Несмотря на серьезное послабление, полной и окончательной реабилитации Ф. М. Достоевского не произошло ни в эпоху оттепели, ни впоследствии. Если тело Сталина в ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года тайно вынесли из Мавзолея и закопали у Кремлевской стены, то тело Ленина в Мавзолее оставалось. И его письмо к Инессе Арманд продолжало довлеть над наукой о Достоевском до того момента, пока не закончилось существование созданного Лениным государства.
Развитие науки о Достоевском, и прежде всего осуществление академического Полного собрания сочинений, хотя бы и в трудных условиях советской идеологии, символизировало признание русского гения на родине. Однако серьезные изменения военной доктрины СССР, а затем и события 1979 года, когда СССР ввел войска в Афганистан, а также внешнеполитические шаги Советского Союза на Ближнем Востоке побудили страны Запада совершенно иначе посмотреть и на «загадочную русскую душу», и на политическое наследие Ф. М. Достоевского в советской идеологии начала 1980‑х.
Именно тогда на Западе решили, что и философия Ф. М. Достоевского с ее мессианством, и хорошо известные в западном мире мечты о «воссоздании Святой Руси», в действительности есть пролегомены к новой, уже всемирной экспансии Советской империи. Так в начале 1980‑х формируется теория о философии Ф. М. Достоевского как движущей силе империалистической политики СССР, и эта теория получает документальное обоснование: иначе Запад не мог объяснить себе тех перемен, которые происходили в СССР.
Такой убежденности Запада способствовали серьезные перемены в военной доктрине СССР, которые стали очевидными уже в начале 1970‑х: постулируется, как и ранее, не только неминуемая победа над империализмом в случае военного противостояния, но и тезис о наступлении как намного более эффективном виде сражения, нежели оборона. Устойчивым синонимом обороноспособности становится именно победа, символизируя смену военной стратегии в случае нападения врага – от обороны к непременной победе над ним; важнейшим залогом победы является моральное состояние армии, что объясняет и навязываемый дискурс на героизацию армии ради будущей победы[742].
Обращение к внешнеполитической риторике было обосновано политическим строем СССР, при котором государство представляло собой орудие классовой борьбы; и тем легче было оправдать неотъемлемые при таком курсе сопутствующие внутриполитические обстоятельства – от возрастающих экономических тягот до ограничения прав и свобод. И эскалация во внешней политике, таким образом, была предопределена марксистской диалектикой, а государство как могло старалось мобилизовать силы для будущего столкновения.
Рупором этих идей стал министр обороны СССР Маршал Советского Союза А. А. Гречко, который в 1971 году отмечал:
Для завоевания победы над сильным противником нужно, чтобы каждый советский воин представлял собой крепчайший сплав морально-политической закалки, ратного мастерства, физической выносливости, мужества и героизма. Это требование приобретает особое значение в условиях ядерной войны[743].
В 1975 году он еще более усиливает свой тезис:
Советская военная доктрина всегда считала и считает наступление основным, а оборону – вынужденным видом боевых действий, который применяется, когда противник имеет превосходство в силах, средствах и обстановка явно складывается в его пользу. Только решительное наступление способно обеспечить победу над врагом[744].
Закономерность будущей победы подкреплялась победой в Великой Отечественной войне, то есть превосходством сил прогресса над силами реакции, советского строя над империалистическим. Постоянное апеллирование к опыту минувшей войны как залогу будущего
выглядит прямо-таки «заклинанием победы» со ссылками на священный прецедент Великой Отечественной, формально очень напоминая некоторые тексты послевоенного десятилетия, возникавшие под влиянием сталинской стилистики. <…> Выходит, в конечном счете, победа и в войне предыдущей, и в войне-прообразе, и в войне будущего основывается на идеологических моментах, неотделимых от определения социализма и несущих ему торжество по якобы марксистскому «мировому закону»[745].
Следующий министр обороны, Маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов, будет более осторожен с «победой», и его риторике уже свойственен «отпор» – тот термин, который в 1977 году при приятии новой Конституции СССР заменит утратившую идеологический смысл «оборону»:
Долг Вооруженных Сил СССР перед народом надежно защищать социалистическое Отечество, быть в постоянной боевой готовности, гарантирующей немедленный отпор любому агрессору (ст. 31).
И недаром в ноябре 1983 года, через полтора месяца после трагического инцидента со сбитым Советским Союзом южнокорейским пассажирским «боингом»[746], Д. Ф. Устинов предупреждал в своей программной речи:
Наши стратегические силы находятся в высочайшей степени готовности к решительному отпору любому агрессору. Никаким «упреждающим ударом» не предотвратить заокеанским стратегам всесокрушающего ответного удара. Ничто не спасет агрессора от возмездия, если он первым применит против Советского Союза или его союзников ядерное оружие[747].
Так что в первой половине 1980‑х годов не казалось фантастической картина мировой войны, которую представлял начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза Н. В. Огарков:
Будущую мировую войну, если империалистам удастся ее развязать, советская военная стратегия рассматривает как решительное столкновение между двумя противоположными мировыми общественно-экономическими системами – социалистической и капиталистической. Предполагается, что в такую войну одновременно или последовательно может быть вовлечено большинство государств мира. Она явится невиданным по размаху и ожесточенности глобальным противоборством многомиллионных коалиционных вооруженных сил и будет вестись бескомпромиссно, с самыми решительными политическими и стратегическими целями. В ходе ее будет полностью использована вся военная, экономическая и духовная мощь воюющих государств, коалиций и общественных систем[748].
Поскольку именно с личностью маршала В. Н. Огаркова Запад связывал серьезные сдвиги военной доктрины СССР, в том числе и модернизацию вооруженных сил, то в разведслужбах НАТО стал формироваться его образ как архитектора новой советской военной стратегии, получившей название «доктрина Огаркова». В первой половине 1980‑х годов она воспринималась как главная линия военной стратегии СССР и, по мысли западных аналитиков, имела явную цель: в 1987–1989 годах СССР и его союзники неминуемо должны были напасть на страны НАТО, используя ядерное оружие, и тем самым развязать третью мировую войну. Политика Ю. В. Андропова в отношении США лишь подкрепила подобные опасения.
Отзвуком глубинных волнений спецслужб стран НАТО стал в том числе доклад группы американских экспертов, принадлежавших к так называемой группе Линдона Ларуша и издаваемого им журнала Executive Intelligence Review. Активный конспиролог и сторонник теории заговора[749], Л. Ларуш в годы президентства Р. Рейгана сумел приблизиться к администрации и органам безопасности США и очевидно принимался ими всерьез. Интересующий нас доклад был озаглавлен «Глобальная конфронтация: Имперские военные планы России на 1988 год»[750]. Он был издан летом 1985 года, распространялся по специальной подписке (примечательно, что формально доклад был рассекречен ЦРУ только в 2010 году); на более чем трехстах страницах обосновывалась уверенность в неминуемой угрозе, западные политики порицались за близорукость и самоуспокоенность, предлагались первоочередные меры при нападении. Важность этого доклада в контексте нашей темы состоит в том, что авторы значительное внимание уделяют Ф. М. Достоевскому и влиянию его философии на внешнеполитическую доктрину позднего СССР. Вероятно, этот доклад – лишь вершина айсберга аналитических материалов, которые в первой половине 1980‑х годов циркулировали в западных спецслужбах и в администрации Рейгана и которые до сих пор остаются на закрытом хранении.
В согласии с докладом группы Л. Ларуша, идеологической основой плана мирового господства СССР является мессианство русского писателя, который изображен в документе как «русский „нацист“ Федор Достоевский»: он объявлен идеологом обоснования идеи «русской „Третьей империи“ („Третьего рейха“)», а советские военные, которые, как утверждалось, свое образование получали по прусскому образцу, то есть унаследованному от Российской империи, таким образом оказываются преемниками Германии в области военного искусства:
Достоевский, так же как во многом и Гитлер, видел необходимость в объединении мистического иррационализма в его русском варианте с аппаратом военно-промышленной силы, формирующейся в Сибири. Сегодня выразителем этого же конфликта является маршал Огарков. Его заслуженно характеризуют как своего рода эквивалент безумного Достоевского, но обладающего при этом квалификацией эдакого отличника-выпускника прусского Генштаба: сверхрационального в военном отношении, но при этом еще и мистически иррационального. Таким образом, говоря о правящей ныне в Москве династии Сусловых-Андроповых можно сказать следующее: они являются реинкарнацией братьев Карамазовых…[751]
Этот тезис вводной части доклада получал свое развитие в специальном разделе «Достоевский»[752], где новая политика в отношении писателя в СССР, то есть снятие запрета с его произведений и даже якобы «необходимость чтения его сочинений культурной элитой» напрямую связывалась с возрождением в Кремле концепции «Москва – Третий Рим».
На основании «Дневника писателя», «Братьев Карамазовых» и «Бесов» и явно под воздействием идеи о философии Ф. М. Достоевского как базе идеологии национал-социализма и «Третьего рейха» авторы доклада формулируют политическую программу Достоевского. Она представляется в виде смеси «популизма славянофила и антисемитизма нациста», причем
нацист-коммунист Достоевский, не будучи пораженным злокачественной опухолью рационализма, заживо пожирающей гниющий Запад, пребывает в блаженном неведении относительно наличия здесь каких-либо противоречий[753].
Серьезное влияние философии писателя на текущую политику СССР объясняется прежде всего тем, что «для Достоевского вопросы империалистической политики были по сути теологическими в своей основе»[754]. Завершается раздел о Ф. М. Достоевском разбором разговора Шатова и Ставрогина и следующим выводом:
Таким образом, почитатель так называемого Русского Бога оказывается в итоге атеистом. Что неудивительно, поскольку Бог, являющийся воплощенной сущностью какой-то этнической группы или народа, Богом не является, а представляет собой лишь племенной языческий тотем, что бы там Достоевский ни писал по поводу универсальности православной веры в других своих работах. Наиболее яркий факт, характеризующий особенности мыслительного процесса Достоевского, – то, что его совершенно не волнует, является ли он православным атеистом, христианским язычником, толерантным антисемитом, мирным поджигателем войны, братским империалистом или нацисто-коммунистом. Для него это нормальное положение вещей[755].
Важно и то место, которое отведено авторами разделу о писателе: во второй части доклада «Советские имперские цели», в главе под названием «История советской имперской традиции». Предшествуют разделу описание византийской традиции и славянофильства, а далее, сразу за разделом «Достоевский», следует раздел «Сталин». В нем уже рассмотрена ситуация, которая позволила СССР вслед за Ф. М. Достоевским привлечь для осуществления идеи мирового господства и Сталина:
Сегодняшняя официальная советская пропаганда все активнее налегает на восхваление Сталина, который подается как некая сверхъестественная сила, стоящая за имеющим сегодня место усилением милитаристского компонента экономики страны. Подобно римскому императору, обожествление которого началось после его смерти, Сталин превратился в объект мистического государственного культа, стал эдаким советским Марсом третьей мировой войны. Было бы заблуждением считать это реабилитацией Сталина, поскольку Сталин в опале никогда не и не был. Да и в любом случае то, что происходит сегодня, представляет собой не что иное, как его возведение в ранг чуть ли не божественного существа.
Фактически руководящим принципом политической карьеры Сталина было не что иное, как формирование культа Москвы как Третьего Рима. Напрашивается очевидное сравнение с Иваном Грозным, которого Сталин весьма превозносил и с правлением которого сравнивал собственные методы отправления власти. Крайне глупо было бы пытаться объяснять какие-либо действия Сталина в рамках тех понятий марксизма-ленинизма, в которые они упаковывались в назидание доверчивым простакам[756].
Этот тезис в целом вписывается в идейный стержень доклада, который помещает в основу имперских устремлений СССР византийскую традицию, а также православие и имперскую национальную идентичность – понятия великоросса и «великорусской расы» (особенно это усилено в главе «Имперская Советская Россия и Халдейско-Византийская модель империи»); завершается же эта интересующая нас часть доклада разделом с описанием руководства СССР на 1985 год, который назван «Династия Андропова: „Дети Сталина“». Здесь рассмотрено руководство в более широком смысле, нежели Политбюро, почему в него попал и Борис Ельцин, которого в июле 1985 года, когда доклад был практически готов, избрали секретарем ЦК КПСС. Описывая советское руководство 1985 года, авторы доклада дают ему свою, весьма специфическую характеристику, в которой опять же апеллируют к наследию Ф. М. Достоевского:
Их юность прошла под знаком культа «царя» Иосифа Сталина. Таким образом, момент присвоения им званий младших или старших офицеров или же момент старта их карьеры в партаппарате совпал с начальным периодом эры сталинского правления. Иначе говоря, это «птенцы Сталина». Повторимся: для того чтобы представить себе, как устроен их мыслительный процесс, нужно взять за основу представления Федора Достоевского, сформулированные им в его письмах и высказываниях, и наложить на них принципы советской системы подготовки офицеров Генерального штаба, вобравшей в себя традиции прусского Генерального штаба[757].
Формально основные положения доклада были сформулированы группой экспертов, однако Л. Ларуш в 1986 году с той же системой взглядов выступил уже лично, когда был обнародован доклад группы Ларуша «Тайное оружие Москвы: Ариэль Шарон и израильская мафия»[758], первым разделом которого стало введение Л. Ларуша, небольшой фрагмент которого мы приведем:
Сегодняшняя советская идеология более не является марксистской. Она скорее представляет собой некую разновидность ницшеанства по Достоевскому, которая основана на принципах мистического русского империализма и идеологии Третьего Рима. Сегодня идеологическим центром советской имперской угрозы для западной цивилизации является Русская православная церковь. Американские контрразведчики продолжают гоняться за уже практически вымершими «кроликами» марксизма, не обращая при этом никакого внимания на кучи достоевскианских змей [Dostoevskian snakes]. В худших из случаев гностические идеологемы «крови и почвы» Русской православной государственной церкви и Достоевского по глупости принимаются за достойные похвалы факторы «антимарксизма»; все эти опаснейшие проявления фанатизма, набравшие сейчас наибольшую силу в советской культуре, по-идиотски превозносятся в качестве признаков «развала советской империи».
Сегодняшняя правящая в Москве династия Андропова – все эти Огарковы, Горбачевы и прочие – является «неосталинистской» в самом прямом и глубоком смысле этого слова. Они – «дети Сталина», руководители, чье детство и начало профессиональной карьеры прошли под знаком сталинской диктатуры. В отличие от большевистских «космополитов» прежних лет – Троцкого, Бухарина и других, но так же, как и у Сталина, их мировоззрение характеризуется фанатичной, мистической преданностью «святой крови и земле» «Святой матушки Руси». Они – духовные наследники Ивана Грозного, спятившего Александра I и Николая I. По сути своей, они – дети печально известных своим безумием и кровавостью раскольников, видящих в советской диктатуре не что иное, как новую, глубоко византийскую правящую династию имперской России, эдакую преемницу не справившейся со своей миссией династии Романовых[759].
В 1990‑е годы влияние идей Л. Ларуша в США заметно снизилось – администрация критикуемого им Дж. Буша даже инспирировала его уголовное преследование; однако своих адептов этот политик, экономист и конспиролог нашел позднее на родине Ф. М. Достоевского: «Линдон Ларуш – титан мысли, человек невероятных энциклопедических знаний, большой души и любви к человечеству», «пламенный борец за счастливое будущее человечества», «Ларуш предвидел русофобскую агрессию американской властвующей элиты и предупреждал о ее гибельных последствиях»[760].
Отдельно отмечалась роль Л. Ларуша и его Executive Intelligence Review:
Журнал EIR стал путеводителем по темным коридорам западной властвующей элиты, раскрывая скрытые пружины античеловеческой политики мировой финансовой олигархии. Прослеживая истоки ее возникновения со времен разграбления Византийской империи, он описывает вечную борьбу с этим мировым злом, воплощенным в олигархических кланах западного капитализма. Многие рецидивы расизма, нацизма и фашизма, религиозного экстремизма, которые мы наблюдаем сегодня в мире, невозможно объяснить без расследований Ларуша, поражающих своей исторической глубиной[761].
Как известно, в ХX веке ничего из предсказанного не сбылось: СССР не напал на США, ни разу не использовал ядерное оружие, не развязал третьей мировой войны. Так что свою жизнь в ХX веке Федор Михайлович Достоевский смог закончить не идеологом наследников Сталина, не знаменем новых крестовых походов, а гением мировой литературы.