитируемых документов, доводя их до сведения, что некоторые из них произвели на него потрясающее впечатление, некоторые же он читал с омерзением, хотя эти лирические отступления не помогают читать письма Достоевского, так как мы не всегда уверены в адекватности психологии Достоевского и Долинина. Но под излишествами я разумею и другое: те сведения об общеизвестных лицах и те оценки, которые не вытекают из характера упоминания того или иного имени в самом письме Достоевского. Если Каченовский-сын подает прошение в Литературный фонд о пособии, то дается этюд об его отце – историке и издателе «Вестника Европы», где мы знакомимся с мнением А. С. Долинина, находящего сходство между Каченовским и Тредиаковским, – замечание само по себе может быть даже и остроумное, но нисколько не разъясняющее судеб прошения Каченовского-сына в Литературном фонде.
Достаточно Достоевскому сказать о том, что Маркевич указал ему на какую-то журнальную статью, как мы получаем критический этюд о Болеславе Маркевиче. В письме 619 (см. страницу 9) Достоевский касается символической интерпретации догмата воскрешения из мертвых, какой этому догмату дает Ренан. Читатель ищет в примечании, где Ренан об этом пишет. Вместо этого он принужден читать этюд о Ренане, где сказано, что Ренан отличался оригинальностью трактовки избранных им тем и писал в живых картинах образно и ярко. Думается, что Достоевского интересовала не образность и яркость картин Ренана и не оригинальность, взятая сама по себе, а его способ интерпретации, ищущий реального основания для мифов путем их аллегорического истолкования и т. п.
Достаточно Достоевскому упомянуть эпизод своего романа, как в примечаниях под видом разъяснения появляется абзац, содержащий краткий, а потому и неточный пересказ этого эпизода (см., например, стр. 144 примечаний, пояснение к письму № 725).
Между тем все этюды, перечисленные мной и не перечисленные, уже в силу своей краткости теряют убедительность и поневоле поверхностны, тем более что их герои, как бы они ни были известны, далеко не всегда являлись предметом специальных разысканий или размышлений редактора. Они кажутся ненужными привесками рядом с действительно нужными и серьезными справками, являющимися результатом изучения того или иного вопросов.
Кое-где комментарий дан неверный. Например, письмо 623 в примечаниях на стр. 25 датировано 3 апреля 1878 года на том основании, что рядом с письмом конверт с почтовым штампом 3 апреля 1878 года. Но ведь в письме говорится: «Приходи завтра, т. е. в понедельник», из чего не так уж трудно заключить, что письмо писано в воскресенье. Между тем 3 апреля 1878 года приходилось на понедельник. Поэтому даже в условиях «приблизительной» датировки было бы вероятнее датировать письмо 2 апреля.
На стр. 81 говорится о происхождении песни Смердякова. Написанное необходимо дополнить указанием, что в конечном счете песня эта – сочинение Марина, сильно измененное в устной передаче. Об этом см.: Марин. Полное собрание сочинений. Издание Государственного Литературного музея, 1948, стр. 56 (текст песни) и 359 (примечание). Ср. например куплет:
Иль волшебной силой
Дух привержен к милой.
Господи помилуй!
Ее для меня.
Этим не отменяется то, что сообщается в комментарии, так как текст, находящийся в песенниках, ближе к тексту Смердякова, чем подлинный текст С. Н. Марина.
На стр. 91 примечаний Долинин уличает Достоевского во лжи. Тот писал Штакеншнейдер (говоря о ежемесячной порции романа «Братья Карамазовы», отсылаемой в «Русский вестник»): «Отсылаю всегда 10‑го каждого месяца. Сегодня же 15 число, стало быть, завтра уже надо садиться писать. Итого гулял 5 дней». Долинин обличает: материал «был отправлен в редакцию не 10-го, а 9 июня, „всего погулял“, таким образом, не 5, а 7 дней (см. выше, письмо к Любимову от 11 июня)». Зачем преувеличивать лживость Достоевского. Если бы даже он на один день обманул Елену Андреевну Штакеншнейдер, то и тогда бы получилось не пять, правда, а шесть дней прогула, но не семь же. Но дело в том, что Достоевский послал свой материал именно 10‑го числа. В письме к Пуцыковичу, датированном 11 числа, говорится: «До самого вчерашнего дня и день и ночь сидел за работой, даже газет не читал. Но вчера отослал и с неделю буду гулять» (стр. 60). В самом письме Любимову, посланном в тот же день, 11 июня, есть указание, что посылка сделана 10 числа: «Пришлю же непременно на июльскую книгу и тоже 10 июля не позже». Если бы было послано 9-го, то какой смысл было писать «тоже»? По-видимому, начальные слова письма «третьего дня» – обмолвка, и надо было написать «вчера». А впрочем, данное примечание я отношу к излишествам, тем более досадным, что поспешность заставила сделать еще две арифметические ошибки. А на самом деле, ну пускай бы Федор Михайлович прогулял бы еще два дня. О чем, собственно, заботится Долинин?
Вот еще образец излишеств: Достоевский пишет: «Боюсь соболезнований». Долинин на стр. 96 на 4 строках сообщает, что он не знает, по какому поводу Достоевский ждал соболезнований. Это было бы хорошо, если бы комментарии предупреждали любой вопрос, какой мог бы возникнуть в голове читателя. Но ведь многие места писем, требовавшие разъяснений, обойдены молчанием. Зачем же здесь трата слов?
Или для чего «социально-политический» анализ крестьянской песни из «Братьев Карамазовых», данный на стр. 120? Не лучше ли было сообщить, имеется ли эта песня в записях.
Однако все подобные излишества ни в какой мере не уменьшают достоинств великого труда, вложенного в собирание писем Достоевского и в их комментирование. Данное собрание писем является памятником, который воздвиг себе Долинин, посвятивший многие годы жизни изучению творчества Достоевского, и мы должны быть ему за это только благодарны.
Б. Томашевский
21 января 1956 г.
ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ
Прошу почтенную редакцию напечатать несколько строк по поводу одной книги, которая давно должна бы выйти в свет, да никак не выходит.
Речь идет о четвертом томе переписки Ф. М. Достоевского, последнем томе в его переписке, завершающем томе.
Пятнадцать лет тому назад, в 1941 году, том был уже набран и сверстан; началась война, пришлось его заматрицировать, матрицы не сохранились. Был он доведен до печатного станка и восемь лет назад. И том опять не вышел, и опять матрица не сохранилась. Начался третий этап, по случаю юбилея Достоевского: злосчастный четвертый том снова пошел в производство; согласно договору с его неизменным редактором А. С. Долининым, он был сдан в Ленинградское отделение Госиздата в октябре 1955 года. Восемь месяцев продолжалось его «хождение по мукам»: по рецензентам, редакторам, производственникам. В июне 1956 года, казалось, кончились навсегда его мытарства; в июле он должен был быть сдан в типографию с тем, чтобы в августе прошли все корректуры, в октябре – не позднее – выйти ему в свет.
По-видимому, все обстояло на этот раз в высшей степени благополучно. Войн никаких; смягчение напряженности во всех масштабах стало фактом: Ермилов, Рюриков, Заславский резко и твердо – надо думать навсегда – изменили свое отношение к Достоевскому: признали, от чистого сердца, его заслуги перед мировой литературой. И вдруг – кто мог этого ожидать! – препятствия оказались со стороны Главиздата: «Книга-то может быть и нужна, заявляют в производственном отделе Печатного двора, да беда в том, что с точки зрения коммерческой совершенно неприемлема: набор большой, свыше 30 печ. листов, сложный, а тираж – самое большое, десять тысяч экземпляров».
И вот: том не только еще не набран был в августе, но не будет набран ни в сентябре, ни в октябре, ни в каком другом месяце 1956 года, а может быть и в 1957, словом до тех самых пор, когда и такие «тяжелые» книги будут издаваться у нас в количестве не менее трехсот тысяч экземпляров.
Что и говорить: Главиздат по-своему, конечно, прав: книга действительно невыгодная. Да, был юбилей, произносились хорошие речи по формуле, как известно, чрезвычайно оригинальной: «с одной стороны» – так, а «с другой стороны» – не так. И сторона «так» была признана почти равной стороне «не так». В пылу юбилея, по тону звучала она громко в устах таких ортодоксов, выдержанно-принципиальных, как, например, Ермилов. Ну, что ж! Пошумели, пошумели и хватит. Пора и честь знать!
Конечно, люди непрактичные могут возмутиться: Позор! Стыд! Скандал! Скандал на весь мир! О том, что 4‑й том должен был выйти в 1956 году, знают и ждут его во всех «Европах»; читали об этом в печати Югославской, Венгерской, Болгарской, Чешской. Кое-где начинают уже по этому поводу на наш счет похихикивать.
Товарищи! А может быть, в самом деле несколько стыдно?
Товарищ директор Госиздата, т. Котов: Ваше мнение на этот счет? Вам не совестно?
Начальнику Главиздата Министерства культуры СССР А. И. Голышкову
Многоуважаемый Алексей Иванович!
Обращаемся к Вам по поводу четвертого тома писем Ф. М. Достоевского, последнего тома, завершающего издание переписки писателя.
Пятнадцать лет назад, в 1941 году, том был набран и сверстан: началась война, пришлось его заматрицировать, матрицы не сохранились.
Вторично том был набран восемь лет назад, доведен до печатного станка… и опять не увидел света; матрицы и на этот раз не сохранились.
По случаю юбилея Достоевского четвертый том снова пошел в производство. В октябре 1955 года он был сдан в Ленинградское отделение Госиздата. Восемь месяцев продолжалось его «хождение» по рецензентам, редакторам, производственникам. В июне 1956 года он должен был быть сдан в типографию с тем, чтобы в августе прошли все корректуры, а в октябре – не позднее – выйти ему в свет.
По-видимому, все обстояло на этот раз благополучно: Достоевский был признан, наконец, и у нас великим писателем… Но и на этот раз оказалось препятствие – и теперь только со стороны Вашего ведомства: Главиздата. Том не набран еще и по сию пору, и, как стало известно, не будет набран ни в ноябре, ни в декабре, а может быть и в 1957 году и т. д.
Вот и получилось: был юбилей, были произнесены громкие речи… пошумели, пошумели и хватит?
О том, что четвертый том писем должен был выйти в 1956 году, торжественно писала «Литературная газета», и у нас и за рубежом ждут его с большим нетерпением. Об этом есть сведения в печати Югославии, Чехословакии, Болгарии, Румынии и в других европейских странах: ведь интерес к Достоевскому поистине всемирный. Публикуются в этом томе впервые множество писем разных лет, в нем же находится именной указатель ко всем четырем томам. Ценны особенно письма, в которых подробно все этапы создания второй вершины творчества Достоевского, «Братьев Карамазовых», а также письма о Пушкинских торжествах в июне 1880 года в Москве.
Том крайне нужен не только историкам литературы, но и равно историкам общественности.
Необходимо немедленно исправить эту роковую ошибку по отношению к памяти Ф. М. Достоевского. Книга должна быть немедленно сдана в набор, с тем чтобы в самом начале 1957 года она могла бы выйти.
Примите меры – это от Вас зависит.
Подписи:
Действительный член Академии наук Литовской ССР, проф. Б. Ларин
Член-корреспондент АН СССР В. М. Жирмунский
Член-корреспондент АН СССР Н. К. Пиксанов
Доктор филологических наук Б. Томашевский
Доктор филологических наук В. Базанов
Доктор филологических наук Н. Пруцков
Кандидат филологических наук А. Бушмин
Доктор филологических наук, проф. А. Астахова
Доктор филологических наук П. Берков
Член-корреспондент АН СССР, проф. М. П. Алексеев
Кандидат филологических наук Н. Измайлов
Старший научный сотрудник ИРЛИ АН СССР Фридлендер
Доктор филологических наук А. А. Смирнов
Доцент, и. о. зав. кафедрой советской литературы Ф. Абрамов
Доктор филологических наук, проф. Л. Плоткин
Доцент кафедры русской литературы С. Деркач
Старший научн. сотруд. ИРЛИ АН СССР, доктор филологических наук Б. Эйхенбаум
Доктор филологических наук, проф. ЛГУ Реизов
Доктор филологических наук Г. Бялый
Доктор филологических наук, проф. А. Евгеньева
Зав. кафедрой русской литературы, проф. Н. Берковский
Доктор филологических наук, проф. Пропп
Член Союза писателей СССР И. Ямпольский
Член правления ЛО ССП Е. Шварц
Писатель В. Панова
Член ЛО ССП Л. Пантелеев
Член ЛО ССП М. Слонимский
Член правления ЛО ССП Н. Никитин
Председатель правления ЛО ССП А. Прокофьев
Член правления ЛО ССП Геннадий Гор
Член правления ЛО ССП А. Дымшиц
Писатель, зав. отд. прозы журнала «Звезда» А. Кучеров
Писатель Ольга Берггольц
Доктор филологических наук Макогоненко
Многоуважаемый Алексей Иванович!
Ученые и писатели Ленинграда, обратившиеся к Вам с письмом по поводу 4‑го тома писем Ф. М. Достоевского, крайне удивлены сообщением начальника отдела художественной литературы т. Кундина[867] о том, что «рукопись включена в план редакционно-подготовительных работ Госиздата на 1957 год». О каких «подготовительных работах» по отношению к этой книге может идти речь, когда к июлю они все были уже закончены, в июле же «Письма» были сданы в типографию «Печатный двор» и с тех пор покоятся там без всякого движения. Об этом мы точно писали Вам в прошлом нашем письме. Неужели в Вашем ведомстве относятся так невнимательно к тому, о чем ему сигнализируют?
Мы настоятельно просим Вас оказать надлежащее воздействие на типографию с тем, чтобы в январе 1957 года – отнюдь не позднее, ни в коем случае, – приступили к набору 4‑го тома писем и в ближайшие месяцы 1957 года выпустили бы в свет.
Если, может быть, заведено у вас относиться без должного внимания к нам, советским ученым и писателям, то во всяком случае не следует компрометировать себя, нашу науку и нашу литературу перед Европой. В прошлом письме мы уже писали Вам, с каким нетерпением ждут за рубежом выхода этого злосчастного 4‑го тома писем Достоевского.
По поручению группы ученых и писателей Ленинграда
профессор А. С. Долинин
Многоуважаемый Аркадий Семенович!
От души поздравляю Вас с наступающим Новым годом, желаем Вам доброго здоровья и хороших успехов в научной деятельности на славу советской науки.
Только что говорил по телефону с С. Л. Горским и твердо с ним договорился, что 4‑й том писем обязательно будет набран в течение января-февраля. Очень прошу Вас с своей стороны проследить за выполнением этого договора и в случае его невыполнения ударить тревогу.
Оба экземпляра прилагаемого договора необходимо Вам подписать и вернуть в издательство для окончательного оформления, после чего один из них будет Вам выслан.
Крепко жму Вашу руку и желаю всего наилучшего.
Горячий привет. В. Григоренко
14 августа 1957
Многоуважаемый
Владимир Васильевич!
Посылая Вам т. III писем, прошу использовать его как можно скорее, так как хозяин тома (вернее – хозяйка) представила его в наше распоряжение только до 1‑го сентября (начала занятий в вузах).
Чем больше я думаю о наших «разногласиях», тем сильнее растет во мне уверенность, что Вы безусловно примете, не можете не принять мою редакцию текстов и комментарий. Не надо срамиться – это будет просто скандал и срам – ни перед нашими, ни перед зарубежными учеными, с таким нетерпением ожидающими завершения публикации писем по тем же принципам, по которым изданы предыдущие три тома: никто не поймет, никто не согласится, да и не должен, с их нарушением. Авторское своеобразие, при первой публикации текстов, поймите, – при первой!! должно быть сохранено для науки. Письма в таком ограниченном количестве, как 10 000 экземпляров, издаются не для массового читателя, а для ученых, исследователей.
Жду с нетерпением и в крайнем волнении Вашего немедленного положительного ответа – как Вы обещали, не позднее 18–20 августа: могут рассыпать набор!!!
А. Долинин
Жду очень и примечаний к «Подростку».
P. S. В письме к Анатолию Ивановичу <Котову> я ничего не пишу о 4‑м томе писем, передайте ему, пожалуйста, содержание моего письма к Вам о необходимости как можно скорее, буквально сейчас же покончить с этим вопросом: грозит опасность, что уничтожат набор!!! Это ужас! Третий раз 4‑й том погибнет!!!
В Гослитиздат
В. В. Григоренко
от профессора А. С. Долинина,
редактора IV т. писем
Ф. М. Достоевского
Заявление
Считаю необходимым довести до Вашего сведения, что при издании 4‑го тома писем Ф. М. Достоевского, как и предыдущих трех томов, я руководствовался основным, главным и в сущности единственным правильным принципом публикации в первый раз текстов классиков – художественных произведений, публицистики, писем и т. д. – воспроизведение с максимальной точностью, во всех решительно отношениях, авторского своеобразия. Этот принцип первого издания текстов не может быть и не должен быть нарушен ни при каких условиях.
Письма Достоевского, во всех 4 томах, публикуются мною впервые. В смысле орфографии мною допущены отступления только по отношению к окончательным прилагательных (-аго, -яго), Ъ и Ѣ. Поскольку восстановить авторское их написание не представляет никакой трудности.
Прошу принять во внимание, что этот принцип является для меня нерушимым. Если Госиздат будет настаивать на моем от него отказе, то имя мое, как редактора 4‑го тома писем, должно быть снято.
А. С. Долинин
7 августа 1957 г.
Директору Гослитиздата
Григорию Ивановичу Владыкину
от профессора Долинина Аркадия Семеновича
Прошу Ваших решающих указаний относительно т. IV писем Достоевского. Согласно общеустановленным в научном мире принципам издания текстов, еще не бывших в печати, письма в настоящем томе воспроизводятся, как и в предыдущих трех томах, с полным сохранением своеобразия авторской речи оригинала (за исключением основных изменений по новой орфографии: ого, его, Е вместо Ѣ и без Ъ). Том IV прошел уже все корректуры, имеется при нем именной указатель ко всем четырем томам. И вдруг, в самую последнюю минуту, – буквально, – печатание приостановлено по требованию В. В. Григоренко.
На последнем свидании нашем, в день Вашего отъезда, Вы высказались, что Вы за сохранение в томе IV-м тех же принципов издания, что и в предыдущих трех томах. Научная общественность, как наша, так и зарубежная, была бы просто изумлена, если б это не было осуществлено.
То, что прошу о необходимости придерживаться раз уже принятого характера издания, касается одинаково и комментария. Не с целью похвалы – Вы можете мне в этом поверить – я позволяю себе указать на то множество благодарностей, которых я удостоился по поводу предыдущих трех томов именно за полноту и за научную ценность моих примечаний, представляющих собою, в подавляющем большинстве, сжатые экскурсы исследовательского значения.
Ко всему этому следует добавить, что т. IV писем, будучи издан в весьма ограниченном количестве, рассчитан ведь не на массового читателя, а, в первую очередь, на довольно тесный круг ученых – исследователей в области истории, литературы, искусства, в какой-то мере, пожалуй, и философии.
Ввиду того, что в случае дальнейшего промедления с решением (том уже весь готов почти два месяца назад) набор будет – типография уже грозит – рассыпан, крайне необходимо Ваше немедленное решение, о чем моя чрезвычайная просьба.
С глубоким уважением
А. Долинин
25 августа 1957 г.
27 августа 1957
Многоуважаемый Владимир Васильевич!
Посылаю к Вам корректуру 19 листов текста, сверенную мною с «точки зрения» <текстологического> паспорта, – в этом, очевидно, и цель посылки ее мне, так как оригинал ведь у Вас – словом, сделал всё, что мог.
Я огорчен до того, что буквально замучен Вашим глухим и упорным молчанием относительно IV тома писем, несмотря на твердое Ваше обещание, данное мне лично, во время последнего нашего свидания 8‑го августа, выяснить всё и прислать окончательное решение maximum через десять дней, а прошло уже двадцать, Горскому же по телефону обещали прислать обратно том с замечаниями в субботу, то есть 24!!!
Мне крайне затруднительно, тем более что уже начинаются занятия в вузах – предпринять поездку в Москву специально ради этого злосчастного тома писем. Однако, если Ваше молчание будет таким же упорным и в это неделю, я вынужден буду это сделать в начале следующей недели, чтобы лично начать свои хлопоты в разных инстанциях нашей общественности и высоких учреждений.
Прошу Вас – ответьте как можно скорее.
А. Долинин
14 сентября 1957
Уважаемый Сергей Львович!
Ознакомление с корректурой четвертого тома писем Ф. М. Достоевского убеждает в том, что подготовка этого издания к печати еще далеко не завершена. Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что общественно-политические взгляды писателя, ясно выраженные им в собранных здесь письмах, не получили достаточно полного критического рассмотрения и раскрытия. Это очень серьезный недостаток, в значительной мере снижающий познавательную ценность вступительной статьи и примечаний. И нельзя не пожалеть о том, что работники Ленинградского отделения на эту сторону дела не обратили серьезного внимания с самого начала работы над этим изданием.
Включенные в этот том письма представляют огромный интерес уже потому, что относятся к последним годам жизни писателя, в них с предельной ясностью выражены его основные оценки многих явлений жизни, те общественные идеалы, цели и стремления, которые он как художник хочет воплотить в своем последнем романе. Поэтому понятно, как важно и в статье, и в примечаниях показать читателю сильные и слабые стороны тех идеалов, к борьбе за которые писатель призывает. Но нужно прямо сказать, что эта задача выполнена автором статьи и примечаний недостаточно ясно и последовательно. Приведем примеры.
В своем предисловии А. С. Долинин правильно утверждает, что «письма эти поясняют основные этико-философские и общественно-политические задачи автора и в связи с ними кульминационные пункты романа» (стр. VII). Но стремясь раскрыть особенности основных идей и проблематики романа («Братья Карамазовы»), автор предисловия в полном противоречии с только что высказанным положением обращается не к письмам, которые, по его словам, «поясняют», а к таким обстоятельствам, которые не способны ничего пояснить. Например, в предисловии говорится: «Роман пришлось продать Каткову, и это должно было в какой-то мере повлиять на тон и окраску если не всего произведения, то по крайней мере целого ряда его мест». И дальше: «…общая атмосфера, овеянная духом Победоносцева и его единомышленников, оказывала свое воздействие. Достоевский очутился в катковском окружении, рядом с Авсеенко, с Болеславом Маркевичем и т. п.» (стр. VII). Но как далеки эти ссылки на «атмосферу» и «окружение» от действительного положения дела, лучше всего «поясняют» высказывания самого Достоевского. В самом деле, если «главная задача „Карамазовых“ – дать окончательную победу Христу над революционным атеизмом…» (стр. Х), то эта задача была сформулирована Достоевским в письме к Погодину в феврале 1873 года, в котором он писал: «Вот цель и мысль моя: Социализм сознательно и в самом нелепо-бессознательном виде и мундирно, и в виде подлости, – проел почти всё поколение. Факты явные и грозные… Надо бороться, ибо все заражено. Моя идея в том, что Социализм и Христианство – антитезы. Это бы и хотелось мне провести в целом ряде статей…» (стр. 298).
В этом плане интересно такое отношение Достоевского к «нигилистам», высказанное им в письме к Каткову еще в начале 1866 года: «Нигилисты сами по себе на всё способны… Все нигилисты суть социалисты. Социализм (а особенно в русской переделке) – именно требует отрезания всех связей… Мошенников и пакостников между ними бездна» (стр. 280).
Известно, что эти «идейные настроения» сложились у Достоевского задолго до того, как «общая атмосфера» была «овеяна духом Победоносцева» и он «очутился в катковском окружении».
Или такой пример: в примечании к письму Каткова утверждается, что Достоевский пробовал «в этом письме сказать свое слово в защиту молодежи и свободы печати» (стр. 474). В другом месте также категорично подчеркивается: «При всей реакционности его общественно-политических воззрений свобода слова была ему всегда дорога как писателю» (стр. 455). Но стоит только опять-таки обратиться к высказываниям самого писателя, и мы легко убедимся в том, что все эти утверждения очень далеки от истины: в том же письме к Каткову Достоевский пишет: «…говорят, что 4‑е апреля (день покушения Каракозова. – Ред.) математически доказало могучее, чрезвычайное, святое единение царя с народом. А при таком единении могло бы быть гораздо более доверия к народу и обществу в некоторых правительственных лицах. А между тем со страхом ожидают теперь стеснения слова, мысли. Ждут канцелярской опеки. А как бороться с нигилизмом без свободы слова?» (стр. 281). Совершенно очевидно, что истинный смысл этих слов весьма далек от того, что пытается доказать в своих примечаниях автор.
В предисловии автор утверждает: «В комментариях к письму Петерсону от 24 марта 1878 года мы приводим факты, которые достаточно убедительно доказывают связь „Карамазовых“ с философией Соловьева» (стр. VI). Но в примечаниях к этому письму излишне многословно говорится об идейной близости Достоевского и Соловьева, о сходстве их взглядов и что «Соловьев формулирует на языке философии те же мысли, какие Достоевский высказывает взволнованным языком публициста» (стр. 351–352). Но связь «Карамазовых» с философией Соловьева так и остается тайной, так как ни одного такого факта вопреки обещанию в примечании не приведено.
Уже приведенные примеры убеждают в том, что как в предисловии, так и в примечаниях имеют место неточные и спорные формулировки, следовательно, крайне необходимо провести самую тщательную работу по их редактированию и последовательному приведению их к необходимому идеологическому единству.
Кроме того, как в статье, так и в примечаниях с бо́льшей полнотой и последовательностью должна быть критически раскрыта реакционная сторона общественно-политических воззрений писателя, что настоятельно диктуется содержанием многих его писем, входящих в это издание.
Особенно тщательно редакционная работа должна быть проведена над текстом примечаний:
они часто излишне многословны (см., например, примечания к письмам 614, 617, 620, 627, 642, 645, 663, 726, 722, 734), отсюда их непомерно большой объем (на 20 листов текста 10 листов петита примечаний);
изобилуют неточностями, спорными и литературно-неудачными формулировками, например: «Его охотно принимали в тех домах, где была тогда сосредоточена молодая прогрессивная мысль» (стр. 344); «командуя разными армейскими дивизиями» (стр. 356); «сотрудник разных газет» (стр. 361); «Процесс долгушинцев Достоевский подробно изучил с целью построить на нем сюжет „Подростка“, как построен был сюжет „Бесов“ на процессе Нечаева» (стр. 363); «участвовала в фельетонах „Биржевых ведомостей“» (стр. 436); «Григорович на языке сплетен передает…» (стр. 432); «У Достоевского были с ним в 60‑х годах какие-то отношения» (стр. 451); Петр – «первый из митрополитов, который поселился в Москве, ставшей благодаря его авторитету также и духовным центром России» (стр. 402).
Касаясь «основных приемов» (?) воспроизведения текста писем, автор предисловия утверждает, что тексты печатаются по новой орфографии. Но достаточно беглого просмотра напечатанных текстов, чтобы убедиться в том, что воспроизведены они не по новой и не по старой орфографии. Ничего общего не имеет с новой орфографией печатание с прописной буквы таких слов, как «библия», «апостол», «божий», названия дней недели, месяцев года и т. п. Противоречит и старой, и новой орфографии напечатание вместе таких слов, как «если б», «если бы», «к тому» и отсутствие элементарно обязательных знаков пунктуации. Зато педантично взяты в редакторские скобки все зачеркнутые автором слова, а также зачеркнутые им запятые и скобки, под строку после текста внесены такие «примечания», как «Под строкой», «Над зачеркнутым: и», «Над зачеркнутым: сам», «Написано сверху на полях» и т. п.
Такие «приемы» публикации текстов не могут не производить самого удручающего впечатления, поэтому крайне необходимо более последовательно провести возвещенный в предисловии принцип публикации текстов по новой орфографии.
Обращает на себя внимание также ничем не оправданное нарушение хронологического принципа расположения печатных текстов (см. стр. 325–339).
В заключение считаем необходимым обратить Ваше внимание на настоятельную необходимость всю редакционную работу над томом завершить в возможно короткий срок и тем самым обеспечить выпуск его в свет в текущем году.
Приложения:
1) Ф. М. Достоевский, Письма, том III (передать А. С. Долинину).
2) Корректура четвертого тома.
Главный редактор Гослитиздата А. Пузиков
Зав. редакцией русской классической литературы В. Григоренко
…«Гений – равный разве гению Шекспира» – сказал ведь о нем, Достоевском, Горький! А если он гений, «действительно гений», то – по слову В. И. Ленина – «не мог не отразить хотя бы некоторые существенные стороны революции». Так мы и праздновали, во всемирных масштабах, в согласии с постановлением Всемирного Совета Мира, в 1956 году юбилей Достоевского. И казалось тогда: вот, наконец, освободились от этого глупенького, пошлого, а на деле в высшей степени вредного шаблона: «Достоевский – реакционер в политике и… ату! его из области теории и истории, истории искусства и литературы!»
Да, Достоевский – один из самых сложных, противоречивых писателей. Мы обязаны изучать его как можно пристальнее, вникнуть как можно глубже в мир его образов, не давать на использование нашим врагам реакционных сторон его воззрений. Отнюдь не скрывать то отрицательное, что имеется в его произведениях, наоборот, говорить об этом со всей суровостью, чтобы тем больше и тем лучше воспринять великое и ценное, вечное в творчестве этого нашего национального и всемирного гения.
Было издано в последний раз в количестве 300 000 экземпляров собрание художественных его произведений, и этого оказалось недостаточно. Стали показывать в театрах и в кино ряд его вещей. Театры и кино переполнены; люди дежурят часами, чтобы попасть на «Идиота», «Униженные и оскорбленные» и т. д. Читают о нем спецкурсы, ведут спецсеминары. Проектировалось вначале, в год юбилея, издание ряда трудов об его творчестве и, прежде всего, была признана необходимость выпуска книги «Достоевский о литературе», в том именно виде, в каком я здесь представляю. С этого и нужно было начинать, это был первейший наш долг [чтобы, в первую очередь, рассеять ту груду нелепостей, которая накопилась у нас в течение многих лет о нем как о великом мастере и художнике].
Но именно этого-то дела мы до сих пор не выполнили. Без пояснений, без руководства оставляем мы этих миллионов зрителей и читателей, не даем им самого необходимого – тех материалов, непосредственных высказываний о литературе, о писателях самого Достоевского.
Послушали бы руководители наших издательств, в частности Издательства писателей, что говорит о вас наша молодежь, студенты, молодые писатели, литературоведы: «Опять старое повторяется! Оставляем без боя поле сражения, отдаем на „заклание“, на искажение одного из величайших наших гениев – всяким ревизионистам, фрейдистам, прагматистам и тому подобным врагам нашим, врагам истины».
Сознаю: я заканчиваю свое заявление в тоне, отнюдь не соответствующем своему жанру, и прошу меня извинить. Уж очень тревожно на душе и горько от того, что люди, которым дано право на руководство в наших издательствах, так мало и/или так плохо думают и так много этим вредят.
А. Долинин
Дорогой Константин Александрович!
Я только что вернулся из Комарова, где вел весьма праведный образ жизни, и получил за это в награду Ваше прекрасное письмо, способное вдохновлять на самые великие подвиги. Вы так высоко оценили мою работу над письмами Достоевского, выход в свет 4‑го тома Вы назвали «событием не только литературного, но и широко исторического значения». Вы понимаете, как мне хочется верить в эти слова Ваши! И благодарность моя велика[876].
В конце Вашего письма Вы пишете, что «изданием писем я завершил главное дело своей жизни». Как это ни грустно, но, должно быть, так оно и есть. Силы с годами слабеют, и каковы бы ни были мои следующие работы, связанные с главной темой, они, разумеется, окажутся намного хуже. Но человек, пока он жив и здоров, должен дерзать, иначе и жить не стоит. Передо мной сейчас очень большая задача: создать книгу, объемом листов 30–40, – я глубоко убежден, – крайне нужную: «Достоевский о литературе и искусстве». Скажу Вашими же словами: появление такой книги действительно было бы «событием не только литературного, но и широкого исторического значения». В ней нуждается не только умный читатель, но и писатели-художники, критики, литературоведы – все эти наши «философы», без умолку болтающие о «форме и содержании», о красоте, о сущности и значении искусства, о художественном творчестве и т. п. умных вещах.
Говорим снова, после длительнейшего перерыва, начиная с юбилея: Достоевский, один из величайших гениев, по слову Горького, «равный разве Шекспиру». Гений и есть великая синтетическая сила, объединяющая в своем творчестве все ценное, что было создано человечеством; он ничего не отвергает; для него нет в прошлом и самом даже далеком прошлом идей и образов, навсегда отживших. Все входит в систему его воззрений: из мира классического Гомер, греческие трагики; из французского классицизма Корнель и Расин; французские романтики – Руссо, Гюго – вечные его спутники. И дальше: Бальзак, Ж. Занд, резко отрицательное отношение к натурализму Золя (как бы это было теперь для нас полезно!); из немецкой литературы: Гёте, Шиллер, Гофман, Гейне; из английской: Шекспир, Байрон, Диккенс, Теккерей, Эдгар По. И особенно вдохновенно о Сервантесе (Дон Кихоте). Из русской литературы: Державин, Карамзин, Жуковский, Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Белинский, Герцен, Некрасов, Добролюбов, Островский, Тургенев, Гончаров, Толстой; о демократической фаланге: Бутков, Помяловский, Н. Успенский, Решетников и т. д. Обо всех подчеркнутых особенно подробно. И на всем этом создается буквально поражающее своей целостностью мировоззрения художественное, в высшей степени конкретное, когда речь идет о своих художественных приемах, о своей форме в связи с идеей, с жизнью культурной и общественной в ту или иную эпоху, в той или другой стране.
Дорогой Константин Александрович, я не могу сейчас найти те нужные слова, чтобы передать Вам, как необходимо все это знать мало-мальски думающей интеллигенции нашей: что же такое искусство в понимании этого человека, «коему действительно, как Вы пишете, равнозначного нет и до него не бывало». Вы можете сказать, что я пристрастен, «Долинин, мол, преувеличивает». Но что же мне делать, когда я глубочайшим образом убежден в моем в ви́дении, в его правильности, буквально ощущаю, как люди по какому-то фатальному недоразумению – дьявольское наваждение – отвергают именно то, что всего им нужнее.
На первом заседании редколлегии по изданию собрания сочинений Достоевского, в самом начале 1956 года, было вынесено постановление о необходимости издать эту книгу: «Достоевский о литературе» и дело было поручено мне. Прошло с тех пор больше трех лет, а книги этой все нет и нет. И конечно потому, что это Достоевский: Кто его знает? Сегодня приказано называть его гением, «певцом», «заступником» – или как там еще? – «угнетенных». А завтра… завтра вдруг докатится весть о том, что где-то в Польше, или Югославии, или в каком-нибудь другом месте некий «ревизионист» нашел у Достоевского какие-то мысли себе в поддержку, и все меняется, ветер начинает дуть с другой стороны, Ермилов объявит «всем, всем, всем!», что «Карамазовых» Достоевский «создал по заказу правительственных кругов».
Что делать? Что делать? Как одолеть эту позорную, рабскую трусость? Я пишу Вам обо всех этих горестных моих размышлениях, как человеку, мне лично дорогому и близкому. Еще в прошлом году я хотел ими поделиться с Вами. Почему-то не вышло. Теперь же, когда Вы стали председателем Союза, я уже сам не знаю, удобно ли просить Вашего содействия в издательстве [Союза] писателей. Решайте Вы, как Вам подскажет Ваше чувство.
Посылаю Вам на всякий случай заявление, посланное мною с полгода назад в издательство писателей, а также постановление секретариата Ленинградского отделения СП РСФСР от 28 апреля 1959 года.
Так-то, милый, дорогой Константин Александрович! Если можно, или найдете нужным, поддержите!
Весь Ваш А. Долинин
26 августа.
Милая Елена Николаевна!
Я очень доволен Вашей хваткой – вы даже в Хосте можете работать. Что же будет в Ленинграде с такой зарядкой? – Я заранее вас поздравляю с наступлением периода больших завоеваний! <…>
В награду за ваше хорошее поведение вы получите договор на издание «Подростка» в академической серии «Литературные памятники». Но для этого мне необходимо было бы не позже 15 сентября иметь точные расчеты листов основного текста, вариантов рукописи (то есть того, что Вами приготовлено для «Лит. наследства» и что полностью или частично я намерен просить для отдельного издания), примечаний. Редактором будет Аркадий Семенович, он же даст вступительную статью (не более 2‑х листов, к сожалению). По плану этот том должен быть сдан в мае 1960 года. Успеете ли? А если бы сдали в марте, то книга вышла бы в 1960 году, и вы бы сразу разбогатели, во-первых, и завоевали бы себе славу, во-вторых.
<…> Будьте здоровы! Ю. Оксман
27 мая 1962
Дорогой Илья Захарович!
В трехминутном разговоре с Вами по телефону перед самым моим отъездом в Токсово, когда машина стояла у крыльца, Вы сообщили мне, что Москва требует изъять из книги ряд статей, будто бы не соответствующих установленному профилю. Кем и когда установленному? И всего несколько дней тому назад? Я принял Ваше сообщение внешне равнодушно и спокойно, внутренне же, на деле, с чувством самого глубокого возмущения.
Неужели Ленинградское отделение Издательства Союза писателей пользуется таким малым авторитетом, что не может отстоять договор, заключенный им два года назад, когда еще не было таких требований, по книге, над которой авторы работали напряженно все это время по требованию указанного издательства? Поступайте с книгой как хотите – препятствовать не буду, если бы даже право имел, но горечь останется в душе…
Ваш А. Долинин
6 июня 1962.
Дорогой Григорий Иванович!
Не сочтите за лесть, если скажу, что Вы с давних пор для меня не только администратор, но человек, творчески работающий в одной со мной области, и мне поэтому так легко и приятно делиться с Вами теми соображениями, по которым следует особенно строго относиться к вопросу о размерах книги «Достоевский в воспоминаниях современников».
Наталия Николаевна <Соломина> поставила меня в известность, что книге грозит большая опасность: сокращение ее с 47 авторских листов до 40. Каковы бы ни были причины, вызывающие у Вас такое решение, должен сказать со всей справедливостью, что это совершенно изуродует книгу и невозможно представить ее в таком виде опубликованной.
Обращаю Ваше внимание на следующие обстоятельства:
1. Из великих русских писателей только об одном нет сборника материалов, которые могли бы дать хотя бы мало-мальски правильное представление об его личной жизни, столь трагичной, исключительно сложной в своей эволюции, являющейся одним из главных источников его творчества. Спокойно текла жизнь Тургенева в Спасском-Лутовинове и окрестностях Парижа. Эпически-спокойно протекала и личная жизнь Толстого в Ясной Поляне. Уединенно, вдали от людей, без внешних перемен прожил Гончаров.
Только Достоевскому выпало на долю столько мук и катастрофических перемен, определявших ход развития его жизни и творчества. Не дворянин <!>, проведший свою молодость в больнице для бедных и в дикой обстановке Военно-Инженерного училища, один из самых восторженных поклонников Белинского, в самом начале своего писательского пути поплатившийся каторгой за увлечение идеями социализма и революционную деятельность, вынесший заключение в Петропавловской крепости, демонстрацию смертной казни, четыре года солдатчины, создатель «Записок из Мертвого дома», о которых Тургенев и Герцен говорили, что они приближаются к Дантовскому Аду; журнальная деятельность, первая вершина – «Преступление и наказание», покорившее всю тогдашнюю литературу, долгая вынужденная жизнь за рубежом, возвращение в Россию и временное резкое поправение (редакторство в «Гражданине») и затем новое возрождение в известной мере взглядов молодости, «Дневник писателя», «Подросток», вторая вершина – «Братья Карамазовы», Пушкинский праздник, всеобщее признание, внезапная смерть, похороны, вызвавшие в 1881 году только в печати более трехсот откликов.
Так должны отжаться в этих восьми разделах все этапы его жизни, отношение к нему молодежи, печати, людей из ближайшего и далекого окружения, споры вокруг его имени, отношение его к Некрасову, Тургеневу, Толстому, к революционной публицистике, к разным литературным и философским течениям, – обо всем этом, обо всех этих этапах необходимо рассказать хотя бы в общих, но внятных чертах.
Необходимо при этом дать хотя бы минимальные комментарии к фактам и событиям, затрагиваемым во всех этих разделах и хотя бы сжатую характеристику мемуаристов, оценку их воспоминаний с точки зрения достоверности – вот задачи, которые я перед собою ставил. Одно их перечисление должно предостеречь Вас от мысли о сокращении книги.
Книга подготовлена с большой тщательностью, проделана огромная, многолетняя работа и, смею думать, что результатами ее будут многие годы пользоваться люди не только в России и оценят заслуги Гослитиздата в создании этой, мне кажется я прав, в высокой мере нужной книги.
Не могу не напомнить о том, как высоко ценили гениальное творчество Достоевского Герцен, Толстой, Луначарский, Горький.
Чрезвычайно ценный и характерный факт, который должен побудить людей нашего поколения относиться к памяти Достоевского особенно трепетно: на выставке в Институте русской литературы центральное место занимает Ленинский уголок, с очень большой литературой о Достоевском из личной библиотеки Владимира Ильича, ведь это он, оставляя в первые годы советской власти список писателей, память которых должна быть увековечена, вторым поставил в нем Достоевского.
Дорогой Григорий Иванович, я старался быть кратким в изложении причин, которые заставляют меня настоятельно просить Вас сделать для книги о Достоевском, если понадобится, исключение и уж во всяком случае не уменьшать ее размеров.
Я очень хочу верить, дорогой Григорий Иванович, что Вы вполне постигнете нашу ответственность за книгу перед русской культурой и сделаете все, что от Вас зависит, чтоб книга не понесла никакого ущерба.
С сердечным приветом А. С. Долинин.
Дорогой Георгий Михайлович!
Я очень жалею о том, что вынужден просить Вас освободить меня от участия – вместе с такой милой компанией (Вы и мои старые ученики) – в подготовке к изданию полного собрания сочинений Ф. М. Достоевского. Я мечтал об этом издании давно, и так мне хотелось увидеть эту мечту мою осуществленной, что утопически преувеличил свои старые силы. Мне долго казалось, что участие в издании не помешает мне закончить к сроку три моих старых работы, не дающих мне покою: 1) Достоевский о себе; 2) Горький о Достоевском; 3) Мечты о «золотом веке» в творчестве Достоевского. Но и это оказалось утопией.
Простите! если хоть чем-нибудь Вас подвел.
А. Долинин
28 декабря 1966 г.
Представляется, что публикуемые материалы об А. С. Долинине дают портрет не только одаренного историка литературы ХX века, который видел смысл своей жизни в науке о Достоевском, но и человека, сохранившего даже в страшных реалиях сталинской эпохи лучшие человеческие качества. Мы видим немало примеров тому, как Аркадий Семенович поступался своим единоличным авторством, старался, чтобы его сотрудники были упомянуты в публикациях, и порой даже настаивал – как это было в издании «Подростка» в собрании сочинений, – чтобы фамилия помощника оказалась вынесена на титульный лист.
Это необходимо подчеркнуть потому, что в последние годы, когда ни сам Аркадий Семенович, ни его родные или ученики уже не могут ответить, на него возводятся серьезные обвинения. Началось это еще при жизни Аркадия Семеновича: в 1960 году преданная ученица и гражданская жена В. Л. Комаровича Т. А. Крюкова[881], публикуя его список трудов, снабжает запись о монографии «Die Urgestalt der Brüder Karamasoff» (1928) следующим примечанием:
Библиографическая редкость. Материал этой книги из архива А. Г. Достоевской, изученный В. Л. Комаровичем, послужил основанием для публикации „Братья Карамазовы“ А. С. Долинина. См. указание последнего: Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования. Под ред. А. С. Долинина. Л., 1935, стр. 348[882].
Хотя книга В. Л. Комаровича 1928 года была доступна исследователям, имелась в библиотеках, как были доступны и описанные В. Л. Комаровичем рукописи Ф. М. Достоевского, однако комментарий Т. А. Крюковой создавал у читателя впечатление, что А. С. Долинин попросту паразитировал на работе В. Л. Комаровича, перепечатав чужую книгу под своим именем. Вероятно, такого комментария не удалось бы напечатать, если бы редактор тома – Д. С. Лихачев – не пропустил это в 1960 году в печать.
В 1988 году О. А. Богданова, начавшая в то время заниматься наследием В. Л. Комаровича[883], публикует в журнале «Вопросы литературы» биографический очерк, в котором повторяет тезис Т. А. Крюковой, но уже без обиняков:
Вообще В. Комарович относился к тому типу людей науки, который сейчас, к сожалению, почти утрачен. Речь идет не только о профессиональных, но и человеческих качествах. О бескомпромиссности уже было сказано. Стоит отметить и особую щепетильность в вопросах научной этики. С этим связан конфликт с А. С. Долининым, который во время ссылки В. Комаровича воспользовался его материалами по «Братьям Карамазовым» для собственной публикации[884].
Еще была жива А. А. Долинина, дочь ученого, известный арабист и историк науки, которая отослала в «Вопросы литературы» короткий комментарий:
Материалы В. Л. Комаровича по «Братьям Карамазовым» были опубликованы им в 1928 году на немецком языке: «P. M. Dostojewski. Die Urgestalt der Bruder Karamasoff. Dostojewski’s Quellen, Entwiirfe und Fragmente. Erlautert von W. Komarowitsch», Munchen, 1928.
Книга «Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования», в которой А. С. Долининым были опубликованы тексты черновых записей к «Братьям Карамазовым», вышла в 1935 году (сдана в набор 3 мая 1934 года), то есть готовилась тогда, когда В. Л. Комарович, вернувшийся из ссылки в 1931 году, благополучно работал в ИРЛИ. В комментарии к упомянутой публикации А. С. Долинин, характеризуя разнородные и разрозненные черновые материалы Достоевского, говорит следующее: «Этот хаос был впервые приведен в порядок В. Л. Комаровичем (речь идет о материалах ИРЛИ. – А. Д.)… Знаток Достоевского, прекрасно читающий его рукописи, В. Л. Комарович почти палеографически воспроизвел эти черновики; он проделал огромную работу, в части текстологической поистине превосходную и исключительную по своей ценности; но от способа его воспроизведения я все же счел нужным отказаться, установить иной, как мне казалось, более правильный порядок размещения записей… Материалы из Публичной библиотеки им. Ленина, В. Л. Комаровичем не воспроизведенные и не изученные… целиком вошедшие в наш свод, были для меня здесь особенно надежной опорой. Записи, хранящиеся в ИРЛИ, ими не только восполняются, а получают сплошь и рядом совершенно новое освещение» (стр. 348). И в дальнейшем ссылки на материалы В. Л. Комаровича приводятся семь раз.
Единственное, в чем можно было бы упрекнуть А. С. Долинина, – это в том, что он, будучи редактором книги, не предложил В. Л. Комаровичу участвовать в публикации черновиков, а предпочел все сделать сам. Но ведь он был несогласен с предложенным В. Л. Комаровичем способом воспроизведения текста. И вообще оба ученых отнюдь не были единомышленниками и постоянно полемизировали между собой (см., например, рецензию А. С. Долинина на книгу В. Л. Комаровича «Достоевский. Современные проблемы историко-литературного изучения» в журнале «Былое», 1926, № 1; статью В. Л. Комаровича «Литературное наследство Достоевского за годы революции» в книге «Литературное наследство», 1934, т. 15, где рецензируются т. I–III писем Ф. М. Достоевского, изданные А. С. Долининым, и др.). То есть в действительности конфликт их заключался в многолетнем научном споре, начавшемся задолго до публикации 1935 года[885].
И наконец, после почти тридцати лет, в 2018 году выходит собранный О. А. Богдановой том наследия В. Л. Комаровича в области науки о Ф. М. Достоевском[886], в котором обнаруживаются новые свидетельства. Во-первых, письмо И. Г. Ямпольского 1987 года, в котором повествуется о сложностях взаимоотношений двух ученых в начале 1930‑х годов:
Запомнился мне почему-то лишь один эпизод. Это было в Пушкинском Доме. Я присутствовал при том, как В. Л. Комарович и А. С. Долинин пикировались друг с другом. Вы, вероятно, знаете, что они оспаривали друг у друга приоритет на издание каких-то черновых рукописей Достоевского (кажется, «Братьев Карамазовых»)[887].
Комментарий О. А. Богдановой сообщает, что напечатанные В. Л. Комаровичем в 1928 году по-немецки черновые материалы «Братьев Карамазовых» ученый планировал издать и в оригинале, началась их подготовка в издательстве «Academia», в январе 1933 года он писал А. В. Луначарскому о том, что переданная в издательство рукопись остается без движения, но завершает О. А. Богданова словами:
Из дальнейшего известно лишь то, что в 1935 г. издание имеющихся рукописей «Братьев Карамазовых» было осуществлено А. С. Долининым в книге: Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования… 1935[888].
Для окончательного же приговора А. С. Долинину взяты слова академика Д. С. Лихачева из устного интервью О. А. Богдановой 9 ноября 1987 года:
Врагом его был Долинин. В тот момент, когда [Комарович] получил три года ссылки в Нижний Новгород, его материалами по «Подростку» воспользовался Долинин (как [Василий Леонидович] уверял). И это отрезало все отношения с Долининым. Но у Долинина действительно не было твердых этических принципов в науке. Комарович же до педантизма соблюдал нравственные принципы в науке (ссылки [на предшественников и коллег] и т. д.) <…> Долинин препятствовал напечатанию книги Комаровича [о Достоевском] после ссоры, т. е. в 30‑е годы[889].
Эти же цитаты приводятся О. А. Богдановой и во вступительной статье, поскольку там несколько страниц посвящены выяснению морального облика А. С. Долинина.
Неудивительно, что подобные высказывания влияют на историю филологической науки, и уже как будто постулируется «неблаговидная роль филолога А. С. Долинина (1880–1968), с которым у Комаровича были враждебные отношения ввиду научной нечистоплотности первого»[890]. На это стоит возразить, что А. С. Долинин вел свою работу с рукописями Достоевского самостоятельно, рукописи же эти хранились в рукописном отделе Пушкинского Дома и были доступны для ученых, что не дает оснований говорить об А. С. Долинине в столь оскорбительном тоне, тем более что работа самого В. Л. Комаровича была напечатана в 1928 году в Германии и его научное первенство (если об этом ведут речь оппоненты А. С. Долинина) было незыблемо. И уж еще менее удивительно, что в момент кристаллизации государством образа Ф. М. Достоевского как идеологического врага В. Л. Комаровичу даже А. В. Луначарский не смог помочь осуществить отдельное издание рукописей «Братьев Карамазовых». Важно подчеркнуть также, что работа А. С. Долинина 1935 года представляет собой хотя и объемную, но все-таки публикацию в большом научном сборнике Пушкинского Дома, а не отдельное издание.
И нам странно, что О. А. Богданова проходит мимо тех слов, в высшей степени восторженных и лестных, которыми А. С. Долинин в предисловии к своей публикации 1935 года характеризует В. Л. Комаровича (которого, подчеркнем, после возвращения из ссылки боялись даже принять в штат Пушкинского Дома). Проходит О. А. Богданова и мимо того, насколько эти слова А. С. Долинина контрастируют с тем тоном, который В. Л. Комарович взял за год до этого при рецензировании трех томов «Писем» Ф. М. Достоевского в указанной А. А. Долининой рецензии в «Литературном наследстве» (тон, который вызвал у А. С. Долинина и изумление, и огорчение[891], но не повлиявший на его слова о В. Л. Комаровиче 1935 года).
Так что мы склонны считать приговор об отсутствии у А. С. Долинина «твердых этических принципов в науке» требующим решительного пересмотра; а причину столь пристрастного отношения некоторых современников к Аркадию Семеновичу стоит искать вне области научной этики. Надеемся, что публикуемые нами документы с достаточной ясностью позволят увидеть истинный моральный, нравственный и профессиональный облик А. С. Долинина.