Мы упоминали выше, что на кампанию 1947 года никак не повлияло письмо В. И. Ленина к Инессе Арманд, поскольку оно было опубликовано чуть позднее. Вообще, в науке о Достоевском налицо некоторая путаница относительно бытования знаменитой ленинской характеристики; например, можно встретить сведения о том, что «в середине 1930‑х были опубликованы и воспоминания Владимира Бонч-Бруевича о Ленине, где было подчеркнуто отрицательное отношение вождя к „архискверному“ Достоевскому»[278]. И хотя при этом делалась ссылка на очерк В. Д. Бонч-Бруевича «Ленин о художественной литературе», подобной характеристики в оригинале нет, да и говорилось там даже не о самом писателе, а об искажении образа революционера С. Г. Нечаева:

Владимир Ильич нередко заявлял о том, что какой ловкий трюк проделали реакционеры с Нечаевым, с легкой руки Достоевского и его омерзительного, но гениального романа «Бесы», когда даже революционная среда стала относиться отрицательно к Нечаеву, совершенно забывая, что этот титан революции обладал такой силой воли, таким энтузиазмом, что и в Петропавловской крепости, сидя в невероятных условиях, сумел повлиять даже на окружающих его солдат таким образом, что они всецело ему подчинялись[279].

То есть ленинская характеристика ничуть не касается самого писателя, но относится к роману «Бесы» (причем акцент на присущем Нечаеву даре убеждения даже усиливает связь прототипа с героем романа).

В действительности же характеристика «архискверный» присоединилась к имени Ф. М. Достоевского позднее, уже в эпоху позднего сталинизма. Именно тогда был нанесен самый сокрушительный удар по писателю.

В 1950 году Госполитиздат завершал четвертое издание Собрания сочинений В. И. Ленина. В заключительном, 35‑м томе, вышедшем в последних числах года (подписан в печать 9 декабря), впервые публиковалось письмо к Инессе Арманд от 5 июня 1914 года, в котором создатель Советского государства делится впечатлениями от прочтения романа В. К. Винниченко «Заветы отцов»:

Прочел сейчас, my dear friend, новый роман Винниченко, что ты прислала. Вот ахинея и глупость! Соединить вместе побольше всяких «ужасов», собрать воедино и «порок» и «сифилис» и романическое злодейство с вымогательством денег за тайну (и с превращением сестры обираемого субъекта в любовницу) и суд над доктором! Все это с истериками, с вывертами, с претензиями на «свою» теорию организации проституток. Сия организация ровно из себя ничего худого не представляет, но именно автор, сам Винниченко делает из нее нелепость, смакует ее, превращает в «конька».

В «Речи» про роман сказано, что подражание Достоевскому и что есть хорошее. Подражание есть, по-моему, и архискверное подражание архискверному Достоевскому. По одиночке бывает, конечно, в жизни все то из «ужасов», что описывает Винниченко. Но соединить их все вместе и таким образом – значит, малевать ужасы, пужать и свое воображение и читателя, «забивать» себя и его.

Мне пришлось однажды провести ночь с больным (белой горячкой) товарищем – и однажды «уговаривать» товарища, покушавшегося на самоубийство (после покушения) и впоследствии, через несколько лет, кончившего-таки самоубийством. Оба воспоминания – а la Винниченко. Но в обоих случаях это были маленькие кусочки жизни обоих товарищей. А этот претенциозный махровый дурак Винниченко, любующийся собой, сделал отсюда коллекцию сплошь ужасов – своего рода «на 2 пенса ужасов». Бррр… Муть, ерунда, досадно, что тратил время на чтение[280].

Эта оценка Ленина, моментально ставшая общеизвестной (один первый тираж этого тома сочинений составил 515 тыс. экземпляров)[281], стала Достоевскому приговором. Не без усилий аппарата ЦК.

Анонсируя выход завершающих томов сочинений Ленина, редактор «Литературной газеты» (и будущий член редколлегии собрания сочинений Ф. М. Достоевского) Б. С. Рюриков возводил это ленинское письмо в приговор. Опуская ленинские цитаты, приведем слова партийного пропагандиста:

В 35‑м томе воспроизведено замечательное письмо к Инессе Арманд, имеющее серьезнейшее принципиальное значение. <…> Ленин проницательно замечает, что произведения, наполненные подобными «ужасами» и уродствами, забивают читателя. Именно забивают – подавляют волю к борьбе, развивают настроение безнадежности и безысходности, вселяют недоверие к человеку и сомнение в его силах. Эта мысль Ленина с особой силой звучит сегодня, когда темы кошмаров, ужасов и уродств так широко представлены в буржуазной литературе. Империалистическим главарям хотелось бы, чтобы мутный поток произведений, в которых человек убивает, предает, изменяет, опять убивает, демонстрирует всяческие извращения, снес на своем пути все чистое и благородное, оставив в душе читателя только скепсис, цинизм и безразличие ко всему, – тогда легче было бы вложить в руки ему оружие и послать убивать и умирать туда, куда указывают интересы империалистов. Замечательные ленинские высказывания вооружают нас в борьбе с этой грязной и растленной «литературой». <…>

И необычайно важно замечание Ленина, указавшего в противовес критику «Речи» как на порок – «архискверное подражание архискверному Достоевскому».

Достоевский проповедывал смирение, покаяние; он поэтизировал раздвоенность сознания, изломанность души, бессильную жертвенность. Недаром реакционное декадентство провозгласило культ Достоевского.

Ленин солидаризировался с Горьким, когда тот назвал Достоевского злым гением и выступил против буржуазной печати, развернувшей в связи с предполагавшейся театральной постановкой «Бесов» дикую свистопляску. Еще в статье «О „Вехах“» Ленин указывал, что Достоевский принадлежит к числу писателей, которых контрреволюционные «веховцы» противопоставляют Белинскому, Чернышевскому, Добролюбову. Но до опубликования письма Ленина к Инессе Арманд мы не имели документа, так отчетливо выражавшего отношение Ленина к реакционным тенденциям Достоевского; он раскрывает и влияние этих сторон на упадочную буржуазную литературу.

Это письмо позволяет понять, как глубоко и широко ленинское понимание реализма в литературе. Развенчивая литературу уродств и ужасов, психологических вывертов, гневно осуждая это копание в грязи и в гное, Ленин осуждает реакционное направление в литературе – направление, имевшее в своих исходных позициях творчество Достоевского…[282]

Результатом таких указаний партийной печати стало постепенное удаление Ф. М. Достоевского из советской жизни. Если Достоевского уже не было в школьной программе, а публичных лекций о писателе были единицы даже и в 1940‑е годы (при изучении выступлений ленинградских филологов мы отметили лишь две – О. В. Цехновицера «Достоевский» в 1940 году и А. С. Долинина «Социально-философский роман Достоевского» в 1945 году в рамках цикла о русском романе)[283], то с 1951 года начинается истребление имени писателя даже из программ филологических факультетов вузов.

Еще в результате кампании 1947 года после изданных в том году Гослитиздатом и раскритикованных «Избранных сочинений», подготовленных Б. В. Томашевским («Бедные люди», «Белые ночи», «Село Степанчиково и его обитатели», «Преступление и наказание», «Кроткая», «Мужик Марей», «Сон смешного человека»), а также подготовленного А. С. Долининым «Подростка» и ряда изданий – «Бедных людей», «Униженных и оскорбленных», «Преступления и наказания» 1947–1948 годов, – практически прекратился выход в свет переизданий его сочинений; оставались единичные издания 1950 года («Униженные и оскорбленные» Куйбышевского издательства), но после событий с публикацией письма Ленина прекращаются и они.

Сошли на нет и диссертации. По-видимому, даже темы о творчестве Достоевского перестали утверждаться после 1947/1948 года, а те соискатели, кто уже заканчивал написание, не скупился на очернение Достоевского – иначе такую работу даже при положительном голосовании ученого совета кассировал бы впоследствии ВАК.

Особенно выделим диссертацию У. А. Гуральника «Борьба „Современника“ с журналами Достоевского» (защищена в ИМЛИ 20 декабря 1949 года), в которой автор приходит к закономерному для эпохи выводу: «Несомненно, что в самом подборе материалов для своего журнала Достоевский руководствовался своим гипертрофированным, интересом к анормальному, нездоровому, уродливому и извращенному в человеке», выступает против «некоторых литературоведов», которые «пытались, опираясь, в частности, и на ложно истолкованные факты полемики между „Современником“ и журналами почвенников, „обелить“ Достоевского, а консерватора и идеалиста Григорьева объявить образцом для советских критиков. Порочность подобного рода попыток вскрыли „Большевик“ и „Культура и жизнь»[284]. Поскольку диссертация защищалась осенью 1949 года, то Достоевский возводился не только во вдохновителя героев постановления 1946 года о литературных журналах, но и в идеолога безродного космополитизма:

Разоблаченные партийной печатью враги советского искусства – буржуазные эстеты, воинствующие формалисты, безродные космополиты-антипатриоты, атакуя литературу и искусство страны социализма с реакционных позиций духовно разлагающихся классов, обыкновенно прибегали к маневрам, пользовались «аргументами», напоминающими, а порой и повторяющими тактику и «аргументацию» врагов революционно-демократического направления в искусстве – деятелей «Времени» и «Эпохи». Изучение опыта борьбы «Современника» с журналами Достоевского, творческое его осмысление в свете борьбы марксистско-ленинской эстетической мысли, в свете достигнутых на основе этой борьбы выдающихся успехов, весьма плодотворно: оно служит делу окончательного разоблачения направленных против советской литературы и критики «теорий».

Черпая идеи из одного источника – из идеалистической философии и стремясь, в сущности, к одной цели – к отвлечению литературы от реальной действительности, от насущных интересов народа, – многие «ультрасовременные» теоретики искусства – символисты, декаденты, буржуазные эстеты из журнала «Аполлон», «Серапионовы братья», – враги идейно направленной реалистической литературы во многом повторяли Достоевского, Григорьева, Страхова. Не случайно реакционная критика конца XIX – начала XX века, перешедшая в наступление против основ русского реализма, с восторгом писала о деятелях «Времени» и «Эпохи»[285].

Упоминания Ф. М. Достоевского в печати всегда носят отрицательный характер, причем критики как будто соревнуются в обличении реакционного писателя. Приведем несколько примеров.

Когда в начале 1950 года Ленинградское отделение Института истории АН СССР готовило к печати последний, третий том материалов следственного дела петрашевцев (вышел в 1951‑м)[286], критикой заострялся вопрос о различиях взглядов Ф. М. Достоевского с петрашевцами:

Петрашевский и другие сторонники революционно-демократических взглядов Белинского боролись с защитниками принципа безыдейного «чистого искусства», за который ратовал Достоевский. Из документов явствует, что Петрашевский спорил с братьями Достоевскими, упрекая их в манере писания, которая не ведет ни к какому развитию идей в публике. А сторонники Достоевского обвиняли Петрашевского в том, что он «уперся в философию и политику и изящных искусств не понимает»[287].

В данном случае интересно еще и то, что С. Н. Валк, руководивший подготовкой этого издания, был другом и зятем А. С. Долинина (мужем его сестры Беллы Семеновны).

Рецензент сборника материалов о Якове Протазанове указывал читателям на некритическое отношение составителей к Ф. М. Достоевскому:

Между тем Протазанов не мог в дореволюционные годы избегнуть декадентских влияний, которые насаждались в то время в искусстве. Он не всегда проявлял необходимую требовательность при выборе сценариев для своих постановок. В сборнике не следовало замалчивать тот факт, что многие дореволюционные ленты Протазанова были далеки от реализма и не несли никаких прогрессивных тенденций. <…> Экранизацию «Бесов» Достоевского (фильм «Николай Ставрогин»), о которой в сборнике говорится в сочувственных тонах, следует также расценить отрицательно, как результат идейных шатаний режиссера…

Великая Октябрьская социалистическая революция помогла Протазанову освободиться от чуждых, буржуазных влияний и стать передовым советским художником кино[288].

Даже в статье о Художественном театре инсценировка «Бесов» В. И. Немировича-Данченко преподносится в качестве «тяжелой ошибки дореволюционного периода МХАТа»[289]. А рецензируя «Книгу о чтецах» Н. Ю. Верховского (1950), критика хотя и отмечала, что автор «вполне справедливо сурово оценивает различные проявления формалистических увлечений и идеалистических трактовок», включая «вынесение на широкую эстраду патологически-мрачного „Бобка“ Достоевского А. Шварцем», но «не дает достаточно развернутой критической характеристики упоминаемым им работам, ограничиваясь простым их описанием»[290].

Порой печать практически громит писателя, как в рецензии на переписку И. Е. Репина с В. В. Стасовым:

Репин клеймил Достоевского за его реакционные идеи, за его ненависть к передовой интеллигенции. Он писал Стасову: «Отдавая полную справедливость его таланту, изобретательности, глубине мысли, я ненавижу его убеждения! Что за архиерейская премудрость! Какое-то застращивание и суживание и без того нашей не широкой и полной предрассудков скучной жизни. И что за симпатии к монастырям… «От них-де выйдет спасение русской земли!!?»

Клеймя и презирая различных представителей реакции, Репин с неизменным уважением относился к тем, кто своей деятельностью послужил делу освобождения народа. Он любил Мусоргского, Толстого, Горького…[291]

Статья о Достоевском в Большой советской энциклопедии, вышедшая накануне смерти Сталина – в феврале 1953 года[292], – ничуть не отличалась по тональности от сформировавшегося в начале 1950‑х годов отношения партии к писателю и завершалась даже некоторым предвосхищением продолжения его травли:

Борьбу Горького против реакционных сторон творчества Достоевского и их канонизации оруженосцами современной зарубежной реакции продолжают советские писатели, советская литературная критика[293].

Автор этой статьи, как и ряда других статей о писателях, не указывается, но им был Г. М. Фридлендер[294] (как он впоследствии вспоминал, снять свою подпись он был вынужден из‑за внесения «совершенно неприемлемых для меня формулировок из отзывов Ермилова и Заславского, порочивших Достоевского»[295]; что не помешало ему, впрочем, повторить значительную часть суровых идеологических характеристик в 1955 году во вступительной статье к «Идиоту»[296]).

Нелишним будет акцентировать внимание на том, что в сталинской Большой советской энциклопедии Ф. М. Достоевский характеризуется как «выдающийся русский писатель»[297]; это зримо выделяет его на фоне других гениев русской литературы. Приведем определения его соседей по пантеону:

А. С. Грибоедов – «Великий русский драматург и поэт, выдающийся дипломат»[298].

А. С. Пушкин – «Великий русский поэт, родоначальник новой русской литературы»[299].

М. Ю. Лермонтов – «Великий русский поэт»[300].

Н. В. Гоголь – «Великий русский писатель, гениальный художник слова»[301].

Н. А. Некрасов – «Великий русский поэт, революционный демократ»[302].

М. Е. Салтыков-Щедрин – «Великий русский писатель-сатирик, революционный демократ»[303].

А. Н. Островский – «Великий русский драматург»[304].

И. С. Тургенев – «Великий русский писатель»[305].

Л. Н. Толстой – «Гениальный русский писатель, один из величайших писателей мира»[306].

А. П. Чехов – «Великий русский писатель»[307].

М. Горький – «Великий русский писатель, основоположник литературы социалистического реализма, родоначальник советской литературы»[308].

Но в СССР многие писатели, даже не будучи «выдающимися», издавались постоянно и большими тиражами. Что же касается выдающегося писателя Ф. М. Достоевского, то после публикации ленинской отповеди перестали выходить даже отдельные его произведения, которые ранее тиражировались постоянно («Бедные люди», «Униженные и оскорбленные»); более того, писатель полностью был исключен из портфелей издательств: утвержденный ЦК план изданий художественной литературы на 1953 год, в котором поименовано 707 названий как готовящихся книг, так и переизданий, вовсе не упоминает сочинений Ф. М. Достоевского[309].

Единственное издание, которое вышло в свет в те тяжелые для Достоевского годы, – это «Униженные и оскорбленные», напечатанные шрифтом Брайля, то есть для слепых, тиражом 300 экземпляров[310].

Политические стихи Миколы Бажана о Достоевском оказываются опять актуальны. Критик А. К. Тарасенков оказался и в данном случае одним из первых, кто после событий 1947–1948 годов вынес приговор Ф. М. Достоевскому. Речь идет о его книге о творчестве Миколы Бажана, которая была напечатана по-украински в самом конце 1949 года, а летом 1950 года ее переработанный вариант вышел и по-русски. Он объясняет смысл стихотворения:

Достоевский, являющийся старым врагом Бажана (в этом отношении Бажан тоже сродни Горькому, ненавидевшему то реакционное, надрывное, что пропагандировал автор «Преступления и наказания»), бредет по Европе, «царапая когтем двойные сердца». И вот уже Алексей Карамазов ХX века выступает в военной форме наемного убийцы, вот уже поклонники Гамлета и Достоевского становятся внуками прусских юнкеров и сыновьями белых генералов. И сам Иисус Христос приходит на службу к тем, кто, бряцая оружием, стращает мир угрозой новой войны.

Бажан обращается к Иисусу с издевательскими строками, напоминающими место из «Облака в штанах» Маяковского, направленное против религии, против бога <…> Весь последующий ход событий (не забудем, что поэма «Смерть Гамлета» написана в 1932 году, еще до прихода Гитлера к власти) подтвердил ход мыслей советского поэта, опирающегося на партийную трактовку современной истории.

Эта партийная оценка действительности помогла поэту разгадать ход последующих исторических событий. Недаром Бажан говорил в этой поэме:

Одна настоящая есть человечность —

в ленинской правде последних боев.

Ленинская правда помогла ему увидеть еще до прихода немецких фашистов к власти, как идеи распада сознания, мучительное – в стиле Достоевского – «раздвоение души» будут использованы «героями» «дранг нах остен» в своих империалистических интересах[311].

Чтобы еще более ясно показать тот ореол, которым партия окутала имя классика, приведем еще один красочный пример: в свете директив XIX съезда КПСС (1952) возник вопрос постановки библиотечного дела среди больных и вообще комплектования библиотек при больницах. Здесь имя Достоевского было строго запрещено:

Больным нужно рекомендовать художественные произведения, в которых показан моральный облик, деятельность советских врачей, успехи творческой медицинской мысли, достижения в лечебной работе.

В книжном фонде больницы должна быть популярная медицинская литература о болезнях, но выдавать ее можно в каждом отдельном случае только по согласованию с лечащим врачом.

В интересах соблюдения охранительно-тормозного режима следует исключить из числа книг для больных ту медицинскую литературу, которая своим содержанием может нанести им травму. С этой точки зрения больным не следует давать и газету «Медицинский работник», предварительно не просмотрев ее.

Некоторые ограничения должны быть применены и в отношении художественной литературы. Безусловно, нужно исключить из книжного фонда для больных все произведения Ф. М. Достоевского. Известны случаи большой травмы после чтения его книг. Реакционная направленность, изображение психически неполноценных и больных людей в их стремлении к уничтожению, к поискам наслаждений в страданиях – делают недопустимым чтение этих произведений во время болезни[312].