Отношение советской педагогики к наследию Ф. М. Достоевского позволяет проследить, как аппарат ЦК ВКП(б) и Наркомпрос на протяжении многих десятилетий пытались оградить неокрепшие умы от воздействия на них реакционного писателя. В силу гения Ф. М. Достоевского и его общемировой известности сделать это было затруднительно, но власти со своей задачей справлялись хорошо, и присутствие Ф. М. Достоевского в советской школе последовательно отражало общую жизнь писателя в ХX веке.
Хотя не существовало формального запрета на чтение детьми произведений Достоевского, в 1920‑е годы внимание к автору уже обращено как к спорному:
Можно ли пионерам читать Диккенса, Достоевского, Чехова и других писателей?
Конечно можно. Есть много старых писателей, которые жили и писали до революции. У них многому можно научиться. Из них каждый пионер может узнать, как жилось рабочим и крестьянам в старое время.
Пятый закон юного пионера гласит: «Пионер стремится к знанию». А знать нужно многое. Нужно знать, как жили, работали и боролись за свободу наши отцы, деды. В каких условиях им приходилось жить.
Но, пионер, помни следующее: «Когда будешь брать книгу старых писателей – нужно посоветоваться с библиотекарем или комсомольцем, руководителем отряда или коллектива», так как не всякая книга пригодна для чтения[643].
Относительно Ф. М. Достоевского сразу возникли разногласия, как и вообще о наследии русской классической литературы:
У всех на памяти те колебания за и против классиков, какие имели место в наше время. Эти колебания можно проследить по этапам наших программ.
Первые программы 1919 года идут еще по старым путям, это – дополненное и переработанное издание дореволюционных установок; программы 1923 года игнорируют курс литературы и не дают для старших классов никаких программ. И в советских школах в первые годы революции фактически преподавали, кто что хотел; хаотичность, стихийность, отсутствие твердых требований по литературе – характеризуют эти годы; мы знаем, что в одной школе увлекались фольклором, в другой – изучали символистов, в третьей – сидели на древней литературе. В 1925 году – первая попытка систематизировать курс, и литература идет в плане иллюстративном: обществоведческие темы сопровождаются литературными произведениями. 1927 год дает историю литературы и классиков (программы составляются Переверзевым). В 1930/31 году – отклонение в другую сторону: только современность. И, наконец, в 1932 году – попытка установить правильный подход к делу[644].
Если Достоевский и мог изучаться школьниками, то в последних классах; в 1920‑е годы это был второй концентр школы II ступени, то есть последние два года обучения – восьмой и девятый (десятый класс введен в СССР только с 1929 года). В первом концентре, то есть пятом, шестом и седьмом годах, имя Ф. М. Достоевского не упоминалось вовсе[645].
Программа по литературе школы II ступени 1921 года ставила своей основой литературное чтение:
Русская литература богато насыщена идейным и жизненным содержанием. Ее кровная связь с жизнью так очевидна. Во всяком случае, мы должны брать литературу такою, какова она есть в действительности. Преподаватель не призван исправлять творчество Достоевского, Толстого, Успенского, Некрасова, а изучать их, применяя каждый раз те методы, какие наилучшим образом подходят к особенностям изучаемого автора или произведения[646].
Творчество Ф. М. Достоевского рассматривалось при изучении «обострения кризиса старой культуры», для учащихся рекомендованы «Бедные люди», а также на выбор «Братья Карамазовы» или «Преступление и наказание».
Поскольку в те годы психологии уделялось особенное внимание, то творчество Ф. М. Достоевского было важно для развития учащихся 14–15 лет:
Возраст, характеризующийся пробуждением сантиментального и романтического чувства, первой рефлексией на жизненные явления (еще не рассудочной, а скорее эмоциональной), появляется некоторая неудовлетворенность окружающим и порывы к иной жизни.
В этом контексте рекомендовалось
введение и более трудных тем: так, может быть продолжено ознакомление с художественными изображениями народа, но уже в более сложной обстановке и с более развитой психологией: народ-герой («Севастопольские рассказы») и народ-преступник («Записки из Мертвого дома»)[647].
Второе издание программ, 1924 года, уже обнаруживает серьезное сокращение произведений: в обязательный список произведений по литературному чтению учащихся входит только «Преступление и наказание»[648], то же сохраняется в 1925 году, причем в рамках темы «Элементы уголовного и авантюрного романа, как результат влияния вкусов нового читателя (мелкой буржуазии)»[649].
Именно с середины 1920‑х оказывается необязательным знакомство с произведениями Ф. М. Достоевского и при поступлении в вузы: хотя декларировалось, что поступающий должен был «обладать достаточным знакомством с классическими образцами литературы XIX века», в «списке авторов, знакомство с которыми обязательно» фамилия Ф. М. Достоевского вообще отсутствовала[650].
Программа 1927 года сохраняет «Преступление и наказание» в курсе девятого года обучения в качестве темы «Литературный стиль русской мелкой буржуазии середины XIX века», но с ремаркой «при недостатке времени и других неблагоприятных условиях прохождения курса тема может быть опущена»[651]; эти рекомендации оставались неизменными до конца 1920‑х годов[652].
За неимением учебника, в 1920‑е годы словесниками использовался очерк истории русской литературы П. С. Когана, выдержавший несколько изданий; автор пишет в предисловии:
При современном состоянии науки еще нет возможности создать строго марксистский учебник литературы. Всеми учеными нашими марксистами признано, что в педагогическом отношении при настоящих условиях целесообразнее всего располагать материал в хронологическом порядке. Марксистская точка зрения, если так можно выразиться, приводится внутри…[653]
В этом учебнике творчество Ф. М. Достоевского выделено в отдельную тему (всего их в курсе 69) и представлено в достаточно корректной форме, с упоминанием гениальности писателя, его мирового значения, огромного успеха за границей[654]. Что касается обязательных программных произведений, которые давались школьникам в соответствии с этим курсом литературы, то это был роман «Преступление и наказание»[655].
В целом попытки сбросить классику русской литературы с корабля современности не встречали сочувствия у методистов Наркомпроса; их позиция изложена в методической записке к программам по русскому языку и литературе 1932 года: «Исключить классиков из наших школьных программ по литературе нельзя. Это значило бы обнаружить полное непонимание задач изучения литературы»[656]. Однако ни в фабрично-заводских семилетках, ни в неполной средней школе Ф. М. Достоевский не изучался.
В 1933 году происходит качественное изменение в методике преподавания: на смену рекомендациям Наркомпроса, существовавшим с начала 1920‑х годов, вводятся единые программы по литературе, которые в дальнейшем регламентируют работу учителя и указывают изучаемые в школьном курсе художественные произведения. В согласии с программой, знакомство с творчеством Ф. М. Достоевского предписывалось школьникам девятого класса десятилетки. Русская литература занимала 80 часов, а обязательным произведением назначено то же «Преступление и наказание», однако не полностью, а избранные главы[657], поскольку на тему «Русская литература эпохи промышленного капитализма» выделялось всего 20 часов, а наряду с главами «Преступления и наказания» в программу входили полностью «Отцы и дети» и «Что делать»; для внеклассного чтения были рекомендованы «Бедные люди» и «Записки из Мертвого дома»[658]. Составленный Г. Н. Поспеловым раздел этой программы позволяет понять, каким должен был предстать гений русской литературы в глазах школьников:
«Преступление и наказание» как отклик Достоевского на художественную полемику 60‑х годов о революционере-разночинце. Своеобразие позиции Достоевского: уход в религиозно-нравственные переживания; внутренняя борьба в его сознании бунтарских, анархических тенденций с тенденциями религиозного смирения, моралистической идеализации патриархальных основ общественной жизни; отрицание рационалистического и материалистического мировоззрения передовых разночинцев во имя смиренного, религиозного «духа» русского «народа». Отражение в творчестве Достоевского социальных колебаний промежуточного слоя городской культурной мелкобуржуазной интеллигенции, не имеющей опоры в основных классах общества.
Отрицание индивидуального бунтарства, утверждение начал кротости и смирения как основной момент идеи романа. Образ Раскольникова, раскрывающий эту идею; борьба Раскольникова с самим собой за право на силу, теория Наполеонизма; испытание этой теории в практике: убийство старухи «из принципа», колебания Раскольникова между анархизмом и религиозным смирением; постепенная победа в его сознании идеалов кротости и покаяния; принятие на себя страдания и искупления. Образ Лужина – отрицание буржуазного практицизма и делячества, лишенных идейной и моральной высоты. Образ Лебезятникова – пародия на социалистов-утопистов 60‑х годов; споры о коммуне, пародирующие проблемы, поставленные в романе Чернышевского.
Психическая неуравновешенность, болезненность сознания всех основных героев романа; насыщенность произведения сценами мучительства, надрывов, извращенности; сложность и напряженность интриги; развертывание образов героев на основе напряженного диалога, неожиданных событий; неразвитость пейзажа, насыщенный психологизм в описании быта и переживаний героев. Стиль романа как образное выражение идеологии автора. Социальная упадочность идеологии Достоевского. Художественная яркость, глубина и сила большинства сцен романа, вскрывающих тяжесть мучения городских мелкобуржуазных низов, разоренных и обездоленных под двойным гнетом загнивающего самодержавно-сословного строя и растущего хищнического капитализма. Художественная слабость и тенденциозность положительных моментов романа, раскрывающих религиозную, политически реакционную точку зрения автора (особенно эпилога)[659].
Программа по литературе 1934 года не претерпела в части изучения Ф. М. Достоевского никаких изменений[660], но после 15 мая 1934 года положение в преподавании литературы решительно меняется: в этот день И. В. Сталин как секретарь ЦК ВКП(б) и В. М. Молотов как председатель Совнаркома СССР подписывают два важных документа – «О преподавании гражданской истории в школах СССР» и «О преподавании географии в начальной и средней школе СССР»; моментально главные положения этих постановлений распространяются на преподавание родного языка и литературы. В сентябре 1934 года начинает издаваться методический сборник Наркомпроса «Русский язык и литература в средней школе», который в области преподавания литературы сменится в 1936 году журналом «Литература в школе».
В 1934 году началась и подготовка единого учебника; предстоял суровый отбор авторов, с которыми школьники должны были познакомиться за 80 часов учебного года: И. С. Тургенев, Н. Г. Чернышевский, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. И. Успенский, В. Г. Короленко, С. М. Степняк-Кравчинский, А. П. Чехов, О. де Бальзак, Э. Золя. Стояла задача
из всего множества писателей отобрать, как правило, тех, которые вошли как крупная величина в историю литературы, и на произведениях именно этих настоящих мастеров слова надо учить наших детей[661].
Оставление в программе «Преступления и наказания» объяснялось тем, что произведение сохраняло значение в качестве антитезы роману Н. Г. Чернышевского: «„Что делать“ – пропаганда революции, „Преступление и наказание“ – проповедь реакции»[662].
В апреле 1935 года в Москве состоялось созванное Наркомпросом совещание преподавателей языка и литературы, что при отсутствии единого учебника было важнейшим направляющим мероприятием. Были приглашены педагоги, литературные критики, учителя Москвы, Ленинграда, областей и краев РСФСР. Партийную линию проводили известные пропагандисты Коммунистической академии: профессор И. М. Нусинов, рассматривая проблему анализа литературного произведения, настаивал на «марксистском изучении литературы» и громил вульгарный социологизм, а другой партиец, Н. А. Глаголев, который в тот момент руководил кафедрой русской литературы Московского областного пединститута, коснулся интересующего нас вопроса:
Тов. Глаголев начинает свое выступление на тему об анализе литературного произведения с указания на то, что основной задачей изучения литературы в школе должно быть воспитание у учащихся большевистской идейности. Надо иметь в виду единство задач анализа содержания и анализа формы произведения; эти задачи не только не противоречат одна другой, напротив, они взаимно обусловлены: вне содержания нельзя осознать особенностей формы произведения, без анализа формы мы не осознаем всей силы воздействия на нас идейного содержания произведения. Именно так, в частности, следует понимать указание Ленина о практическом изучении культурного наследства.
В связи с этим следует сказать, что и идеологически враждебные нам классики литературы могут быть использованы нами в деле коммунистического воспитания учащихся. Так, польза изучения Достоевского в том, что этот писатель – монархист, реакционер, мистик и антисемит – с огромной яркостью показывает нам процесс распада буржуазного сознания, рисует образ мещанина, зашедшего в тупик своего крайнего индивидуализма[663].
Летом 1935 года выходят новые пособия по литературе 9‑го класса: и обновленная программа, и первый единый учебник. Хотя к тому времени уже состоялось выступление М. Горького, на программе школьного курса это пока не отразилось, даже скорее наоборот, поскольку внимание литературе в школе уделялось намного большее, нежели раньше: в целом на русскую литературу в 9‑м классе отводится уже 113 часов, что дало возможность больше времени отдать и трем произведениям указанного выше цикла (38 часов), поэтому с 1935/36 учебного года школьники постигали «Преступление и наказание» не в избранных главах, а полностью; на его изучение выделено 14 часов (в прежней трактовке, которая не претерпела особенных изменений); сохранялись в программе внеклассного чтения «Бедные люди» и «Записки из Мертвого дома»[664].
Первый единый школьный учебник по литературе для 9‑го класса, написанный Г. Л. Абрамовичем, Б. Я. Брайниной и А. М. Еголиным, был еще в рукописи представлен М. Горькому для рецензии. Тогда главный советский писатель выразил и следующую претензию, отразившуюся впоследствии на характеристике «Бедных людей»: «Много, но очень невразумительно говорится о „гуманизме“, однако не сказано, что по условиям времени „маленький человек“ Девушкин стремится и может выползти только в большие хищники, в эксплуататоры, в лицемеры и фарисеи…», что и было учтено в окончательной версии учебника:
Макары Девушкины, – утверждает писатель, – наши братья, заслуживающие внимания и любви. Подобным демократическим гуманизмом писатель и ограничился. Тем не менее роман нашел живейший отклик со стороны передовой части общества. Хотя Достоевский, как указывалось, отнюдь не давал революционных выводов и хотя его Девушкин мог изменить свою жизнь, лишь пробившись в буржуазные верхи, но современники обратили внимание на самое изображение «бедных людей», которое вело к решительным, радикальным мыслям[665].
В этом учебнике присутствует и собственно монографический раздел о Ф. М. Достоевском (написан Г. Л. Абрамовичем), а в обзоре творчества разбираются «Бедные люди», «Записки из Мертвого дома», наиболее подробно – «Преступление и наказание»; перечисляются даже «последние романы» с критикой «Бесов». Завершается же раздел следующим:
Творчество Достоевского всегда использовалось и используется сейчас (на современном Западе, особенно в Германии) как орудие реакции и подавления личности. Основная направленность произведений писателя дает к этому прямой повод. Но в целом это безоговорочно принять нельзя. Выясняя всесторонне облик Достоевского, знакомясь с его произведениями, мы видим, что громадный талант не мог полностью исказить действительность. Несмотря на все ложные идеи Достоевского, в его произведениях мы найдем такие замечательные картины жизни людей в обществе, основанном на эксплуатации человека человеком, что они (эти картины) и по настоящее время не теряют своего действенного познавательного значения[666].
Примечательно, что, помимо очерка о Достоевском с разбором программных школьных произведений, во вводной части к этому учебнику дана характеристика романа «Бесы»; по-видимому, после комментария М. Горького о неоправданности запрещения романа это произведение не стали обходить молчанием:
В 1871/72 годах на страницах «Русского Вестника» появляются «Бесы» Достоевского. В этом романе изображение революционного движения 70‑х годов приняло формы злобной карикатуры. Достоевский считает революцию «бесовским наваждением», революционеров изображает преступниками, мошенниками, отвратительными эгоистами. Этот реакционный роман вызвал самый решительный отпор в прогрессивной критике того времени[667].
Этот учебник выдержал пять изданий и в целом не особенно сильно изменился в своем отношении к наследию писателя. Вводная характеристика «Бесов» не претерпевает изменений во всех последующих изданиях, вплоть до последнего, пятого (1939), тогда как общая оценка творчества Ф. М. Достоевского, полностью повторившаяся во втором издании (1936)[668], в третьем (1937) серьезно корректируется. Оказываются изъятыми и утверждение о популярности писателя на Западе, и характеристика Ф. М. Достоевского как писателя громадного таланта:
Творчество Достоевского всегда использовалось как орудие реакции и подавления личности. Основная направленность произведений писателя дает к этому прямой повод. Но есть в произведениях Достоевского и другое, что не случайно замалчивается поборниками реакции и мракобесия, – это сокрушительная критика человеческих отношений в эксплуататорском обществе[669].
Четвертое издание (1938)[670] и последнее, пятое (1939)[671], дословно повторяют этот тезис, но ни одного произведения Достоевского уже нет в обязательной программе. Произошло это как будто случайно, и связано было не напрямую с необходимостью изъятия писателя из школьного курса. Во-первых, в 1936/37 учебном году резко сокращается число часов на русскую литературу в девятом классе – их стало 86; во-вторых, сама программа этого года по литературе была серьезно скорректирована: «В связи с всенародным чествованием в 1937 году памяти погибшего сто лет назад гениального поэта А. С. Пушкина необходимо расширить изучение учащимися его биографии и произведений», а потому «необходимо произвести в программе некоторые сокращения и перемещения»[672]; так исчезают из школьной программы произведения Ф. М. Достоевского.
Постановление ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 года «О педологических извращениях в системе Наркомпросов», а также активная борьба партии с «левацкими извращениями» позволили найти эти извращения и в преподавании литературы: конец 1936 года знаменуется окриком государства учителям, главной целью которого является если не ликвидация, то сильное ограничение любой самостоятельности и даже самостоятельного мышления: при анализе литературного произведения настоятельно требуется руководящая роль учителя; для учителей же выдвигается требование строжайшего следования учебникам; открыто навязывается изложение как форма письменной работы в противовес сочинениям (что не исключает сочинений, но сокращает их долю[673]). Эта настойчивость в навязывании изложений вместо сочинений продолжилась с новой силой в 1937 году, под прикрытием того, что сочинения – это «увлечение „творчеством“ вместо учебы, сводящее на нет роль учителя и классических образцов»[674].
При этом дискуссии о писателе не утихали: вопрос о Ф. М. Достоевском в школе после выступления М. Горького оказался настолько острым, что журнал «Литература в школе», который начал выходить в 1936 году, посвятил писателю отдельное выступление, отчасти объясняющее исключение «Преступления и наказания» из программы.
Профессор Н. А. Глаголев, ставший главным редактором журнала, ответил на вопрос «В чем сущность противоречий творчества Достоевского?». Разделавшись с наследием В. Ф. Переверзева, он обращается к М. Горькому и с предельной ясностью дает установку учителям литературы:
Проблема Достоевского в наши дни имеет подлинно боевое значение. Разоблачение всей гнусности, отвратительного смрада и зловония, распространяемого героями предельного индивидуализма и эгоцентризма, носителями идей «безответственного своеволия слова и дела личности» – актуальнейшая задача марксистко-ленинского литературоведения.
Подойдите к творчеству Достоевского под углом задач, намеченных в речи Алексея Максимовича, и вы увидите, какое громадное поле для исследования откроется перед вами. Задача советской критики и литературоведения и состоит, прежде всего, именно в том, чтобы показать, как на почве определенного строя, строя капиталистических отношений, рождается и утверждается эта философия предельного эгоцентризма, служащая в наши дни целям фашистской буржуазии. И не случайно Фридрих Ницше, которого фашисты сейчас возносят на пьедестал как своего духовного отца, заявил в свое время, что если у кого-либо он может чему-либо научиться, так это именно у Достоевского[675].
Чтобы у словесников не оставалось вопросов о героях Достоевского, Н. А. Глаголев дает им свои характеристики:
Реакционные идейки Достоевский художественно пропагандирует через образы своих «положительных» героев. Но как бледны и худосочны эти образы! От начала до конца фальшив образ старца Зосимы, созданный по непосредственным указаниям Победоносцева. Нежизнен и неправдив образ князя Мышкина в «Идиоте», которого Достоевский стремится показать человеком, обладающим «высшим умом» <…> Но никого не убеждает этот образ ясновидца и чтеца в душах человеческих, как и его убогая философия жизни. А возьмите образ Алеши Карамазова? Продумайте все развитие этого образа – и вам сразу бросится в глаза его искусственность, сухое резонерство, какое-то поразительное малокровие рисунка, полное отсутствие ярких типических черт, которые говорили бы вам о том, что это тип, действительно выхваченный художником из жизни и воплощенный в этом рисунке[676].
Даже сказанного достаточно, чтобы понять какой образ отныне будет преподноситься школьникам большинством учителей русской литературы. Однако заключительная часть этого ответа еще более угрожающа:
Творчество Достоевского – философия подлого времени. Его идеи и философия, поднятые на щит идеологами блудливого ханжеского российского мещанства, отброшены в сторону победившим пролетариатом. Но герои Достоевского не умерли, они еще живут среди нас. И последыши Раскольниковых и Валковских, Карамазовых и Версиловых в наши дни заткнут во многом за пояс своих прототипов. Это они, истекающие злобой холопы буржуазии, поставляют свои кадры в ряды фашистских банд, пополняют ряды диверсионных и шпионских, вредительских и террористических шаек. Это они прикрывают разговорчиками об «абсолютной свободе» и «неповторимой человеческой личности» звериное нутро собственника с его девизом: «Пускай весь мир погибнет, а мне чтобы чай пить». Это они отравляют атмосферу советской действительности зловонной кашицей сплетен, слушков, гаденьких и пошлых анекдотов, злобной и гнусной клеветы. Ландскнехты буржуазии ведут с нами борьбу за нашу молодежь. Советская молодежь в массе своей крепка и здорова, смело и уверенно смотрит в будущее. Но в ее среде попадаются иногда неустойчивые, истеричные, социально и идеологически неокрепшие элементы. Их-то и стремится уловить в свои сети белогвардейщина. И здесь – и в наших вузах, и в средней школе – необходима строгая, сугубая бдительность[677].
Но поскольку характеристика Ф. М. Достоевского все еще оставалась в учебнике, а для внеклассного чтения все-таки была возможность давать детям три произведения – «Бедные люди», «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и наказание», – то изучение его продолжалось, хотя рядовые учителя вряд ли проявляли смелость. В данной связи интересен опыт литературного кружка 13‑й школы Петроградского района Ленинграда (руководитель – преподаватель <В. П.?> Зобнин). Одно из мероприятий 1935/36 учебного года заслуживает нашего внимания:
Кроме докладов учащихся, кружок организовал два диспута. Первый диспут на литературную тему – «Нужен ли нам Достоевский» – прошел очень оживленно. «Споры были горячие, – рассказывает т. Зобнин. – Категорических, безусловных противников – отрицателей творчества Достоевского не оказалось. Но диспут все же был интересен по другим причинам. Из выступлений учащихся выяснилось интересное для каждого преподавателя литературы восприятие нашими школьниками Достоевского. К Достоевскому учащиеся относятся очень критически. Болезненное копание Достоевского в психике ненормальных людей большинству не нравится и «раздражает» их, – как заявили некоторые спорщики. Идейная проповедь Достоевского, проповедь смирения, терпения, кротости была подвергнута жесткой критике. Но – что меня очень порадовало – учащиеся высоко, по достоинству, оценили его как великого художника и исключительного мастера литературы[678].
Мартовский пленум ЦК ВКП(б) 1937 года с докладом Сталина не мог не отразиться на работе Наркомпроса: осуществляется уже назревавшая переработка школьных программ в соответствии с требованиями партии[679]. Начинается обсуждение; наряду со многими другими изменениями, как замена обязательного произведения Л. Н. Толстого – «Анны Карениной» на «Войну и мир», возникает вопрос о Достоевском, которого представлялось возможным вернуть в программу по миновании пушкинского юбилея:
«Преступление и наказание» следует <из программы> снять, это очевидно. Но о самом Достоевском где-то сказать надо, так как учащиеся могут его читать и самостоятельно, без руководства преподавателя, а это опасно в воспитательном отношении. С Достоевским нужно познакомить учащихся как с автором «Бедных людей» (выросших из гоголевской «Шинели»), автором «Записок из Мертвого дома», где с такой потрясающей глубиной показаны ужасы царских «исправительных учреждений» – тюрьмы и каторги. Да и сама личность Достоевского показательна как жертва полицейско-бюрократического режима, вытравлявшего даже в лучших, талантливых людях все светлые мечты юности и приводившего их к запою (Решетников), самоубийству (Гаршин) или к религиозным, мистическим, реакционным тупикам (Достоевский)[680].
Именно опасность самостоятельного чтения произведений Достоевского выдвигается главной причиной, по которой учителя призывали сохранить писателя в школьной программе:
Нельзя выбросить из программы Достоевского – слишком большая это фигура, чтобы не знакомить с ней учащихся. В таком случае ребята будут читать Достоевского без всякого освещения с нашей стороны[681].
Внести в курс Достоевского необходимо, потому что – фигура это крупная, с ней и в дальнейшем придется учащимся встретиться, и лучше пусть учащиеся воспримут Достоевского вместе с педагогом, чем будут читать его самостоятельно[682].
Но и сама тема героев Ф. М. Достоевского в 1937 году, после принятия сталинской Конституции и торжества социализма казалась упадничеством (случаи самоубийств учащихся под воздействием классиков не были предметом наших разысканий, но встречались и таковые[683]). Как тогда писал один из авторов учебника по литературе Д. Я. Райхин,
Достоевский когда-то сказал: «Мы все вышли из „Шинели“ Гоголя». В этих словах заключалась глубокая мысль. Русская, да и не только русская литература веками питалась темой «Униженных и оскорбленных». Описанию горя, нужды, страданий маленького человека отдали лучшие свои страницы и Пушкин в «Медном всаднике», и Достоевский в «Бедных людях», и Некрасов в «Кому на Руси жить хорошо», и Чехов в «Мужиках», и многие другие писатели и поэты.
В Союзе Советских Социалистических Республик нет униженных и оскорбленных.
Как на наших глазах исчезает тема «лишнего человека», потому что не может человек быть лишним там, где он объявлен высшей ценностью, так исчезает и эта тема – тема униженных и оскорбленных.
Герой нашего времени не Макар Девушкин, а Колька Ржанов, не Акакий Башмачкин, а Павел Корчагин; не отверженных, обездоленных и несчастных людей рождает теперь наша страна, а героев-летчиков, ученых, полярников, рабочих, инженеров, учителей, пограничников. Разве может учитель не взволноваться этой мыслью, разве не должен он постараться передать учащимся грандиозность происходящего, героику борьбы и созидания, величие переделки человеком своей собственной природы?[684]
Показательно для эпохи, что учителям литературы не только вменялось в обязанность контролировать всё внеклассное чтение, если ученики самостоятельно выбирали книги сверх рекомендованных, но реагировать на чтение школьниками недозволенного:
Наши школьники читают много, но читают бессистемно, хаотично, и в большинстве школ словесники внеклассным чтением еще не руководят; часть их проявляет недопустимое равнодушие к этому важнейшему делу. А между тем в отдельных школах обнаружены случаи вредительской деятельности классово враждебных элементов, случаи распространения контрреволюционной литературы. И нам известны факты, когда словесники, благодаря своей политической бдительности умели вовремя обнаружить проникновение в школу книг явно антисоветского характера и помочь органам Наркомвнудела в раскрытии контрреволюционных организаций, троцкистских и иных агентов фашизма[685].
В 1939/40 учебном году, когда все еще разрабатывалась и широко обсуждалась новая программа по литературе[686], изучение русской и иностранной литературы было объединено в один цикл. Всего в 9‑м классе на литературу выделено 156 часов (из иностранных произведений остались только «Отец Горио» Бальзака и лирика Г. Гейне); произошла замена «Анны Карениной» на «Войну и мир», но Ф. М. Достоевский так и остался в виде обзора творчества, и ни одно его произведение не было возвращено в обязательный список, сохраняются для внеклассного чтения три прежних произведения[687]; одновременно был выведен из программы Н. А. Добролюбов, но введено изучение творчества Т. Г. Шевченко[688].
Введенный в 1940 году новый учебник русской литературы для девятого класса А. А. Зерчанинова, Д. Я. Райхина, В. И. Стражева закрепил такое положение; с этого момента ни одно произведение Ф. М. Достоевского не оказывается обязательным для прочтения; программа давала возможность только внеклассного чтения трех произведений[689]. Программа 1945/1946 года убирает из чтения «Бедных людей», но вводит в восьмом классе «Униженных и оскорбленных», оставляя в девятом «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и наказание»[690]; это положение сохраняется до конца 1940‑х годов[691], однако после событий 1950 года программа была переработана под руководством Н. Л. Бродского, и даже в этом перечне происходят изъятия: с 1951 года сохраняется чтение «Униженных и оскорбленных» в восьмом классе, а в девятом рекомендованы только «Повести» по изданию 1940 года («Бедные люди», «Белые ночи», «Неточка Незванова», «Игрок», «Кроткая»), то есть «Преступление и наказание» удаляется даже из внеклассного чтения[692] (то же – в программе 1952 года)[693]. В переработанной программе 1953 года ситуация ухудшается: произведения Ф. М. Достоевского вовсе удалены даже из списка литературы для внеклассного чтения[694], и неизменным это положение сохраняется аж до 1961/62 учебного года[695].
Что касается учебников, то совсем убрать упоминания писателя, занимавшего «совершенно особую позицию по отношению к революционному движению», показалось невозможным, однако творчество Ф. М. Достоевского низведено до двух страниц петитом, внутри раздела «Семидесятые-девяностые годы», и запрятано между очерками творчества Г. И. Успенского и Н. С. Лескова[696]. Такое положение не меняется полтора десятилетия: без особых изменений этот бисерный текст пережил все последующие издания учебника, вплоть до четырнадцатого (1955)[697].
Однако различные колебания отношения к Ф. М. Достоевскому в педагогической среде мы все-таки наблюдаем, в особенности упоминавшиеся нами надежды на ослабление запрета, отмечавшееся в 1946 году.
Журнал «Литература в школе» после военного перерыва открывается статьей Д. Д. Благого «Всемирное значение русской литературы», в которой Достоевский упоминается неоднократно: цитируется высказывание о писателе Стефана Цвейга, упоминаются в связи с гуманизмом точка зрения М. Горького и эпизод из «Братьев Карамазовых»[698]. Вскоре там же публикуется статья А. А. Зерчанинова «Русская литература в оценке Запада», где имеется специальный раздел о писателе и отмечено «огромное впечатление, которое творчество Достоевского произвело за границей»[699]. А весной 1947 года происходит практически невероятное – в журнале публикуется большая статья Н. Ф. Бельчикова о Достоевском[700], со словами о писателе как достоянии не только русской, но и мировой литературы, о его «огромном влиянии на многих западноевропейских и американских писателей», о его «широкой известности и глубоком воздействии»; не обходя обычного тезиса о реакционности, утверждается, что «роман „Преступление и наказание“ ввел Достоевского в пантеон мировой литературы», дается характеристика романов «Бесы» и «Братья Карамазовы», заявляется, что «весь творческий путь Достоевского прошел под знаком желания людям социального добра. В его душе неугасимо горела любовь к людям», а завершается непривычной здравицей:
Достоевский – великий друг человечества, страстный защитник страждущих – убеждает нас, вопреки своим сомнениям, колебаниям и противоречиям, что найденный его родиной путь через революцию и социализм – единственный выход из пустыни страданий и разорения, единственный правильный и прямой путь[701].
Эта попытка реабилитации писателя оказалась преждевременной и раздался окрик со стороны руководства страны. В теоретическом и политическом журнале ЦК ВКП(б) «Большевик» появились отповеди и Д. Д. Благому, и Н. Ф. Бельчикову.
В майском номере Б. С. Рюриков выступил с критической статьей «Об отношении к литературному наследию прошлого», в которой статья Д. Д. Благого была представлена в качестве примера «неисторического, поверхностного подхода к деятелям культуры прошлого»:
Отождествлять взгляды двух таких разных писателей, как Достоевский и Горький, никак нельзя хотя бы потому, что Достоевский провозглашал необходимость смирения, а Горький решительно обрушился на эту проповедь. То, что у Достоевского было только формирующимся взглядом одного из героев, вызывающим возражения других героев, у Горького стало сознательным убеждением, вполне сложившимся в результате глубокого изучения жизни с ее все обостряющейся социальной борьбой[702].
Целенаправленный удар по журналу «Литература в школе» за протаскивание чуждой идеологии был предпринят в «Большевике» месяц спустя, и назывался этот текст «Против упрощенчества и вульгаризации в освещении вопросов литературы»[703]. Подчеркивалось, что «содержание журнала не отвечает провозглашенным в его передовых статьях требованиям, а иногда прямо противоречит им». Все три статьи журнала «Литература в школе», в которых рассматривался Ф. М. Достоевский, были признаны порочными. По отношению к Д. Д. Благому были повторены претензии Б. С. Рюрикова; о статье А. А. Зерчанинова отмечено:
В ней всё отношение Запада к русской литературе представлено как единый хвалебный поток и совершенно обойдена та острая идеологическая борьба, которая развернулась на Западе вокруг творчества великих русских писателей Л. Толстого, Достоевского и др. Автор «не заметил» даже идеологической борьбы на Западе вокруг творчества М. Горького, наших советских писателей. В его статье дело выглядит так, как будто современный капиталистический Запад населен сплошь друзьями Советского Союза, а современная буржуазная культура исполнена благоговейного преклонения перед нашей литературой[704].
И никак не соответствует идеологическим требованиям статья Н. Ф. Бельчикова – он «упрощает творчество писателя», «не сумел по-настоящему раскрыть сильные стороны Достоевского, как крупного писателя, и не дал развернутой характеристики реакционного смысла достоевщины», «упрощенчество сочетается в статье с искажением подлинного смысла тех или иных черт мировоззрения Достоевского», «Бельчиков не мог раскрыть и содержания и значения романов Достоевского», «умалчивает о призывах писателя к смирению и терпению, прозвучавших в известной речи о Пушкине и ставших идейным знаменем реакции»[705]. Тогда же в обновленном журнале «Литература в школе» Д. Д. Благой обвинялся за свое высказывание о Достоевском[706]; досталось в очередной раз и А. А. Зерчанинову – его бьют цитатой из статьи Б. Александрова в журнале «Большевик»[707].
Нетрудно понять, почему когда А. А. Зерчанинов написал для учебника концевой (или итоговый) раздел «Мировое значение русской литературы», впервые напечатанный в издании 1949 года[708] (программа выделила два часа на освоение этой темы), то имени Ф. М. Достоевского даже не упоминается, а переживаемый момент потребовал развернуть борьбу с космополитизмом – с цитатой из В. Г. Белинского о «беспачпортных бродягах в человечестве» – «о космополитах, о людях, не умеющих ценить национальное величие родины»[709]; текст этот был неизменным до четырнадцатого издания учебника (1956)[710]. Методические рекомендации учителям литературы 1951 года, собранные в объемный том редакцией журнала «Литература в школе», также не упоминают Ф. М. Достоевского[711].
Писатель находился в положении отверженного достаточно долго, притом умолчание о нем в школе продолжилось не только в эпоху позднего сталинизма, но и после смерти тирана, и в эпоху оттепели, и даже после бурного празднования 75-летия со дня смерти писателя в 1956 году. Такая инерция объясняется тем, что после 1953 года первоочередной задачей Министерства просвещения РСФСР было коренное изменение учебника по литературе для 10‑го класса (русская советская литература). Именно в этой связи в издании школьного учебника 9‑го класса 1956 года обнаруживается изменение тона по отношению к писателю, впрочем робко, хотя и с цитатой из юбилейного номера «Правды» от 6 февраля 1956 года[712]. При этом Ф. М. Достоевский все еще сохраняет свое прежнее место в рамках подраздела «Художественная литература 70‑х годов»[713] (а в программу по литературе, как мы выше указывали, он не вернулся совсем – даже в список для внеклассного чтения).
Любопытная метаморфоза происходит в разделе о мировом значении русской литературы, точнее с цитатой из М. Горького. Вот как она выглядит до 1956 года:
Гигант Пушкин – величайшая гордость наша и самое полное выражение духовных сил России, а рядом с ним волшебный Глинка и прекрасный Брюллов, беспощадный к себе и людям Гоголь, тоскующий Лермонтов, грустный Тургенев, гневный Некрасов, великий бунтовщик Толстой; Крамской, Репин, неподражаемый Мусоргский… и, наконец, великий лирик Чайковский и чародей языка Островский, непохожие друг на друга, как это может быть только у нас на Руси…[714]
Что происходит с цитатой в 1956 году? Из многоточия рождается Ф. М. Достоевский:
Гигант Пушкин – величайшая гордость наша и самое полное выражение духовных сил России, а рядом с ним волшебный Глинка и прекрасный Брюллов, беспощадный к себе и людям Гоголь, тоскующий Лермонтов, грустный Тургенев, гневный Некрасов, великий бунтовщик Толстой; Крамской, Репин, неподражаемый Мусоргский… Достоевский и, наконец, великий лирик Чайковский и чародей языка Островский, непохожие друг на друга, как это может быть только у нас на Руси…[715]
Но современникам, в отличие от школьников, слова М. Горького из статьи «О русском искусстве» были хорошо знакомы, и они видели в подобном восстановлении доброго имени писателя не более чем лицемерие. Ведь в оригинале у Горького —
…великий бунтовщик Толстой и больная совесть наша – Достоевский; Крамской, Репин, неподражаемый Мусоргский, Лесков, все силы, всю жизнь потративший на то, чтобы создать «положительный тип» русского человека, и, наконец, великий лирик Чайковский и чародей языка Островский, так не похожие друг на друга, как это может быть только у нас, на Руси, где в одном и том же поколении встречаются люди как бы разных веков, до того они психологически различны, неслиянны[716].
Первый номер журнала «Литература в школе» за 1956 год выходит в обложке с портретом Ф. М. Достоевского и большой статьей А. А. Белкина о творчестве великого русского писателя[717], хотя и с сохранением указаний на противоречивость его творчества. Однако это уже абсолютно точно символизировало возврат творчества писателя в советскую школу.
А начиная с 1958 года в главе «Семидесятые-восьмидесятые годы» сохраняется раздел о 1870‑х годах, но биографии Ф. М. Достоевского и Н. С. Лескова оказываются выделены в отдельные подразделы; при этом текст о Ф. М. Достоевском претерпел некоторые изменения – добавилась превосходная оценка писателя М. Горьким: «Гениальность Достоевского неоспорима…», противоречивые отзывы Ленина – который «беспощадно осуждал ложные тенденции творчества Достоевского и резко отзывался о романе „Бесы“, но вместе с тем не раз заявлял, что Достоевский – гениальный писатель…»[718]
Сходная эволюция взглядов на писателя просматривается и по руководствам для учителей. В 1935 году выходит единый учебник «Русская литература XIX века» А. Г. Гукасовой, А. Н. Дубовикова и А. А. Озеровой для педагогических техникумов, который создавался на базе «Программы по литературе для педтехникумов», утвержденной Наркомпросом в 1933 году. В учебнике 1935 года творчеству Ф. М. Достоевского отведен специальный раздел (написан А. Г. Гукасовой)[719]. Начинается он с того, что «Федор Михайлович Достоевский – один из виднейших писателей русской литературы, имя его наряду с именем Л. Толстого стало широко известно за пределами России». Но уже через несколько абзацев дается уточнение:
Он выступал с учением, сущность которого была глубоко реакционна; учение это объективно вело к утверждению поповщины, самодержавия, к сохранению той частной собственности, той власти денег, протестом против которой проникнуты произведения Достоевского[720].
В учебнике эксплицированы произведения Ф. М. Достоевского, причем рассмотрен и роман «Бесы», без которого авторы учебника не видят иного способа охарактеризовать личность писателя и его воззрения: «Роман Достоевского „Бесы“ дает уже возможность выявить не только объективный смысл его учения, но и политическое лицо его»:
Достоевский высказался во многом в ущерб художественности, в ущерб художественной правде. Достоевский писал о революционном подполье как о бесах. Фигуры разбойников, преступников, трусов, предателей и безумцев, провокаторов и демагогов, созданные Достоевским, в целом не имели ничего общего с революционным движением 70‑х годов. Достоевский бил по идее социализма, сущность которого, по его мнению, состоит лишь в желании повсеместного грабежа всех собственников классами неимущими, а затем «будь что будет»[721].
Заканчивается очерк цитатой А. В. Луначарского и уже авторской констатацией:
Достоевский умер в 1881 году, прежде чем успел стать лицом к лицу с русским пролетариатом, который единственный в истории человечества призван разрешить конфликт между личностью и обществом – вопрос, который занимал Достоевского всю жизнь[722].
В 1938 году этот учебник был переработан уже для педагогических институтов, и значительным для вузовского учебника тиражом 75 тыс. экземпляров, а в 1939 году было допечатано еще 25 тыс. экземпляров[723]. Переработанное издание включает написанный А. Г. Гукасовой раздел о Ф. М. Достоевском[724], который сохранил основные положения учебника 1935 года, хотя и с некоторой переработкой[725]. Наиболее принципиальное изменение состоит в объединении тезисов заключительной части статьи в раздел «Реакционность мировоззрения Достоевского»[726].
Свою актуальность учебник сохранял более десяти лет, однако послевоенные постановления ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам уже неминуемо требовали нового пособия учителям русской литературы. Только в 1949 году выходит учебник для педагогических училищ Н. В. Колокольцева и В. В. Литвинова, охватывающий «литературу второго периода русского освободительного движения» (1860–1880‑е годы) и «начало третьего периода русского освободительного движения» (1890‑е годы). Мы видим монографические разделы о Гончарове, Островском, Тургеневе, Чернышевском, Некрасове, Салтыкове-Щедрине, Толстом и Чехове; можно найти в общих разделах даже характеристики упаднических настроений в литературе – Гаршина или Надсона, но имени Достоевского мы не встретим[727]; нет его и в переиздании 1951 года[728].
Изданная в 1953 году в качестве пособия для учительских институтов книга Г. Л. Абрамовича «Введение в литературоведение», невероятно идеологизированная и отражающая печальную эпоху, упоминает Достоевского лишь мельком; по-видимому, совсем не упомянуть его все-таки казалось невозможным, ведь иначе умолчание предоставляло бы учителям литературы некоторую свободу в трактовке творчества писателя. Поэтому оценка Ф. М. Достоевского сохраняется:
Двойственное сознание мещанина периода бурного развития капитализма и нарастания революционной ситуации определило поистине кричащие противоречия в творчестве Достоевского. В его произведениях немало горьких и правдивых страниц, посвященных судьбе «униженных и оскорбленных» в эксплуататорском обществе. Произведения Достоевского содержат и сокрушительную критику индивидуализма, и страстную тоску по «золотом веке» человечества. Но наряду с этим мы находим в этих произведениях пасквиль на революционное движение, и проповедь невозможности социального переустройства жизни, и идеализацию человеческих страданий, и неверие в творческие возможности и силы людей.
В условиях роста революционного движения Достоевский все больше смыкался с реакцией и тем самым входил в основном в ряды представителей охранительной, буржуазно-мещанской литературы[729].
9 июля 1960 года Н. С. Хрущев выступил на Всероссийском съезде учителей, провозгласив перестройку школы[730]; эта речь не была написанной, а потому представляла отнюдь не наказ учителям, а отчет о визите в Австрию, откуда генсек вернулся накануне; учителям же он сам скорее отчитывался – о росте поголовья скота в СССР несмотря на трудности с кормами, о борьбе новой морали с пережитками старого, о фактах безыдейности и нигилизма… Но в целом речь касалась воплощения в жизнь принятого 24 декабря 1958 года Закона СССР «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР», то есть обеспечения квалифицированными кадрами отраслей народного хозяйства.
Так что назревшая переработка программ и учебников по литературе шла не слишком активно, однако некоторые изменения происходили. Например, в списки для внеклассного чтения возвращаются «Униженные и оскорбленные», в 1961 году в списке тем сочинений для 10‑го класса рекомендуется и подразумевающая знакомство с писателем «Тема униженных и оскорбленных у Гоголя и Достоевского»[731].
Как мы сказали, Ф. М. Достоевский в программе так и не появляется: ничего не изменилось и в момент временного перехода на одиннадцатилетний курс в первой половине 1960‑х[732]. Но в 1965 году Министерство просвещения выступает с проектом новой программы по литературе, напечатанным для обсуждения: в курс 9‑го класса по прошествии десятилетий предполагается вернуть Ф. М. Достоевского. В программу факультативного чтения предлагаются «Записки из Мертвого дома», «Идиот», «Братья Карамазовы», а в обязательную – «Преступление и наказание», на него выделяется 10 часов, и уже с иным содержанием:
Биография Ф. М. Достоевского. Роман «Преступление и наказание». Картины жизни обездоленных, униженных и оскорбленных. Суровая правда изображения безвыходности и одиночества «маленького человека» в мире угнетения. Образ Раскольникова. Индивидуалистический бунт героя против бесчеловечности буржуазного общества, глубокая противоречивость этого протеста. Сила и слабость позиции Достоевского в осуждении эгоизма и индивидуализма; непримиримость в отрицании социальной несправедливости. Особенности психологического анализа в романах Достоевского. Мировая популярность Достоевского[733].
Впрочем, программа 1966/67 года Достоевского по-прежнему не включала[734], а вернулся писатель в школьную программу в 1967/68 году: изучались на выбор преподавателей «Преступление и наказание» или «Униженные и оскорбленные», а также биография писателя и «мировая популярность Достоевского», всего выделялось 12 часов[735]. В 1968/69 учебном году остается та же программа, но в опубликованном тогда же списке литературы для самостоятельного чтения рекомендуются «Братья Карамазовы» и «Идиот»[736]. В 1969/70 учебном году окончательно сделан выбор обязательного произведения: им становится «Преступление и наказание» (количество часов на изучение писателя остается прежним); для самостоятельного чтения сохранены «Братья Карамазовы» и «Идиот»[737]. Уже в 1970/71 учебном году столь смелые рекомендации Министерства просвещения пропадают: происходит замена факультативных произведений, и для самостоятельного чтения рекомендован только роман «Униженные и оскорбленные»[738]. То же положение – «Преступление и наказание» в классе и «Униженные и оскорбленные» – дома сохраняется и далее, но в 1973/74 учебном году число классных часов на изучение писателя сокращается до девяти[739]. В 1974/75 учебном году выделяется уже десять часов, для внеклассного чтения показаны «Униженные и оскорбленные» или «Бедные люди» (по выбору учащихся)[740], и это положение безо всяких изменений просуществовало до конца советской власти[741].