По стечению обстоятельств, вечером того же дня – 13 октября 1955 года – заключительная сессия Всемирного совета мира в Вене приняла решение о проведении масштабных международных мероприятий в связи с 75-летием со дня смерти Ф. М. Достоевского (9 февраля 1956 года); на следующий день оно было опубликовано в центральной прессе[450].
Всемирный совет мира, который воспринимался руководством страны инструментом пропаганды, в 1955 году находился на пике влияния (венгерские события 1956 года это положение изменят). Значительное участие СССР, фактически содержавшего эту организацию[451], и стран «братской демократии» в деятельности Всемирного совета мира позволяло ЦК директивно влиять на работу организации.
Согласно резолюции Всемирного совета мира от 25 февраля 1951 года в его структуре была создана международная комиссия по культурным связям, которая занималась в том числе организацией «празднования великих культурных годовщин»[452]. Вероятно, немалую сложность представлял выбор будущих юбиляров – они должны были соответствовать по своим характеристикам задачам организации. То есть вопрос выбора деятелей мировой культуры для предстоящих международных торжеств был предметом дискуссий и сложных согласований; наряду с выдающимися деятелями эпох, предшествовавших великому разделению на два лагеря, из деятелей новейшего времени надлежало выбирать только тех, кто может быть признан выдающимся или великим с точки зрения идеалов коммунистической идеологии. Решения о предстоящих юбилеях принимались на традиционных сессиях в Вене в ноябре – декабре.
Сразу отметим, что эти юбилеи не были голой декларацией или отмечались лишь несколькими формальными публикациями или торжественным вечером: в подготовку юбилеев включалась вся государственная машина, и страны-участницы активно пропагандировали творчество юбиляров – от выпуска почтовых марок до издания сочинений и переводов. Так что для выхода собрания сочинений Ф. М. Достоевского такое решение давало Гослитиздату дополнительные ресурсы и возможности.
Приведем перечень этих юбилеев, начиная от первого решения о празднованиях 1952 года, принятого на сессии 1951 года, и вплоть до решения 1955 года, где было принято решение о праздновании годовщины Ф. М. Достоевского, которым завершился парад юбилеев этой организации[453].
Юбилеи 1952 года
1000-летие со дня рождения Авиценны
500-летие со дня рождения Леонардо да Винчи
150-летие со дня рождения Виктора Гюго
100-летие со дня смерти Н. В. Гоголя
Юбилеи 1953 года
400-летие со дня рождения Франсуа Рабле
480-летие со дня рождения Коперника
100-летие со дня рождения Хосе Марти
2230-летие со дня смерти Цюй Юаня
Юбилеи 1954 года
2400-летие со дня рождения Аристофана
200-летие со дня смерти Генри Филдинга
50-летие со дня смерти Антонина Дворжака
50-летие со дня смерти А. П. Чехова
Юбилеи 1955 года
350-летие выхода романа «Дон Кихот»
200-летие со дня смерти Монтескье
150-летие со дня рождения Г. Х. Андерсена
150-летие со дня смерти Ф. Шиллера
100-летие выхода в свет книги стихов Уитмена «Листья травы»
100-летие со дня смерти Адама Мицкевича
Юбилеи 1956 года
350-летие со дня рождения Рембрандта
250-летие со дня рождения Бенджамина Франклина
200-летие со дня рождения Моцарта
100-летие со дня смерти Генриха Гейне
100-летие со дня рождения Бернарда Шоу
50-летие со дня смерти Пьера Кюри
50-летие со дня смерти Генрика Ибсена
1500-летие Калидасы
450-летие со дня рождения Тойо Ода (Сессю)
75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского
Можно заметить, что некоторые из этих юбилеев трудно признать достойными международных торжеств – даты их вряд ли можно назвать круглыми. На то имелись свои причины, да и список юбилеев 1956 года уже не публиковался с указанием дат, чтобы не смущать читателей откровенными натяжками.
Наряду с действительными юбилеями очевидны попытки найти юбилеи там, где их неподготовленный читатель найти никак не сможет. Например, выбор 100-летия сборника «Листья травы» Уитмена показывает горячее желание отметить одного из самых почитаемых в СССР американских поэтов созвучной идеологии. Заметно, даже очевидно желание оказать услугу различным странам (Индия, Польша, Япония); кажется нарочитым подобострастие по отношению к председателю Всемирного совета мира Ф. Жолио-Кюри… Какие-то из юбилеев такого рода были продиктованы необходимостью пойти навстречу конкретным активным участникам Всемирного совета мира: скажем, юбилей Цюй Юаня в 1953 году праздновался не по причине какой-то круглой даты, а по настоянию Го Мо-жо – китайского писателя и вице-председателя организации, лауреата Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами»[454].
Именно в этой связи обращает внимание на себя и «юбилей» Ф. М. Достоевского – он был совсем неочевидным (для соотечественников был много более очевиден другой 75-летний – К. Е. Ворошилова, отмечавшийся 5 февраля), но в тот момент пригреть русского гения оказалось насущно необходимым для ЦК КПСС.
Впервые вопрос о таком юбилее был поставлен еще в 1954 году, когда К. А. Федин в обращении в Совет министров, касавшемся состояния московского музея-квартиры писателя, отдельно высказался о том, что «Советскому Комитету сторонников мира следует взять на себя инициативу и внести в Всемирный Совет Мира предложение отметить в 1956 году 75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского во всем мире»[455].
В руководство Всемирного совета мира в тот момент входили и другие писательские бонзы – одним из вице-председателей был А. А. Фадеев, членом Бюро – А. А. Сурков, активным участником был и председатель Советского комитета защиты мира Н. С. Тихонов… 16 сентября 1955 года Секретариат ЦК КПСС под председательством М. А. Суслова принял постановление «О советской делегации на заседании Бюро Всемирного Совета Мира», первый пункт которого гласил: «Принять предложение Советского комитета защиты мира о направлении в октябре 1955 г. в Австрию на заседание Бюро Всемирного Совета Мира советской делегации в составе т. т. Эренбурга И. Г., Корнейчука А. Е., Тихонова Н. С., Фадеева А. А. и двух переводчиков, сроком на 5 дней»[456].
Однако непосредственно подготовкой мероприятий был занят Б. С. Рюриков. Еще 29 марта 1955 года Секретариат ЦК КПСС принял Постановление «О выезде советских представителей в Вену» (прот. 75, п. 677), которое гласило: «Разрешить т. т. Рюрикову Б. С., Глущенко И. Е. и Герасимову С. А. периодический выезд в Вену в апреле-мае сего года для работы по подготовке Всемирной ассамблеи миролюбивых сил»[457] (агробиолог И. Е. Глущенко и режиссер С. А. Герасимов были активными участниками движения сторонников мира от СССР).
Мы полагаем, что события лета 1955 года, когда через аппарат ЦК КПСС проводился вопрос о «реабилитации» Ф. М. Достоевского, активная вовлеченность Б. С. Рюрикова и в вопрос о «реакционном писателе» вообще, и в подготовку собрания его сочинений, а также давняя дружба с А. А. Сурковым и доверительное отношение со стороны А. А. Фадеева, непосредственно связаны и с деятельностью Б. С. Рюрикова в роли эмиссара ЦК КПСС при Всемирном совете мира. Именно эта линия имеет итогом решение 14 октября 1955 года об официальном праздновании 75-летия со дня смерти писателя во всемирном масштабе.
Решение это было и неожиданным, и долгожданным. Е. П. Достоевская, невестка писателя, описала 21 декабря 1955 года свое впечатление:
Я называю это: Достоевский воскрес после 37 лет остракизма. Когда я работала в Центральной библиотеке в Симферополе, Достоевский был в «карантине» – в чулане. Когда кто-либо спрашивал его произведения, я должна была испросить разрешение у начальства. В читальном зале стояли бюсты разных писателей, за исключением Достоевского. Нигде нельзя было увидеть или купить его портрет. Кремль не имеет ничего общего с этим «воскресением», его там ненавидят за религиозные воззрения. Все происходит от общественного – всеобщего мнения, так же, как еще многое другое. Люди устали задыхаться[458].
После того как решение было принято, началась подготовка к торжествам, причем в значительной спешке: до 9 февраля 1956 года оставалось совсем немного времени, а надлежало осуществить мероприятия по нескольким направлениям, так что государственная машина пришла в движение. О различных последствиях решения Всемирного совета мира мы расскажем.
Непосредственно к 9 февраля 1956 года Гослитиздат запланировал появление нескольких книг, которые должны были иметь методический характер и обеспечить проведение торжеств в соответствии с идеологическими установками ЦК КПСС.
Во-первых, это монография В. Ермилова о Достоевском (тираж 85 тыс. экз.)[459], которая вышла в свет во второй половине января. Сложно удержаться от цитаты из воспоминаний Е. Н. Дрыжаковой, которая вместе с А. С. Долининым работала над собранием сочинений Ф. М. Достоевского:
Долинин подарил мне эту книгу 13 февраля 1956 года с надписью:
«Е. Н. Д<рыжаковой>.
Не дай Вам Бог, когда бы то ни было, в каких бы ни было обстоятельствах, материальных или духовных, сочинить нечто подобное сей отвратительной, двурушнической, цинически болтливой, пакостно бесчестной книжке. А. Д<олинин>»[460].
К юбилею вышел в свет и краткий очерк Д. И. Заславского (тираж 160 тыс. экз.)[461], а его статьи наиболее массово печатались в газетах в юбилейные дни. Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний к юбилею напечатало брошюру А. А. Белкина (96 тыс. экз.)[462]. Гослитиздат отчитывался и книгой С. С. Борщевского «Щедрин и Достоевский: История их идейной борьбы» (10 тыс. экз.)[463]. Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» к юбилею выдало третий том сборника «Русские писатели о литературном труде» (20 тыс. экз.)[464], где Д. Л. Соркиной был подготовлен раздел о Ф. М. Достоевском (хотя на титульном листе сборника указан 1955 год, вышел он ровно к торжествам)[465], и Московское отделение «Советского писателя» выпустило в самом начале марта документальную повесть Михаила Никитина «Здесь жил Достоевский»[466] (30 тыс. экз.) о зиме в 1854/1855 года в Семипалатинске[467].
В центральной печати были помещены направляющие статьи, главная из которых – статья «Великий русский писатель Ф. М. Достоевский» Б. С. Рюрикова в журнале ЦК КПСС «Коммунист»[468]. Накануне торжеств в «Правде» вышла пространная редакционная статья «Великий русский писатель»[469]. Все эти публикации сохраняли те же идеологические установки, которые были разработаны в Тезисах, составленных в соответствии с Постановлением Президиума ЦК.
Главным событием, которым ознаменовались торжества, был выход первого тома собрания сочинений Ф. М. Достоевского, который был представлен на торжественном вечере в Колонном зале.
«Правда» постфактум описывала публичные мероприятия 9 февраля:
Вчера в Москве, в Колонном зале Дома союзов, состоялся торжественный вечер, посвященный 75-летия со дня смерти великого русского писатели Федора Михайловича Достоевского.
В зале – многочисленные представители общественности столицы, а также зарубежные литераторы. Среди них – Светослав Минков (Болгария), Дьердь Белени (Венгрия), Цао Цзин-хуа (Китайская Народная Республика), Кришан Чандр (Индия), Игорь Неверли (Польша), Вилем Завада (Чехословакия), Эйнар Томассен (Дания). Собравшиеся тепло приветствовали иностранных писателей.
В числе гостей – главы дипломатических представительств, аккредитованные в Москве, сотрудники иностранных посольств и миссий. В своем вступительном слове А. А. Сурков отметил огромное значение творческого гения Достоевского, лучшие произведения которого вошли в сокровищницу мировой культуры. С докладом о творчестве Ф. М. Достоевского выступил профессор В. В. Ермилов.
После доклада состоялся концерт мастеров искусства, исполнивших отрывки из произведений Ф. М. Достоевского.
Вчера в Ленинграде, в Большом зале филармонии, состоялся общегородской вечер памяти Ф. М. Достоевского.
В некрополе Александро-Невской лавры состоялась гражданская панихида на могиле писателя и были возложены венки.
Украинский республиканский комитет защиты мира и правление Союза писателей Украины устроили в Киевском Доме учителя вечер, посвященный Ф. М. Достоевскому.
Вечера и собрания, посвященные 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского, прошли также в Минске, Алма-Ате, Фрунзе, Вильнюсе, Таллине, Баку и других городах страны[470].
Отметим, что стояла очень студеная зима, и 9 февраля, когда в Ленинграде состоялась гражданская панихида на могиле писателя, днем температура воздуха в городе была минус 26 градусов[471].
Пушкинский Дом 8 февраля отметил классика заседанием ученого совета, проходившим в малом конференц-зале института:
Заседание открыл вступительным словом доктор филологических наук В. А. Десницкий. С докладом о реализме творчества Достоевского выступил кандидат филологических наук Г. М. Фридлендер. Доклад кандидата филологических наук А. Л. Григорьева был посвящен теме «Ф. М. Достоевский за рубежом»[472].
Состоялись и обязательные собрания в школах и вузах:
В связи с 75-летием со дня смерти Федора Михайловича Достоевского Министерство просвещения РСФСР рекомендовало провести для учащихся девятых и десятых классов средних школ и для старшекурсников педагогических училищ доклады и лекции о жизни и творчестве писателя. В педагогических институтах состоятся вечера, заседания кафедр литературы и русского языка, а также собрания научных кружков и обществ[473].
Сразу после торжеств, 11 февраля, Отдел контроля за кинорепертуаром Министерства культуры СССР выдал разрешительное удостоверение на очередной выпуск хроникально-документального киножурнала «Новости дня» (№ 6), в котором был отдельный сюжет о торжественном вечере в Колонном зале Дома союзов[474]. Этот достаточно важно, поскольку в целом новости тех дней практически не вмещали ничего, кроме главного события в жизни СССР – 14 февраля начнет работу ХХ съезд КПСС.
Даже с учетом последнего, обращает на себя внимание тот факт, что нарочитым выглядит то, что в Колонном зале Дома союзов были советские и иностранные писатели, творческая интеллигенция, руководители Академии наук и заместители министра культуры (сам Н. А. Михайлов отбыл с визитом в Великобританию), но ни одного представителя руководства страны на этом вечере не было…
Активно действовало главное орудие пропаганды:
Всесоюзное радио организовало в связи с юбилеем Достоевского цикл из 20 передач. В программу радиопередач включены лекции, отрывки из романов «Идиот», «Братья Карамазовы», радиопостановка «Белые ночи» и сцены из спектакля МХАТ «Дядюшкин сон»[475].
Передачи о Достоевском начались уже на подступах к дню торжеств: первая состоялась 3 января. Приведем те сведения, которые мы смогли установить как по печатным, так и по архивным источникам.
3 января по первой программе Всесоюзного радио в 9 часов 30 минут прозвучала литературная беседа кандидата филологических наук Урана Гуральника «Достоевский и движение Петрашевцев», текст ее прочитал заслуженный артист Республики А. С. Киселев[476].
6 января в 23 часа по первой программе Всесоюзного радио прозвучала литературная передача с отрывком из романа Ф. М. Достоевского «Бедные люди».
14 января в 23 часа 30 минут по первой программе Всесоюзного радио прозвучала передача «Записки из Мертвого дома», где читался фрагмент этого сочинения.
17 января в 14 часов 30 минут по первой программе Всесоюзного радио прозвучала передача юбилейного цикла.
18 января в 23 часа 15 минут по первой программе Всесоюзного радио в рамках литературной передачи памяти Ф. М. Достоевского была прочитана статья Н. Л. Степанова и затем фрагмент романа «Преступление и наказание».
21 января по первой программе Всесоюзного радио в 17 часов 30 минут прозвучала литературная радиопередача «Новые издания произведений Достоевского», диктор Н. А. Толстова[477], в которой директор Гослитиздата А. К. Котов рассказал о новых изданиях произведений писателя.
22 января по второй программе Всесоюзного радио в 10 часов 30 минут состоялась литературная радиопередача «Ф. М. Достоевский „Село Степанчиково и его обитатели“», диктор Н. А. Толстова[478]. После вводного текста прозвучал отрывок из повести в постановке МХАТа (полковник Роста́нев – Ю. В. Недзвецкий, Фома Фомич Опискин – народный артист СССР А. Н. Грибов, Гаврила – артист Р. И. Фертман).
24 января по первой программе Всесоюзного радио в 14 часов 30 минут прозвучала литературная радиопередача «Ф. М. Достоевский „Униженные и оскорбленные“» (беседа о романе и отрывок; передача первая), диктор О. А. Дмитриева[479]. Состоялась беседа со слушателями профессора Ф. М. Головенченко, отрывок из произведения прочитал артист Г. И. Куликов.
30 января по первой программе Всесоюзного радио в 21 час 15 минут в рамках январского радиожурнала «Театр у микрофона» транслировалась передача «Театр и драматургия», диктор М. А. Тиунова[480]. Прозвучал рассказ заслуженного деятеля искусств П. А. Маркова о спектакле МХАТа «Дядюшкин сон», после чего слушателям представили сцену из второго действия спектакля (Мария Александровна Москалева – народная артистка СССР О. Л. Книппер-Чехова, князь К. – народный артист СССР Н. П. Хмелев).
1 февраля в 22 часа по первой программе Всесоюзного радио была передана «беседа профессора Л. Гроссмана о романе Ф. Достоевского „Идиот“ и прочитаны главы из этого произведения»[481].
2 февраля по первой программе Всесоюзного радио в 21 час 40 минут прозвучала литературная композиция по повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи».
3 февраля по первой программе Всесоюзного радио в 23 часа 20 минут прозвучали отрывки из романа Ф. М. Достоевского «Идиот».
4 февраля по первой программе Всесоюзного радио в 23 часа 20 минут прозвучали отрывки из повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи»[482].
6 февраля в 9 часов 30 минут первая программа Всесоюзного радио транслировала передачу цикла «К 75-летию со дня смерти великого русского писателя Ф. М. Достоевского». Вечером, в 23 часа 15 минут, прозвучала вторая передача, посвященная чтению романа «Братья Карамазовы». В тот же день Ленинградское радио в 21 час 25 минут посвятило писателю свою литературную передачу.
8 февраля в 23 часа 15 минут по первой программе Всесоюзного радио прозвучала вторая передача с чтением романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».
9 февраля в 16 часов 30 минут первая программа Всесоюзного радио транслировала литературную передачу, посвященную Ф. М. Достоевскому, а далее весь вечер с 19 часов 30 минут до 23‑х часов Всесоюзное радио вело трансляцию торжественного вечера в Колонном зале Дома союзов на территорию всей страны[483].
11 февраля в 18 часов 30 минут вышел специальный выпуск «Московских известий», диктор Т. Д. Соболева[484]. В передаче прозвучал рассказ об открытии новой экспозиции в Музее-квартире Ф. М. Достоевского, а также рассказ В. С. Нечаевой о подготовке в Государственной библиотеке СССР им. Ленина каталога рукописей Ф. М. Достоевского.
Всесоюзным радио не исчерпывается вся информация, которая доходила до ушей советских граждан по радиоволнам. Нельзя не упомянуть и об иностранном вещании, которое шло на территорию СССР со стороны Запада.
Вслед за коммунистической печатью, вражеская пропаганда включилась в юбилейные мероприятия, инициированные Всемирным советом мира. Еще в довоенные времена парижское радио транслировало передачи, посвященные Достоевскому, приглашая в эфир Льва Шестова и других литераторов[485]. Однако в 1956 году масштаб был принципиально иным; о приготовлениях к событиям сообщала в том числе и эмигрантская пресса[486]. В Париже объединение русских писателей провело вечер 12 января, объединив юбилеи А. А. Блока и Ф. М. Достоевского[487], 10 февраля в Нью-Йорке была отслужена заупокойная литургия[488]. Однако юбилейные статьи появились лишь тогда, когда замалчивание имени стало очевидным[489], и, по сути, эмигрантская пресса юбилей если не бойкотировала, то никакого значения памяти писателя не придала. Намного более активны были радиостанции. Прежде всего, нужно отметить масштабное, даже беспрецедентное начинание «Радио Освобождение» (с мая 1959 года – «Радио Свобода»). Благодаря мемуарам Джина Сосина (1924–2015) мы имеем подробный рассказ об этих событиях[490].
Идея отметить юбилей писателя принадлежала Борису Шубу (1912–1965), американскому писателю, сыну русских эмигрантов, активному сотруднику радиостанции, в значительной мере формировавшему ее политику. На подступах к юбилею он разослал многим ведущим литераторам Америки и Европы, а также русским эмигрантам письмо с просьбой высказаться на тему «Что значит для меня Достоевский?», чтобы впоследствии передать в эфир наиболее значительные отзывы. Отклики поступили от многих: Уистена Хью Одена, Артура Миллера, Джона Дос Пассоса, Джеймса Фаррелла и других – в американскую редакцию; от Альбера Камю, Бориса Зайцева, Георгия Адамовича и прочих – в мюнхенскую. Некоторые из адресатов отказались, как это сделал Эптон Синклер, хороший знакомый Б. Шуба:
Не хочу вас обижать, но не могу сказать о Достоевском ничего, что бы вам пригодилось. На мой взгляд, он психопат и ничему не учит. Я признаю его власть над читателем, так же как и власть кошмаров. Меня они не интересуют. В «Братьях Карамазовых» он нагромождает один ужас на другом, в конце концов, мне это показалось глупостью. К такому выводу я пришел давно. Обратитесь ко мне как-нибудь в другой раз[491].
Однако именно в связи с этим литературным циклом вокруг имени Достоевского возник всеамериканский скандал. Связан он был с откликом лауреата Пулитцеровской премии, драматурга Артура Миллера; этот ответ также был передан по радио в рамках цикла. Не только «Радио Освобождение» обратилось к писателю: одновременно он получил приглашение Союза писателей СССР принять участие в празднованиях в Москве. По времени эти события совпали с активной травлей Миллера за его прокоммунистические взгляды, причем писателю даже был запрещен выезд из США – у него был изъят паспорт. Миллер отклонил приглашение СССР, но оговорив, что не желает участвовать в откровенно пропагандистском мероприятии, прикрытием которому стало имя великого писателя; причем в своем отзыве радиостанции Миллер упомянул, что запрещение книг Достоевского в СССР он считает «непростительным актом культурного варварства»[492]. (Впоследствии он не только приедет в Советский Союз, но и сблизится с А. Ф. Достоевским[493].)
Однако не только в этом американский писатель увидел в тот момент варварство: Миллер в своем ответе «Радио Освобождение» без особенного стеснения поставил знак равенства между коммунистической цензурой в СССР и цензурой маккартизма в США. Еще в 1953 году на Бродвее была поставлена пьеса Миллера «Суровое испытание» – о процессе над салемскими ведьмами, очевидно связанная с послевоенной политикой политических преследований, для которой Миллер был далеко не последней мишенью. Так что очередной выпад писателя, который содержался в его отзыве о Достоевском 1956 года, переполнил чашу терпения властей и привел к шквалу критики в адрес Миллера[494], причем биограф писателя Натан Абрамс даже говорит о возникшем в этой связи в стране «деле Достоевского» (the Dostoevsky affair in the United States)[495]. Возможно, это не преувеличение, поскольку в тот момент к Миллеру действительно было приковано внимание всей Америки, однако совсем по другой причине: летом 1956 года он станет мужем актрисы Мерилин Монро; поэтому любое публичное высказывание писателя, в том числе и его отзыв о творчестве Достоевского, имело невиданный резонанс. Даже более: именно Миллер познакомил кинозвезду с русской литературой, причем при их первой встрече:
– Что вы думаете о Толстом? – с места в карьер спросил Миллер кино-звезду.
Мэрилин никогда не прочла ни одной строки Толстого. Но Миллер принялся за ее интеллектуальную шлифовку. Говорят, она уже прочла Толстого и теперь увлекается Достоевским[496].
Другие радиостанции, вещавшие из‑за рубежа, отмечали юбилейную дату не столь масштабно. Об этом можно судить по любопытному источнику – специальным бюллетеням. ТАСС в те годы аккуратно фиксировал вещание американских и британских станций – оно стенографировалось и затем составлялось в ежедневные бюллетени, которые печатались на ротаторе небольшим тиражом (в изучаемый период – 8 экземпляров) и распределялись по адресатам, первым из которых был секретарь ЦК Д. Т. Шепилов (как редактор «Правды»). На фоне политических новостей, которыми был богат рубеж 1955–1956 годов, новости культуры составляли лишь малую часть. Ни «Голос Америки», ни «Би-би-си» непосредственно в день годовщины не упомянули имени Достоевского. При этом «Голос Америки», как извещает секретный «Бюллетень специальных радиопередач США на русском языке» ТАСС (№ 34 от 9 февраля), в качестве познавательного материала транслировал передачу, посвященную 147-летию Авраама Линкольна (отмечался 12‑го числа)[497].
«Би-би-си» не упомянула о Достоевском и 9 февраля, однако наверстала упущенное чуть позднее: 24 февраля в 0 часов 15 минут на ее волнах прозвучала большая передача к 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского. «Бюллетень специальных передач Британской Радиовещательной Корпорации на русском языке» от 25 февраля включает стенограмму этой передачи (текст приводится нами в настоящем издании).
В отличие от идеологизированных передач Всесоюзного радио, «Би-би-си» порадовал слушателей интересной беседой, посвященной Достоевскому как читателю Диккенса. Такая тема вряд ли могла быть рассмотрена в тот момент на надлежащем научном уровне внутри СССР, и уж точно не в том ракурсе, который сделала «Би-би-си», сопоставляя роман «Бесы» (Ставрогин) с «Дэвидом Копперфильдом» (Стирфорт).
Мы практически безошибочно можем назвать автора текста этой передачи. Им был Георгий Михайлович Катков, внучатый племянник издателя «Русского вестника», который впоследствии стал известным преподавателем Оксфорде, а в годы Второй мировой войны и в 1950‑е годы был штатным сотрудником русской службы «Би-би-си»[498]. Изучением Ф. М. Достоевского он увлекся еще в 1920‑е годы в Праге под влиянием Альфреда Бема и его семинария по Достоевскому.
Сюжет, который взят Г. М. Катковым для передачи 1956 года, был ему хорошо знаком и в значительной степени повторял основные положения его статьи «Стирфорт и Ставрогин» (1949), посвященной А. Л. Бему[499]. (Нельзя не отметить, что современные исследователи Достоевского полагают, что параллель между героями «Бесов» и «Дэвида Копперфильда» была проведена много позднее – в 1970 году англичанином «А. Вильсоном», даже считают ее «новой и не лишенной основания»[500]; от себя мы вынуждены пояснить, что упоминаемый «А. Вильсон» – это Энгус Уилсон, известный английский писатель, который также был знаком с Г. М. Катковым.)
Говоря о западных радиостанциях, с трудом вещавших по ночам, следует сказать о том гигантском различии, которое наблюдается собственно в языке, русском языке. Как свидетельствует и публикуемая нами передача Г. М. Каткова, за границей сохранялся русский литературный язык досталинской и даже добольшевистской эпохи. Он не был столь засоренным политическими клише и не содержал того гигантского слоя идеологической пены, как язык внутри СССР.
Современники не могли не отмечать изменения языка в эпоху позднего сталинизма, и мы приведем слова О. М. Фрейденберг, которыми она описывает публичный язык конца 1940‑х годов, ничуть не изменившийся и в середине 1950‑х, разве что «сталинский» повсеместно заменялось на «ленинский»:
Ни один человек не мог считаться ни умным, ни талантливым, ни благородным. Я хочу сказать: ни один имя-рек. Если побеждал футболист, шахматист (кстати: исчез что-то Ботвинник, и его имя больше не фигурирует), музыкант, то это был не он, а сила Сталина, стоящий за ним «народ», чьим он был лишь орудием. Все победы, все успехи, все достижения на войне и в труде шли в карман Сталина. Это отражалось в языке. Появился стоячий эпитет «сталинский». Он прилагался ко всему положительному, к людям, событиям, временам года, вещам, местностям. Слово «хорошо» исчезло, потому что его, как понятия, не стало. Говорили: «неплохо», «не плохо». В языке сказывалось подхалимство и взнуздыванье, вздуванье понятий о чинах: «верховное главнокомандованье» или «академик профессор такой-то». Опошлялись высокие и сильные значенья слов: «неугасимое пламя соцсоревнования»… Слова, как «родной», «любимый», «друг», «отец», «учитель», прилагаемые ежеминутно к Сталину, стерлись и стали почти юмористическими (или «мудрый»). Таковы были значенья слов «подъем», «воодушевленье», «энтузиазм», рыночные сталинские слова («собрание с большим подъемом приняло обращение к товарищу Сталину» и другие клише). Язык стал содержать куски общих мест, полицейский эпический язык. Одинаковые мысли, одинаковые стоячие выражения никогда не грешили ошибками. Только письменные слова неизменно становились «грубейшей ошибкой». Культура языка была низкой. Опошлились высокие смыслы. Масса безграмотной пошлости («психует», «ни в какую», «на большой палец», «она переживает» и тысячи блатных слов из воровского арго) вошла в язык наряду с газетным напыщенным стилем, невыносимо фальшивым. В научной литературе преследовались иностранные термины, а газета орудовала такими словами, смысла которых не понимала и я. А ударения! Гремели о великом русском языке, а Сталин говорил по радио «ко́лос на глиняных ногах» (вм. колосс!). Эти нюрнбергские молодчики из Москвы заперли страну и хлеба не дали права кушать. Они назвали себя «министрами»! Косыгин, председатель этих министров, выступая по радио, начал: «По прúзыву великого вождя…» А дикторы произносили «Гете» (Гиоте), Конú, Мусорогский, Рёне, Шаляпинов. Французские имена получали ударение на предпоследнем слоге, немецкие – на последнем (последнее ударение было стихийно принято всей Россией и уже вошло в употребление) <…> Абстрактный «советский» человек не смел описываться ординарно. Несмотря на вопли о реализме, реализм карался ссылкой. Единственный жанр, который культивировался, была схематическая утопия. Все персонажи имели свои утопические маски: суровые, честные, мужественные борцы; гордые, целеустремленные, героические девушки; низкие, гнусные шпионы и предатели. Малейшая правдивость клеймилась как «клевета»[501].
Если в Москве никаких мемориальных досок не повесили, то в Ленинграде решение об этом было принято:
Исполком Ленгорсовета депутатов трудящихся решил установить мемориальную доску на фасаде дома № 5/2 по Кузнечному переулку, где жил и умер писатель. На мемориальной доске будет написано: «В этом доме в 1846 г. и с 1878 г. по день смерти – 9 февраля 1881 г. жил Федор Михайлович Достоевский. Здесь им был написан роман „Братья Карамазовы“»[502].
Безусловно, не было и речи о том, что за полтора десятилетия до этого мемориальная доска с этого дома, повешенная в 1913 году, была сброшена: об этом никто предпочитал не упоминать. Позднее решение Ленгорсовета будет исполнено, и доска с портретом писателя будет установлена на том доме, в котором в 1971 году (после проведенного капительного ремонта) откроется музей-квартира писателя.
Наиболее ярко принцип партийного руководства идеологией проявился в театре. Спектакли по произведениям Ф. М. Достоевского давно ушли со сцены, а в 1955 году никто не думал об их возвращении. Например, когда октябрьский номер журнала «Театр» (подписан к печати 12 сентября) представлял планы театров Москвы на сезон 1955/1956 года, то имени Ф. М. Достоевского в будущих афишах даже не предполагалось[503], хотя некоторые деятели театра, почувствовав изменения, уже готовили инсценировки. Когда же идеологическая машина активно включила театры в мероприятия по грядущему юбилею, то уже январский номер (подписан к печати 21 декабря) буквально ошеломил читателя творческими планами:
Советские театры в этом году ставят ряд новых спектаклей в ознаменование 75-летия со дня смерти Ф. М. Достоевского. Московский Малый театр будет работать над спектаклем «Село Степанчиково». Эта повесть Ф. Достоевского инсценирована Н. Эрдманом. МХАТ в ближайшее время начнет работу над спектаклем «Дмитрий Карамазов» (инсценировка Б. Ливанова и Е. Суркова). Театр имени Евг. Вахтангова намерен отметить юбилейную дату постановкой «Идиота» (инсценировка Ю. Олеши). Московский драматический театр имени А. С. Пушкина предполагает поставить спектакль «Игрок», Московский театр сатиры – «Скверный анекдот», Театр имени М. Н. Ермоловой – «Преступление и наказание» (инсценировка С. Радзинского). Драматический театр имени К. С. Станиславского работает над спектаклем «Идиот».
Ленинградские театры ознаменуют юбилейные дни Ф. М. Достоевского, ставя инсценировки его произведений: «Игрок» (Театр драмы имени А. С. Пушкина), «Униженные и оскорбленные» (Театр имени Ленинского комсомола), «Дядюшкин сон» (Театр комедии)[504].
И хотя перед нами плод фантазий, которым почти не суждено осуществиться (по крайней мере, в столице), самый факт такого фонтанирующего оптимизма говорит о настроениях руководства страны в конце 1955 года.
Об истинном отношении театрального руководства следует судить по юбилейному, февральскому номеру журнала «Театр»: здесь публикуется большой фрагмент готовящихся к изданию воспоминаний А. Д. Дикого, посвященный писателю, – «Достоевский в Художественном театре». Этот рассказ о постановке В. И. Немировичем-Данченко «Братьев Карамазовых» на сцене МХТ (1910) отражает непреодолимую сложность, которая в 1956 году стояла перед советским театром:
Многое в творчестве Достоевского сегодня чуждо нам. Мы органически не приемлем достоевщины, которую так ценят в буржуазных кругах на Западе. Но из того, что на Западе сотворили себе кумира как раз из слабых сторон Достоевского, еще не следует, что мы должны отречься от художника, оставившего нам потрясающие документы русской жизни известной эпохи. Недостойно отдавать Достоевского нашим противникам. Мы сами скажем правду об этом большом писателе, об его взлетах и падениях. Мы сами разберемся в том, где Достоевский писал правду, и только правду, а где, одержимый ложной идеей, он клеветал на жизнь, отдавался во власть самоистязаний и мучительства, глубоко чуждых здоровой психике нашей[505].
И далее уже автор «разбирается» исходя из того, как «марксизм-ленинизм учит нас судить художника, творившего в условиях ожесточенной борьбы двух культур», и дает описание спектакля, однако важнее финал этого мемуара – мнение о постановке «Николая Ставрогина» (1913) и о самом романе:
«Бесы» – произведение не просто реакционное, художественно несостоятельное, фальшивое, но такое, которое могло стать (и стало) манифестом воинствующих столыпинцев в их борьбе с освободительными идеями времени. Проповедь человеконенавистничества, развернутая в романе, ожесточенные нападки на революционное подполье «сегодня, здесь, сейчас» работали на официальную идеологию, помогали, по выражению М. Горького, «дремлющей совести заснуть крепче»[506].
Реальные события тем не менее неминуемо отражали новую эпоху, и после многолетнего перерыва на театральных подмостках стали давать спектакли по произведениям Ф. М. Достоевского. Говоря словами критика,
В 1956 году исполнилось 75 лет со дня смерти Достоевского. И эта не вполне юбилейная дата оказалась тем толчком, который возвратил произведения Достоевского на сцену. Были поставлены почти все главные романы и повести Достоевского…[507]
В отличие от печатных изданий, театральные постановки доносили до зрителей текст писателя в сильно измененном виде, адаптированном для советской сцены, то есть сокращенном и стерилизованном.
Как мы упомянули, приготовления к возвращению на сцену произведений Ф. М. Достоевского датируются примерно тем же временем, что и обсуждение проекта будущего собрания сочинений, то есть началом 1955 года – именно тогда Отдел распространения драматических произведений Всесоюзного управления по охране авторских прав заказал несколько адаптаций произведений писателя. Уже в марте 1955 года была напечатана инсценировка повести «Дядюшкин сон», подготовленная Н. М. Горчаковым и П. А. Марковым (переработка постановки 1929 года, созданной К. И. Котлубай)[508]. Несмотря на мизерные тиражи таких изданий (конкретно «Дядюшкин сон» был напечатан в 25 экземплярах), каждый экземпляр мог обернуться спектаклем в отдельно взятом советском театре. Так и произошло в данном случае: «Дядюшкин сон» был взят в работу в Ленинградском театре комедии под руководством Н. П. Акимова, и 7 января спектакль вышел на сцену в постановке В. И. Васильева[509].
Подтверждая тезис о выхолащивании произведений Ф. М. Достоевского советским драмтеатром, даже критика отметила «переосмысление» повести авторами инсценировки, превращенной на сцене в
диковинный житейский анекдот, заключающийся в том, что некая предприимчивая и бессовестная провинциальная дама не погнушалась затеять сватовство своей молоденькой дочери за полуразвалившегося идиота-князя[510].
Статья Ю. А. Головашенко в «Советской культуре», посвященная спектаклю Театра комедии, в целом положительная, не смогла промолчать и о былой реакционности писателя:
Гений Достоевского, чья художественная сила и правда в лучших произведениях и образах пересиливали ошибочную идейную программу художника, проявился в спектакле в своей неумирающей силе и человечности[511].
Юбилейный показ этого спектакля состоялся 1 февраля, в среду, для студентов и педагогов. По окончании же последовала «зрительская конференция»: с вступительным словом на сцену вышел сам Н. П. Акимов, после него место занял А. С. Долинин – он сделал сообщение о творчестве Ф. М. Достоевского[512].
Вскоре «Дядюшкин сон» в той же инсценировке был поставлен в Киеве на сцене Академического театра драмы им. И. Франко (режиссер Е. А. Брилль) на украинском языке. Несмотря на успех, критика отмечала неудачный финал (у постели умирающего учителя):
Сцена эта в спектакле преподнесена в чрезмерно надрывном тоне. Здесь есть что-то от так называемой карамазовщины. И это, естественно, портит общее впечатление[513].
Бережнее с произведением писателя обошелся Ленинградский театр Ленинского комсомола под управлением Г. А. Товстоногова, который к памятным дням поставил спектакль «Униженные и оскорбленные» по распространенной ВУОАП инсценировке Л. Н. Рахманова и З. Л. Юдкевич, где они
отобрали те сцены и моменты, в которых ярко и глубоко раскрываются характеры героев, социальная драма униженных и оскорбленных. Освободив роман от приторно-фальшивых авторских оценок поведения Алеши, сняв примиряющий эпилог, инсценировщики создали динамичную и глубоко сценичную композицию[514].
Для ленинградского театра подготовил спектакль молодой режиссер И. С. Ольшвангер под руководством Г. А. Товстоногова, и рука мастера чувствовалась зрителем:
Руководил постановкой и непосредственно в ней участвовал Товстоногов. Присутствие «товстоноговского» не только просматривалось сквозь густоту плоти действия, но и пронизывало собой партитуру спектакля, полифоничную и литую, типичную для мастерства Товстоногова[515].
Критика отмечала, что, поставив этот спектакль, «театр подчеркнул гуманистическое начало романа, сохраняя верность природе и стилю жестокого таланта писателя»[516]. Генеральная репетиция состоялась днем 9 февраля, и в тот же день вечером была сыграна премьера[517]. Идеологическое обоснование выбора автора и произведения было вполне созвучно требованиям текущего момента:
Наш коллектив, – рассказывает художественный руководитель постановки заслуженный деятель искусств Г. Товстоногов, – обратился к одному из ранних произведений Ф. М. Достоевского потому, что оно пронизано высоким гуманизмом и в нем отчетливо звучит протест против чуждого трудящимся общественного строя[518].
Как и с предыдущим спектаклем, здесь также была организована творческая встреча с режиссером для обсуждения постановки; она состоялась позднее, 9 мая 1956 года[519]. Хотя этот спектакль пользовался неизменным успехом, он часто отменялся из‑за болезни Нины Ургант, игравшей роль Наташи[520], а летом был привезен в Москву «в числе лучших премьер» сезона[521].
Летом та же инсценировка «Униженных и оскорбленных» (Л. Н. Рахманова и З. Л. Юдкевич) была поставлена к юбилейным дням на сцене Свердловского драматического театра (режиссер Е. А. Плавинский), причем и этот спектакль летом был привезен в столицу и показан на сцене Малого театра[522]. В апреле переработка этой инсценировки – «сценическая композиция романа в 4‑х актах в 14 картинах», созданная Я. С. Штейном, была впервые сыграна и на сцене Алма-Атинского русского театра драмы им. М. Ю. Лермонтова и имела успех вследствие бережного отношения к авторскому замыслу[523].
В апреле 1956 года ВУОАП издал инсценировку романа «Преступление и наказание», представленную С. А. Радзинским в виде драмы в четырех действиях[524]. Первым в стране ее поставил Красноярский краевой драматический театр им. А. С. Пушкина (режиссер А. Н. Дунаев). Из Красноярска спектакль также был привезен в Москву, где его сыграли 15 и 22 сентября на сцене Театра им. А. С. Пушкина. Возвращаясь к тезису о стерилизации писательского замысла, и в этом случае нужно признать такой факт свершившимся:
«Преступление и наказание» – спектакль с темой, с «лицом». Достоевский прочитан красноярцами по-своему – спорно с позиций исследователей творчества писателя, бесспорно с точки зрения права театра рассматривать произведение под своим углом зрения. Театр не только отбросил все христианские мотивы романа, мотивы смирения (это сделано уже в удавшейся инсценировке С. Радзинского), он остался равнодушным и к ницшеанской, индивидуалистической философии Раскольникова, к самой проблеме: «Наполеон» ли он или «вошь», волнующей героя романа[525].
Не случаен и отказ театра от финала, предложенного в одном из вариантов пьесы. Известно, что слабым местом романа является его эпилог. Драматург, отбросив религиозно-примиренческие мотивы эпилога романа, строит концовку пьесы на объяснении в любви Раскольникова Соне, а театр кончает спектакль признанием Родиона Раскольникова в совершенном им преступлении, что, кажется нам, придает спектаклю более лаконичное и глубокое звучание и выявляет обличительную силу гениального романа Достоевского[526].
В Москве эта инсценировка хотя и была объявлена весной 1956 года как принятая к постановке в Театре им. М. Н. Ермоловой к началу нового сезона[527] – режиссер П. П. Васильев представил ее как драму в трех действиях, премьера состоялась 2 декабря 1956 года; критика констатировала, что, в отличие от красноярской постановки, Театр им. М. Н. Ермоловой представил роман Достоевского «в обедненном виде»[528]. Запланированная постановка этого спектакля в Ленинградском театре им. В. Ф. Комиссаржевской не была осуществлена[529]. Когда же в 1957 году спектакль был поставлен в Риге (режиссер Ж. М. Катлап), отмечалось особо, что
интерес к творческому наследию великого русского писателя, вызванный отмечавшимся недавно 75-летием со дня его смерти, отмечается также стремлением использовать содержащийся в его произведениях богатейший материал для создания сложных психологических образов[530].
В феврале 1956 года состоялась премьера спектакля «Идиот» («сцены в пяти действиях, восьми картинах»). Он был поставлен на сцене Псковского драматического театра им. А. С. Пушкина (режиссер В. С. Вениаминов)[531], причем для представления Ф. М. Достоевского на сцене это был прогрессивный спектакль:
Вениаминов воспользовался старой, еще дореволюционной инсценировкой В. Крылова и С. Сутугина, где темы любви и ревности доминировали над всем, где мелодраматизм и «достоевщина», «надрыв» составляли основной тон. Режиссер старался преодолеть драматургию, стремясь приблизиться к Достоевскому.
Средоточием всех социальных и нравственных проблем должна была стать трагическая судьба Настасьи Филипповны (артистка Л. П. Деримарко). Она попадала в скрещение разнонаправленных эгоистических интересов. Некоторые упрекали режиссера, что силы, гнетущие Настасью Филипповну, в спектакле обрисованы слишком банально и бегло, и куда больше места уделено тем, кто в той или иной мере сам является жертвой существующей системы. Режиссерский «просчет», однако, знаменателен. Но, собственно, просчетом не был. Здесь формировался, пока еще робко, новый взгляд на проблематику «Идиота»[532].
Затем «Идиот» был инсценирован в Архангельском Большом драматическом театре[533] (постановка главного режиссера театра Н. А. Смирнова). Впоследствии этот спектакль был признан неудачей театра, в особенности из‑за исполнения роли Настасьи Филипповны, решенной карикатурно:
К. Кулагиной не удалось показать спрятанную под внешней, наносной шелухой истинную сущность Настасьи Филипповны – большую внутреннюю чистоту и цельность ее своеобразной натуры. И в результате нам трудно поверить и во всепоглощающую страсть Рогожина и в безотчетную преданность Мышкина этой женщине[534].
Исправить режиссеру ничего не удалось, «в результате спектакль успеха не имел, прошел на сцене всего четыре раза и был снят с репертуара»[535].
В конце года «Идиот» был поставлен на сцене Государственного русского драматического театра им. А. С. Пушкина в Ашхабаде (инсценировка Д. Л. Тальникова, постановка художественного руководителя театра И. Г. Громова). Хотя «театр сознательно отбросил многие вопросы, которые писатель решал в чуждом нам идейном плане», но успеха не получилось; неудачу критика объясняла тем, что «советский театр, к сожалению, не накопил реалистических традиций сценического воплощения сложных и противоречивых произведений Достоевского»[536].
Предполагалось, что в конце 1956 года «Идиот» (инсценировка Г. Яковлева и Р. Афанасьева) будет сыгран на сцене Московского драматического театра им. К. С. Станиславского в постановке М. Яншина[537], но спектакль так и не состоялся; не был своевременно поставлен в 1956 году и «Идиот» в инсценировке Ю. Олеши Театром им. Евг. Вахтангова[538] (режиссер А. И. Ремизова; премьера состоялась только в 1958 году). «Идиот» был включен в репертуар Ленинградского Большого драматического театра им. М. Горького[539] и поставлен Г. А. Товстоноговым в 1957 году – то было, опять же несмотря на стерилизацию писательского замысла, крупнейшее событие в истории советского театра.
В Москве же «Идиот» был представлен лишь артисткой Центрального театра Советской армии Валентиной Поповой в виде композиции, где события романа излагались от лица Настасьи Филипповны. Эта инсценировка была подготовлена самой В. А. Поповой, еще в 1951 году удостоенной Сталинской премии за художественное чтение, к юбилейному литературному вечеру 7 февраля 1956 года в Концертном зале им. Чайковского[540]; впоследствии она повторила свое выступление на вечере в ЦДРИ[541].
В самом конце театрального сезона – 16 июля 1956 года – отметился в этой череде юбилейных спектаклей и Ленинградский театр драмы им. А. С. Пушкина: «Движимый стремлением к расширению своего классического репертуара, театр в ознаменование 75-летия со дня смерти Достоевского обратился к инсценировке романа „Игрок“»[542]. Спектакль был поставлен Л. С. Вивьеном и А. Н. Даусоном и впоследствии десять лет игрался на этой сцене. Рецензируя премьеру, критика также отмечала упрощенчество режиссерских решений, недостаточное для хорошей оценки спектакля:
Нужно, чтобы в спектакле история героя была раскрыта во всей полноте. Не трагедия игрока, а трагедия человека должна стать стержнем спектакля. Тогда в нем появится подлинный Достоевский[543].
В том же году «Игрок», чья инсценировка М. А. Гершта и Н. И. Данилова была напечатана ВУОАПом[544], был сыгран на сцене Воронежского драматического театра им. А. В. Кольцова. Готовящаяся с начала 1956 года Московским театром им. А. С. Пушкина постановка «Игрока» в инсценировке Ю. П. Германа (режиссер Н. В. Петров)[545], где роль бабушки Антониды Васильевны репетировала Ф. Г. Раневская, была показана театром летом на гастролях[546].
И наконец, театр «Красный факел» в Новосибирске поставил «Село Степанчиково». Об этой постановке, созданной художественным руководителем театра В. П. Редлих, мы читаем следующее:
По призыву Всемирного Совета Мира прогрессивное человечество отметило 75 лет со дня смерти Ф. М. Достоевского (к этой дате была приурочена и постановка «Села Степанчикова» в нашем городе).
Передовые люди всех стран отдали дань уважения и любви памяти великого художника-реалиста, проникновенного психолога, страстного исследователя жизни, смело ставившего острые вопросы современности в своих произведениях, хотя подчас и ошибавшегося в решении этих вопросов. Этот противоречивый писатель выразил с гениальной художественной силой в лучших своих произведениях самые дорогие черты, свойственные великой и гуманной русской литературе.
Но ведь существовало и существует и другое, так сказать, традиционно-обывательское понимание Достоевского как мрачного нытика, воспевающего болезненное в человеке, смакующего страданиями.
Спектакль «Село Степанчиково и его обитатели» своей ясной, глубоко современной трактовкой произведения наносит удар по обывательскому представлению о Достоевском, показывая нашему зрителю Достоевского подлинного…[547]
В самый день торжеств пресса сообщила и о том, что Малый театр приступил к репетициям «Села Степанчикова» в инсценировке Н. Р. Эрдмана (режиссер Л. А. Волков) с И. В. Ильинским в роли Фомы Опискина[548] (премьера состоится 23 апреля 1957 года).
Эти многочисленные перечисления, удачи и неудачи, могут создать впечатление, что на сцену наконец вышел Достоевский, и вышел в каком-то немыслимом доселе масштабе. Но нет, Достоевский на сцену не вышел, то была лишь его тень. Критик И. Н. Соловьева констатировала:
Наш театр нынче охотно ищет встречи с Достоевским, и я рискнула бы сказать о той великой пользе, которую сулит эта встреча. Увлечение Достоевским может быть опасным, когда на сцене владычествует болезненно-утонченная психологизация. Но – что спорить! – не этим грешен нынче наш театр. В чем, в чем, а уж в усложненности характеристик, в самодовлеющих психологических изысках – невиновны… Против излома и надрыва Достоевского театр прочно защищен, как защищен и против его реакционных идейных концепций[549].
Позволим себе привести еще одну цитату О. М. Фрейденберг, которая 11 апреля 1954 года описывает свое впечатление от «Гамлета» в постановке Г. М. Козинцева на сцене Академического театра драмы им. А. С. Пушкина (б. Александринского) переводчику трагедии и своему двоюродному брату Борису Пастернаку:
Спектакль великолепный, но без Шекспира. Гамлета ставят, как современную психологическую реалистическую драму. Когда я прочла в газете, что в Гамлете показаны «уродливые общественные отношения» и что цель Козинцева «ярко воссоздать образ героя, защищающего стремления людей к разумной жизни, лишенной лжи, насилия, угнетения человека человеком», я готова была увидеть в Гамлете народного демократа или предтечу декабристов. Кое-что в этом направлении имеется – пантомимический показ простого народа и восстанье, предводительствуемое Лаэртом в одежде корабельщика, с разорванной белой рубахой. Но все это не больше, как «приближенье к нашей современности».
Желая побороть рутину, театр дал много нового в трактовке и в мизансценах. <…> Все естественны, правдивы, просты. Сцен на троне нет. Король и королева, как современные любовники, влекутся друг к другу, ищут рук и взглядов, ходят; «Гонзаго» разыгрывается в саду, с подмостков балаганной телеги. Призрак появляется на башенной вышке; он дороден, простоволос, добр, гуманен. Ну а Гамлет?
Его играет умный, интеллигентный актер с широким диапазоном. Такого детально разработанного Гамлета я никогда не видела (уж не говоря о бездарном Качалове). Внешний образ до максимума прост. Черная одежда чуть не из коленкора, «шляпы» и кудрей нет. Большой лоб, высокая худощавая фигура, тонкие ноги. Умен, саркастичен и хитер в отношеньях с врагами, добр и мягок. Трогателен. В сцене с матерью не резок, а после призрака по-чеховски нежен, грустен, мягок. Забыв игру, я смотрела на него, как на «живого» человека, жизнь которого проходила, как жизнь знакомого. Мысль «в чем же его драма» не вставала. Разве ты думаешь о драме, когда у тебя в столовой пьет чай твой знакомый, «несчастный в жизни»? <…>
– Купюр масса. Убраны шекспировские метафоры и афоризмы. Стих «снят»: читают, как говорят. Если б мы не жили в яркую, замечательную эпоху, я сказала бы, что такое противоборство стиху, ритму, страсти, темпераменту могла бы породить только эпоха, распластавшая человека и вынувшая из него внутренности, эпоха растоптанного стиха и облёванной души[550].
Поставленный в 1956 году на советской сцене Ф. М. Достоевский полностью отражал ту эпоху, которую так ясно и бескомпромиссно описывает Ольга Михайловна. Но все-таки самый факт постановки Достоевского, масштаб этого театрального события, внимание к нему даже далекой от театра публики, имя писателя на афишах, неизменный аншлаг на спектаклях – все это в конечном счете приводило к его книгам. И если удавалось книгу раздобыть, то граждане получали Ф. М. Достоевского в оригинале. И неудивительно, что долгие годы перед тем постановок произведений Ф. М. Достоевского на советской сцене не было, – власть этим пыталась отвадить и непосредственно от чтения его книг.
В отличие от Всесоюзного радио, телевидение еще не было настолько доступным населению и не отличалось широтой вещания: в Москве транслировалась только одна программа (вторая будет подарком москвичам по случаю ХХ съезда КПСС[551]). Но и здесь мы видим, что 28 января с 19 часов 30 минут до 22 часов транслировалась «Литературная передача, посвященная 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского»[552], 8 февраля в 21 час 40 минут – «Передача „К 75-летию Ф. М. Достоевского“. Сцены из инсценировки повести Ф. М. Достоевского „Дядюшкин сон“ в исполнении артистов МХАТ»[553].
9 февраля в 19 часов 25 минут началась телевизионная трансляция вечера в Колонном зале Дома союзов (одновременно его передавала и первая программа Всесоюзного радио).
Особенно стоит отметить Ленинградскую студию телевидения (вещавшую в будни по вечерам, а в воскресенье днем транслировавшую детские передачи). Еще на подступах к памятной дате, 6 февраля, состоялась телепередача «Ф. М. Достоевский»[554]; 14 апреля в 20 часов 45 минут началась трансляция спектакля Театра Комедии «Дядюшкин сон»[555], а позднее, 29 августа, в 20 часов транслировался спектакль гастролирующего в Ленинграде Псковского драматического театра «Идиот»[556].
Непосредственно к юбилейной дате была создана полуторачасовая телепостановка «Белые ночи» (режиссер И. Ф. Ермаков); это был спектакль двух актеров, который транслировался непосредственно из телевизионной студии. Премьера, состоявшаяся 3 апреля 1956 года[557], вызвала шквал писем, и программу даже повторили еще раз, 21 ноября[558], уже приурочив ко дню рождения писателя; а поскольку никакой записи ни спектакля, ни уж тем более телетрансляции не производилось, то в телестудии был еще раз сыгран тот же спектакль.
Что же касается других городов, то тогда Ленинградская студия телевидения еще не располагала средствами тиражирования программ. Но вскоре после показов в Ленинграде весь творческий коллектив, занятый в «Белых ночах», во главе с Ермаковым выехал в Москву, и московские телезрители также смогли увидеть нашу постановку[559].
Успех этого телеспектакля положил начало работе ленинградцев над постановками произведений классической литературы для телезрителей[560]. Внимания достойно то, как оснащены были эти постановки:
У телевизора большие возможности для создания постановок в плане повествовательной драматургии. Он дает, например, возможность в течение определенного, может быть долгого времени показывать «Войну и мир».
Пока большие сложности возникают из‑за того, что очень и очень недолог «век» телевизионных постановок. Один-два показа, в исключительных случаях – гастроль в другом городе. И всё. Заснять телевизионный спектакль на пленку – проблема. Не надо далеко ходить за примерами – «Белые ночи» не отсняты до сих пор.
Мы с нетерпением ждем электровидеозаписывающего аппарата, который должен явиться для телевизора тем же и даже большим, чем стал для радио магнитофон. Тогда обмен программами между телевизионными центрами станет повседневностью. С электровидеофоном телевизионное искусство получит новую базу для своего движения вперед[561].
Пока «всё прогрессивное человечество» отмечало 75-летие со дня смерти Ф. М. Достоевского и проходили многочисленные вечера и лекции, 7 февраля в Москве
в Центральном доме журналиста состоялся большой литературный вечер. Он открылся вступительным словом Д. Заславского. С докладом о жизни и творчестве Ф. М. Достоевского выступил доктор филологических наук В. Я. Кирпотин.
С большим интересом присутствующими была выслушана речь индийского писателя Кришана Чандра. Он говорил о большом значении творчества Достоевского для мировой культуры. Образы, созданные писателем, останутся на века[562].
Ленинградское отделение Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний объявило «цикл лекций о творческом пути выдающегося русского писателя Ф. М. Достоевского». Первая лекция – о раннем творчестве писателя – состоялась 26 января 1956 года, выступал проф. Л. А. Плоткин[563]. В рамках цикла приехавший из Москвы Л. П. Гроссман прочел лекцию о романе «Преступление и наказание», Г. А. Бялый – о романе «Братья Карамазовы», а заключительная лекция цикла – «О мировом значении творчества Ф. М. Достоевского» – была прочитана Г. М. Фридлендером[564].
Не могло игнорировать юбилейную дату и важнейшее из искусств; однако для чего-то масштабного попросту недоставало времени. По этой причине было решено снять к юбилейным торжествам документальный фильм о писателе. 27‑минутная кинокартина «Достоевский», режиссером которой стал С. Д. Бубрик, была создана на Центральной студии документальных фильмов; автором текста стал Ф. И. Евнин, исследователь творчества Ф. М. Достоевского, сотрудник Института мировой литературы им. Горького и один из участников собрания сочинений писателя, издаваемого Гослитиздатом.
Подробный анализ этого кинофильма в контексте времени был дан Л. И. Сараскиной[565]. Идеологический посыл этого произведения сформулирован ею весьма точно:
Каждый политически грамотный зритель должен был усвоить: отныне советская культура вместе с культурой всего земного шара намерена чтить память Достоевского. Иными словами, при помощи ссылки на Всемирный Совет Мира (который был проводником советской внешней политики) Достоевского возвращали в советское культурное пространство. Мировая слава Достоевского эпохи реабилитаций стала весить больше, чем «вина» автора «Бесов» перед советской властью[566].
При этом Л. И. Сараскина оперировала для своих выводов только самим фильмом, не обращаясь к монтажной записи[567]. Из этого документа устанавливается, что разрешение на демонстрацию кинокартины Министерство культуры дало буквально накануне торжеств – 7 февраля, и 9 февраля лента уже демонстрировалась на экранах страны[568].
В связи с этой кинокартиной стоит поговорить о ее авторах, в особенности Ф. И. Евнине. Еще до того момента, как в 1950 году был окончательно предан забвению Ф. М. Достоевский, сам Федор Исаакович попал под суровую критику: в 1948 году «Литературная газета» отыскала в его брошюре о Лескове, изданной Гослитмузеем, «огромный вред делу идейно-политического воспитания молодежи и всего народа»[569].
И вот, уже в эпоху оттепели, в 1959 году, то есть через три года после выхода фильма «Достоевский» на экраны страны, в «Литературной газете» был напечатан пасквиль на режиссера этого фильма. Информативен этот пасквиль указанием на то, что еще одним участником создания кинокартины был В. В. Ермилов, о котором ни в титрах, ни в монтажной записи не упоминается. Однако много интереснее та роль, которая была отведена автору текста:
Дикторский текст – необходимая составная часть сценария. В связи с этим мы спросили довольно осведомленного в делах студии кинодраматурга С. Нагорного:
– Кто такой Федор Евнин?
– Ни разу не слышал такого имени.
И немудрено. Роль Евнина в создании, например, фильма «Достоевский» свелась к тому, что он старательно и по возможности без орфографических ошибок переписал с незначительными поправками дикторский текст из литературного сценария соавторов В. Ермилова и С. Бубрика. А уж их-то никак нельзя заподозрить в неумении литературно выражать свои мысли. Опять туман, затемнение, наплыв чего-то непонятного. Ведь кто, как не режиссер, он же соавтор сценария, Бубрик, мог видеть, что дикторский текст имеется? И «знает только ночь глубокая, как поладили они» – Бубрик и Евнин – при дележе солидной суммы, так легко полученной по договору из государственной кассы[570].
Разразился скандал. О последствиях этого «фельетона» газета сообщила спустя полтора месяца:
Проверка показала, что В. Круглов ввел в заблуждение редакцию и читателей газеты; основные факты, изложенные им в фельетоне, не соответствуют действительности.
Редакция приносит свои извинения С. Д. Бубрику, Ф. И. Евнину и С. Г. Нагорному.
Редакция обратилась в парторганизацию, где состоит на партийном учете В. С. Круглов, с просьбой обсудить вопрос о его безответственном выступлении в печати.
Сотрудник редакции, готовивший фельетон к печати и не обеспечивший тщательной проверки фактов, от работы в редакции освобожден[571].