В том же 1956 году в Ленинграде была успешно защищена первая диссертация о творчестве Ф. М. Достоевского[572]. Это значит, что не только диссертация была написана, но и тема ее была предварительно утверждена, а затем на защите диссертация получила нужное количество голосов для положительного решения ученого совета филологического факультета ЛГУ, наконец, рецензенты ВАКа дали положительный отзыв, и ВАК выдал диплом кандидата наук.
Речь идет о диссертации Д. Л. Соркиной «Роман Ф. М. Достоевского „Идиот“ и общественно-литературная борьба 1860‑х годов»[573], написанной под руководством А. С. Долинина, автореферат которой вышел как раз в юбилейные дни (подписан к печати 28 января 1956 года). Однако история этой диссертации, хотя бы и со счастливым концом, своим трагизмом отражает все тяготы науки о Достоевском в эпоху сталинизма.
Двося (Дина) Львовна Соркина (1922–2011)[574] родилась в Могилеве, в 1939 году окончила там с отличием среднюю школу, без экзаменов была принята в Ленинградский университет – 19 октября 1939 года была зачислена на I курс русского цикла филологического факультета[575] (школьные учителя были раздосадованы тем, что она выбрала литературу, а не математику[576]). На филологическом факультете Д. Л. Соркина оказалась на одном курсе со многими известными в будущем историками русской культуры, такими как Ю. М. Лотман (он был старостой их группы), П. С. Рейфман, А. М. Гаркави, М. Д. Ромм, Ю. Х. Копелевич.
С началом войны она принимала участие в обороне города: в июне 1941 года окончила курсы медсестер, получила квалификацию инструктора противохимической обороны, в июле-августе участвовала в строительстве Красногвардейского рубежа обороны в районе Пудости[577] (в 1944 году она будет награждена медалью «За оборону Ленинграда»[578]). 23 марта 1942 года Д. Л. Соркину вместе с другими студентами вывезли на машине по льду Ладожского озера – университет эвакуировался в Саратов; затем она вернулась в Ленинград и в 1944 году с отличием окончила университет. В том же году она была зачислена в аспирантуру Ленинградского университета при кафедре русской литературы, курс которой окончила в 1947 году, занимаясь под научным руководством А. С. Долинина написанием диссертации «Роман Ф. М. Достоевского „Идиот“ и общественно-литературная борьба 1860‑х годов».
Тогда же П. Н. Берков дал следующую оценку работе:
Диссертация Д. Л. Соркиной близится к концу. Из пяти глав написаны уже полностью три главы. По остальным двум материал уже весь собран, продуман, ясны основные положения. Чтобы написать их, понадобится не больше двух месяцев.
22‑го мая на заседании кафедры была прочитана Д. Л. Соркиной третья центральная глава[579], которая удостоилась со стороны всех, принимавших участие в обсуждении, очень высокой оценки. Постановка основной темы на большом фактическом материале, отличное знание эпохи, уменье глубоко и тонко разбираться в сложнейших социально-политических и философских проблемах, связанных с ее темой, стройная, логически-последовательно развивающаяся мысль и явная одаренность, сказывающаяся не только в оригинальности хода доказательств выдвигаемых ею положений и выводов, к которым она приходит, следуя правильной методологии, но и в прекрасном в своей простоте, ясности и точности языке, – таковы качества, которые были признаны за работой т. Соркиной на основании этой третьей центральной главы[580].
Защита была назначена на октябрь, еще летом А. С. Долинин дал характеристику Д. Л. Соркиной, в которой отмечал:
Советское литературоведение приобретает в лице Д. Л. Соркиной прекрасного научного работника, обладающего весьма солидной эрудицией и доподлинным исследовательским дарованием, сказывающемся в уменьи самостоятельно и оригинально ставить и решать сложнейшие проблемы историко-литературного характера, глубоко и тонко анализировать факты и делать на их основании строго продуманные и ценные обобщения[581].
Собственно, с этого момента и начнется проверка этой превосходной характеристики, и Двося Львовна будет решать сложнейшую проблему историко-литературного характера, пытаясь защитить свою диссертацию: в декабре 1947 года началась кампания против идеализации Ф. М. Достоевского, отразившаяся и на работе кафедры русской литературы филологического факультета, и на биографии А. С. Долинина, и на перспективах диссертации. Иными словами, защита диссертации о Достоевском оказалась очень трудна, а для Д. Л. Соркиной – попросту невозможна.
Диссертаций по Достоевскому было мало и раньше[582], но все-таки они были; впрочем, в послевоенные годы это были единичные случаи[583]. Речь, безусловно, о кандидатских диссертациях – докторских не было ни единой (В. С. Нечаева, вынужденно ушедшая в изучение В. Г. Белинского, 18 июня 1948 года защитила докторскую диссертацию на тему «Молодой Белинский (1811–1830)»)[584]. В первой половине 1930‑х годов бывали попытки написать диссертации о творчестве Ф. М. Достоевского, но неудачные. Скажем, будущий зам. директора Пушкинского Дома Л. А. Плоткин, который защитил в 1933 году диссертацию «Из истории эстетических учений 60‑х годов» о Д. И. Писареве, впоследствии, в ноябре 1936 года, отмечал: «Первоначально <в 1930 году> мною была выбрана тема „Творчество Достоевского“, но увидя, что ее в три года нельзя выполнить, отказался от нее»[585].
27 июня 1936 года П. П. Жеглов защитил в ЛИФЛИ диссертацию на степень кандидата литературоведения «Творчество Достоевского 40‑х годов» (написана под руководством Н. К. Пиксанова, оппоненты Н. К. Пиксанов и А. С. Долинин)[586], в МГУ 14 июня 1944 года В. С. Любимова-Дороватовская защитила диссертацию на тему «Творчество Достоевского (1860‑е годы): Исследования и материалы» (утверждена ВАКом 3 июля 1944 года)[587]. До событий 1947 года Н. П. Журавлев защитил диссертацию на тему «Проблема характера в раннем творчестве Ф. М. Достоевского: „Бедные люди“ и „Двойник“» (Московский областной пединститут, 1 июля 1946 года, оппоненты проф. Л. И. Тимофеев и доц. Н. М. Чирков)[588], после грозы 1947 года удалось довести до защиты начатые написанием диссертацию Л. М. Розенблюм «Художественное творчество Достоевского шестидесятых годов: после каторги до „Преступления и наказания“» (МГУ, 22 июня 1948 года[589], утверждена ВАКом 14 февраля 1949 года, научный руководитель – Б. В. Томашевский[590]) и уже упоминавшуюся диссертацию У. А. Гуральника «Борьба „Современника“ с журналами Достоевского: Из литературной полемики 60‑х гг.» (ИМЛИ, 20 декабря 1949 года[591]), которая стала отповедью писателю.
Тем временем Д. Л. Соркина начала преподавательскую деятельность в Могилеве, однако попала в крайне тягостную атмосферу местной кафедры. Руководил ею Я. А. Назаренко (знакомый ленинградцам по довоенным временам), который создал невыносимые условия и отдельно «привечал» Д. Л. Соркину, а «ректор явно недолюбливал людей нерусской национальности»[592]. Нередко на ее лекции приходили с проверкой представители обкома партии, сведения о ней запрашивали в отделе аспирантуры ЛГУ, ставились препоны к чтению докладов… Она писала А. С. Долинину:
И, главное, ну были бы плохими людьми, но хоть немножко учеными, а то ведь и этого нет. <…> О сессии нашей я расскажу Вам подробно. Такого убожества мысли мне не приходилось встречать даже у студентов, те хоть переписывают, иногда все-таки ссылаясь на источники, и не считают себя оракулами.
Я думаю, что к тому, что я сказала, не нужно прибавлять, что я не свыклась, я не примирилась, и я не знаю, радоваться мне или огорчаться от убеждения, что не примирюсь. Вживаться же, быть чем-то в роде Глумова, я не умею.
Что же касается возможности выбраться отсюда, то мысль об этом не покидает меня ни на минуту[593].
Несмотря на кампанию против Достоевского, Д. Л. Соркина продолжала работать над окончанием диссертации, текст которой завершен к концу 1947 года, а в начале 1948‑го ее критически рассмотрел А. С. Долинин, который в том числе советовал более подробно рассмотреть «Преступление и наказание», что не входило (и не вошло) в планы Д. Л. Соркиной. В ответ она писала 28 февраля 1948 года:
Письмо Ваше не могу сказать, чтобы очень меня огорчило. Скорее даже наоборот. Мне приятно, что, насколько я понимаю, Вы не очень разочаровались в работе после того, как прочли ее целиком. Что же касается трех «смертных грехов», то, объективно, они не такая уж дурная вещь, хотя объективно ведь нельзя судить! Переделывать же надо и, я думаю, одним введением, даже очень острым, положение не спасти. Надо первую главу переделать, а в остальные главы сделать вставки.
Коренным же образом менять концепцию, я считаю, не нужно. Ведь я не сделала Достоевского ни социалистом, ни материалистом, ни другом Белинского, так что всего здания разрушать нет необходимости. Нельзя только бесстрастно говорить о том, что Достоевский призывал верить в Бога[594].
11 апреля 1948 года А. С. Долинин писал ученице:
Давайте говорить о Вашей защите. Сама тема, по словам Александра Григорьевича[595], не помешает, важно освещение. Мне кажется, «реакционность» Достоевского, и в романе «Идиот», должна быть подчеркнута не в виде небольшого введения, а в самой работе, где можно и где даже «нельзя». Но это фокус вовсе не такой трудный. Совместными усилиями (Вашими и моими) мы это сделаем. Если в самом деле Вы получите трехмесячный отпуск, то в сентябре можно будет поставить Вашу защиту[596].
Хотя тучи продолжали сгущаться, но даже летом 1948 года Д. Л. Соркина еще надеялась на благоприятный исход. 20 июня сообщала А. С. Долинину из Могилева, отвечая на его самобичевание:
Я никак не думаю согласиться с тем, что Ваш опыт был неудачным. Дело, по-моему, в том, что диалектика Вас опередила: все изменяется слишком быстро. А потом еще, Вы попали в луч прожектора, о «достоинствах» такого рода освещения распространяться не буду.
Я только думаю, что самым благоприятным моментом для моей защиты было бы увлечение <«прожектора»> чем-нибудь другим: когда все глядят на свет, легко в темноте проскочить. Пока стараюсь верить, что все-таки проскочу[597].
Несмотря на критику, А. С. Долинин, пока оставался в штате университета[598], привлек к диссертации двух официальных оппонентов – Г. А. Бялого, лекции которого о Ф. М. Достоевском Д. Л. Соркина скорее всего слушала в эвакуации в Саратове[599], и А. Г. Дементьева, одного из главных в ту пору официозных литературоведов, активного участника погрома ленинградских филологов в 1949 году[600].
26 февраля 1949 года, накануне разгрома космополитов в Ленинградском университете, Д. Л. Соркина сообщала А. С. Долинину о текущем состоянии диссертации:
Начала волноваться: ведь Александр Григорьевич обещал мне к концу февраля работу посмотреть. Я думаю, что, если бы я была в Ленинграде, все было бы значительно скорей. Главное, что я и поговорить с ним перед отъездом не успела и не знаю, на что рассчитывать. Я не знаю, Аркадий Семенович, говорили ли Вы с Дементьевым. Он, как я Вам говорила, собирался с Вами разговаривать о моей работе. <…>
Если бы я узнала, что та часть принята принципиально, я бы здесь постаралась дней десять посидеть и закончить работу. Но еще совсем не знаю, что будет и как будет… Газеты последние никак не способствуют уверенности[601].
Не дождавшись этого письма ученицы, 6 февраля 1949 года А. С. Долинин в свойственной и удивительной для той страшной эпохи манере описал происходящее в Ленинграде:
Дорогая Двося Львовна,
Зная, что Вы так томитесь в Вашем некрополе (по-русски это называется: Могилев), я решил, в знак моего глубокого сочувствия, отвечать немедленно, не дожидаясь, согласно договору, Вашего второго письма.
К Дементьеву сейчас не приступиться. Он денно и нощно, в Союзе писателей и в университете, на всевозможных секциях поэтов, прозаиков, драматургов, кинистов (от слова «кино») то и дело, что разоблачает всех безродных космополитов, эстетов, формалистов, идеалистов, символистов, упадочников, футуристов, имажинистов и [прочую шваль] прочих других. Буквально истекает последним своим жиром, щеки у него впали, глаза на выкате, весь превратился в мумию. Страшно даже затронуть такую тему, как «Идиот», в настоящее время.
На днях должна сотрястись беда и на Пушкинский дом. Есть основание, что институт снова получит в свое название букву «р» и потеряет целое отделение, иными словами – станет отныне только ИРЛИ, так сможет он освободиться от всех компаративистов вроде Жирмунского, Алексеева и им подобных. Надо полагать, что и в этом деле Дементьеву придется играть некую роль, хотя может быть и не главную – главную будет играть Головенченко[602] (зовут его, как это ни странно, Федор Михайлович) это я Вам сообщаю в утешение и в доказательство, что не все Федоры Михайловичи – мистики и реакционеры[603].
Ответ А. С. Долинина много более трагичен, хотя и написан еще до главного события – открытого заседания ученого совета филологического факультета Ленинградского университета 4–5 апреля 1949 года; но уже серьезно болел сердцем Б. М. Эйхенбаум, крайне почитаемый Д. Л. Соркиной за работы о Толстом. 4 апреля она писала А. С. Долинину из Могилева:
Дорогой Аркадий Семенович!
Давно уже получила Ваше письмо, давно собираюсь написать, даже написала, но потом забраковала свое письмо и не отправила.
Очень сильное впечатление произвело на меня Ваше письмо. Очень ясно я себе представила и общую картину, нарисованную Вами, и Ваше настроение.
Многое хотелось мне сказать Вам, обо многом спросить, но написать было очень трудно. Одно скажу, что из всего Вашего письма на меня всего меньше подействовало сообщение о моей диссертации. Это как-то отошло на второй план по сравнению с остальным. А ведь я так и не знаю, как Борис Михайлович. О болезни его и о причине мне сообщили еще до Вас. Я хочу верить, что он поправился и что еще придется его послушать. На днях мне в моих «архивах» попалась лекция Бориса Михайловича «Толстой и его противоречия». С каким удовольствием я перечла ее, наслаждаясь, буквально, каждой деталью. Здесь у нас тоже поминают его имя и меня это всегда страшно волнует, иногда я не выдерживаю и вступаю в объяснения, хотя, конечно, понимаю, что это совершенно лишнее.
До нас тоже дошли события. Были собрания разных масштабов. У нас тоже искали космополитов. Но мы-то в этом грехе невинны: слишком мы недостаточно знаем западную литературу, чтобы устанавливать пагубные связи.
Особенно старательно искали грехов у меня: нашим не дает покоя то, что я прошла ленинградскую школу Жирмунских, Эйхенбаумов. Долининых и пр. Остальные-то у нас кончили Могилевский институт и они, конечно, вне подозрений.
Космополитизма у меня не нашли, но все-таки меня поминали. У меня был как-то полушутливый разговор с зав. кафедрой о книге <М. Я.> Полякова. Коснулись такого «принципиального» вопроса, как степень знания Белинским немецкого языка. Поляков утверждал, что Белинский знал его в совершенстве, а я сказала, что, судя по письмам и воспоминаниям – средне, и что в книге Полякова могут быть и неточности. И вот на основании этого факта был сделан следующий глубокомысленный вывод: игнорирование современной литературы, одобренной партийной печатью, формальное отношение к делу вообще и к Белинскому в частности. Вот![604]
Дальше уже до Могилева дошли слухи о погроме филологического факультета, о чем Д. Л. Соркина упоминала: «Мне писали о страшном заседании Ученого совета»[605].
Но даже в этих условиях надежда на защиту не покидала ее. 11 мая она пишет А. С. Долинину:
Мне сообщили, что у Вас был разговор с Дементьевым и что он, будто бы, сказал, что осенью можно защищать. Сообщили мне об этом без всяких подробностей, а мне хотелось бы знать подробней[606].
Летом она навестила А. С. Долинина в Ленинграде и опять пыталась что-то предпринять. Вернувшись в Могилев, она 29 сентября изложила А. С. Долинину свои соображения:
Здесь я успела оформить, то есть исправить IV главу и отправила ее в Ленинград, чтобы там ее перепечатали. Теперь у Маховой[607] будет два полных экземпляра моей работы. Нужно написать предисловие и учесть указания Д<ементьева> по первой главе. Но я думаю, что Вы и Г. А. <Бялый> сможете прочесть и без этих поправок. В остальном же работа имеет «христианский» вид. Я ведь ее всю перепечатала на хорошей бумаге и у хорошей машинистки. Правда, я еще не корректировала тщательно, но знаю, что искажений нет.
Мне бы очень хотелось, чтобы и Вы и Григорий Абрамович прочли до моего приезда, чтобы я могла до переплета учесть Ваши замечания.
Теперь же нужно было сдать документы, чтобы занять очередь. Я не знаю, правда, есть ли она и какой длины. Пока еще не могу поверить в возможность защиты, все еще сомневаюсь.
Предисловие я пыталась писать, идет трудно, за автореферат еще не принималась. А Маховой я напишу, чтобы она отвезла один экземпляр Григорию Абрамовичу. Что же касается Дементьева, так я и не знаю, стоит ли ему давать IV главы, или, может быть, он и так напишет отзыв. Ему только, наверное, нужно изредка напоминать?
Уж и у Вас, Аркадий Семенович, я думаю, моя злосчастная диссертация, как говорится, в печенке сидит. Мне она до смерти надоела, но книги героя своей работы перечитываю с удовольствием и еще бы могла работать. «Кричащие противоречия»[608].
Постепенно становилось понятно, что уже сами оппоненты остерегаются давать отзыв на диссертацию и оба – один из природной осторожности, второй из политической дальновидности – заняли глухую оборону от диссертантки. Одной из причин, которая заставила их дистанцироваться от идеологически сомнительной диссертации, стало особенное внимание к ВАКу после опубликованной 15 октября 1949 года в «Литературной газете» статьи А. М. Лейтеса «Антинаучные измышления под видом диссертаций»[609], которая была посвящена критике диссертаций по литературоведению, после которой последовали пересмотры решений ВАКа и кассация ряда диссертаций[610].
Находясь вдали от столичных баталий, Д. Л. Соркина не осознавала тщетности своих усилий и 20 ноября 1949 года описала свое положение А. С. Долинину:
Мне, Аркадий Семенович, очень трудно говорить о своей диссертации, так как я начинаю чувствовать себя (точнее давно начала) не «соискателем», а «вымогателем». Я прекрасно понимаю, что честней, красивей и благородней было бы отложить работу и не пытаться готовить ее к защите.
Я бы так и сделала, не будь целого ряда «но», касающихся уже не одной меня и вынуждающих, пока есть какие-то смутные надежды, пытаться, выдумывать, унижаться. Для меня, например, каждый звонок к А. Г. <Дементьеву> был настоящей пыткой.
Я надеялась, что со вторым оппонентом все будет проще, и оказалось, что я ошиблась. Это вызывает затруднения не только реальные, но и моральные[611].
Публикация письма Ленина к Инессе Арманд и последовавшие выводы «Правды» поставили на диссертации Д. Л. Соркиной жирный крест. Поскольку необходимость защиты и бегства из Могилева ее преследовала, то А. С. Долинин, посоветовавшись с оппонентами, предложил ей писать диссертацию о Н. Г. Чернышевском, то есть о «Что делать?», так как ею князь Мышкин уже сопоставлялся с Рахметовым, то есть изначально было что-то на эту тему написано. 8 мая 1950 года она пишет А. С. Долинину о своих успехах:
К новой работе я еще совершенно никак не приступала. Стараюсь даже не думать об этом предмете, а если думаю, то прихожу к заключению, что едва ли мне удастся написать и придумать что-нибудь о «Что делать?» <…> Очень трудно начинать все сначала, да еще в таком, как у меня, пришибленном состоянии. Морально этот год для меня из трех самый тяжелый: раньше хоть была надежда на защиту, с которой я связывала возможность выбраться отсюда[612].
Несмотря на настойчивость А. С. Долинина, никакого текста начато не было, Д. Л. Соркина продолжала грезить Достоевским. 21 января 1951 года она пишет учителю:
В «Литературной газете» я прочла, что о Чернышевском написано чуть ли не 19 диссертаций. Это сообщение произвело на меня удручающее впечатление. А Достоевскому в вузовских программах 1950 г. отведено довольно большое место. <…> Впрочем, я знаю, что Вы мне посоветуете забыть о Достоевском и делать о Чернышевском. Но как ни странно, я не очень знаю, как ухватиться за эту тему[613].
После событий 1950 года Ф. М. Достоевский начал уходить даже из вузовских программ (в изданном в 1951 году Московским университетом учебнике писатель упоминался лишь в связи с его «ненавистью к идеям революционной демократии» и полемикой с М. Е. Салтыковым-Щедриным)[614]. Так что стало ясно, что перспектив уже нет никаких. Нужно в данной связи отдать должное Д. Л. Соркиной, которая, не желая отрекаться от написанной работы, решила сама пробить головой эту стену. То есть выяснить окончательно, запрещен ее герой в СССР или же есть возможность защитить диссертацию. И в данной связи мы имеем уникальный исторический документ, который возник по результатам пребывания Д. Л. Соркиной в Москве у родни. 14 января 1952 года она излагает А. С. Долинину свою одиссею:
Расскажу Вам сначала о своих московских хождениях. Была я в Министерстве Высшего образования. Там узнала, что минимумы действительны до 31 декабря 1953 года, т. е. еще два года. Попыталась я спросить там и о диссертации, меня выслушали, удивились – почему нельзя защищать о Достоевском – и, ничего определенного не сказав, отправили в ВАК.
Была я и в этом почтенном учреждении и даже у нескольких лиц. Сначала у некоего <В. Е.> Столярова, какой он занимает пост, я не знаю. Принял он меня очень мило, посмотрел мои документы, расспросил, что случилось с Достоевским («такой великий писатель»), удивился тому, как Дементьев быстро изменил свое мнение о теме – сначала нужная, а потом ненужная, – и, сказав, что вопрос сложный, отправил меня к ученому секретарю ВАКа. И я пошла. Референт ученого секретаря оказывается и вовсе не знал, что с Достоевским что-то произошло. Он довольно долго мне рассказывал, как много он читал Достоевского, описал в восторженных тонах постановку «Идиота», даже анекдот какой-то рассказал. Мне он посочувствовал – обидно, обидно, – у меня же спросил, почему же нельзя заниматься Достоевским, раз он не снят с полки, не исключен из программ.
Мой вопрос и ему показался очень сложным. Затем я разговаривала с секретарем ученого совета <!> Еленой Андреевной Земской[615]. Она, видимо, к литературе имеет довольно отдаленное отношение. Справки пришлось давать мне. Ее референт помогал, рассказал ей, что Достоевский был на каторге и в книге («как ее?») описал, как тяжело надевать брюки в кандалах и как он овладел этим искусством. Ее особенно интересовал вопрос, есть ли в творчестве Достоевского второго периода, в частности в «Идиоте», хоть что-нибудь положительное. Я ей напомнила оценку Горького, сказала, что даже в Высшей партшколе проходят Достоевского. Она велела мне всё изложить в заявлении и обещала поставить вопрос на совете ВАК.
Я отнесла заявление, составила его с помощью дяди и… <Г. П.> Бердникова[616]. Я его встретила в ВАКе, он прочитал мое заявление и даже внес некоторые изменения, смягчил конец. Он же пообещал предупредить М. П. Алексеева.
Пока ответа я не получила…[617]
Вскоре она его получает: ВАК сообщил, что никаких запретов на диссертации о Достоевском не накладывались. 10 марта Д. Л. Соркина, которая сразу же по получении письма отправилась на телеграф и позвонила в Ленинград, писала А. С. Долинину:
О самом главном я уже Вам сообщила по телефону. Откровенно говоря, я уже не надеялась на то, что Москва ответит, и всего меньше верила в положительный ответ. Мне мои родные сообщили о решении ВАКа за три дня до письма, но я даже к их сообщению отнеслась с недоверием. Пока я нахожусь еще в каком-то тумане[618].
Безусловно, этот ответ соответствовал истине формально – официально Ф. М. Достоевский не был запрещен никакими приказами или распоряжениями. Однако фактически он так и оставался под запретом. Чтобы как-то оживить свою диссертацию, Д. Л. Соркина решила снять с ответа ВАКа нотариальную копию и уже с таким документом пытаться дать ход защите. Но могилевский нотариус отказал ей, сославшись что «переписка не подлежит юридическому оформлению».
Отработав в Могилеве пять лет, Д. Л. Соркина была вынуждена оттуда уехать (ей так и не предоставили постоянной жилплощади) и с 1953 года поступила на работу в 5‑ю среднюю школу г. Ленинграда (б. Карла Мая), где до 1957 года преподавала литературу в 9–10‑х классах. Поскольку она находилась в одном городе со своим учителем, то переписка с А. С. Долининым за эти годы отсутствует. Судя по тому, что Д. Л. Соркина не была привлечена к подготовке собрания сочинений, она в тот момент научной работой не занималась. Однако когда стало ясно, что запрет с Ф. М. Достоевского снят, опять возник вопрос о ее диссертации. Причем внезапная актуальность изучения писателя много способствовала процедуре защиты и последующего утверждения диссертации ВАКом.
В архиве А. С. Долинина сохраняется лаконичный отзыв научного руководителя о диссертации Д. Л. Соркиной на тему «Роман Достоевского „Идиот“ и общественно-литературная борьба 60‑х годов»[619]:
Диссертация т. Соркиной представляет собой талантливо исполненное исследование, оригинальное по замыслу, идеологически выдержанное, с точно формулированными выводами, основанными на большом материале истории общественного движения эпохи 60‑х годов.
Ставя своей целью освещение творчества Достоевского, на основе главным образом всестороннего анализа романа «Идиот», являющегося особенно характерным как для положительных, так и отрицательных сторон его мировоззрения, т. Соркина предварительно подробно останавливается между его журналами «Время» и «Эпоха» и «Современником», последовательно проводившим революционно-демократические идеи, чтобы тем яснее стояла задача Достоевского противопоставить свой идеал положительного героя в «Идиоте» в лице князя Мышкина положительному герою Рахметова в романе «Что делать?» Чернышевского. В этом отношении в работе т. Соркиной весьма убедительно показана обусловленность романа «Идиот» во всех его частях и элементах позицией Достоевского в его борьбе с передовыми идеями эпохи, реакционностью его политических воззрений.
Диссертация т. Соркиной ценна особенно тем, что в ней удачно показаны особенности художественной манеры Достоевского, которыми он достигал отмеченной у него Горьким замечательной силы изображения.
Защита состоялась 5 апреля 1956 года на заседании литературоведческой секции ученого совета филологического факультета[620], и уже 24 июня ВАК утвердил решение Ленинградского университета[621], а 2 января 1957 года Ленинградским университетом ей был выдан кандидатский диплом[622].
Теперь Д. Л. Соркина могла претендовать на должность с большей оплатой, нежели простой учитель средней школы; кроме того, что у нее не было постоянного жилья, она вынуждена была заботиться о престарелой матери. Летом 1957 года был объявлен конкурс на должность методиста в Бирском пединституте (Башкирская АССР), Д. Л. Соркина подала документы и была принята на работу. В Бирске она занималась методикой преподавания русской литературы в русских и национальных школах, вела семинарские занятия. Никакого особенного комфорта для нее там не было как по причине сложного (или же наоборот простого) коллектива, так и из‑за бытовой неустроенности, поскольку жизнь мало напоминала городскую; сюда она привезла трехлетнего племянника (сына младшей сестры), что сильно помогало ей морально. До середины 1960‑х годов она проработала в Башкирии; выбраться оттуда ей помог случай.
Речь о помощи ее однокурсницы – историка русской литературы Ф. К. Кануновой, которая заведовала кафедрой русской и зарубежной литературы Томского университета. Она позвала Д. Л. Соркину, которая весной 1966 года получила звание доцента по кафедре русской и зарубежной литературы[623], в Томск, и впоследствии на протяжении шестнадцати лет Соркина преподавала на филологическом факультете историю русской литературы XIX века, издала методическое пособие по изучению писателя в школе (в 1967/68 учебном году тема «Ф. М. Достоевский» была введена в программу 9‑го класса средних школ)[624], и все эти годы «ее любовь, страсть и талант исследователя были отданы великому гуманисту Ф. М. Достоевскому»[625].
О том, что она наконец могла заниматься любимым делом, Д. Л. Соркина писала 21 мая 1964 года А. С. Долинину:
Я в этом году вела семинар по Достоевскому, мы дружно радовались и продолжаем радоваться целому потоку исследований о писателе. Трудно, пожалуй, невозможно было бы предположить нечто подобное лет 12 тому назад[626].