Можно было бы предположить, что столь суровая партийная критика окончательно отвадит советского читателя от наследия Ф. М. Достоевского. Вероятно, так оно и произошло: сила пропаганды в СССР была крайне велика, а умение беззастенчиво использовать для своих нужд любые средства является характерной чертой партийно-государственного аппарата на любом витке авторитаризма.

Однако мы имеем совершенно исключительный пример того, как любовь к Ф. М. Достоевскому жила в те тяжелые годы в самых дальних уголках нашей бескрайней родины, и эта любовь была не тихая, униженная и оскорбленная, а деятельная и смелая.

Речь пойдет о никому не ведомой Елене Ивановне Нестеровой из Удмуртии, имя которой достойно того, чтобы быть запечатленным в истории науки о Ф. М. Достоевском[254].

Мы о ней почти ничего не знаем, а наши попытки что-либо выяснить не были особенно успешны. Вся жизнь ее была связана с Ижевском: она родилась в 1916 году, в 1939 году окончила учительский институт, получив диплом учителя русского языка и литературы, и работала по специальности, а с сентября 1941 года перешла на должность библиотекаря читального зала Удмуртской республиканской библиотеки имени Пушкина, выступала с лекциями; в 1947 году она была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне»; там же она жила и раньше, однако документы о награждении этой медалью не содержат никаких анкетных данных[255]. В одном из писем Е. И. Нестерова писала:

Наш род по своему вероисповеданию принадлежит к старообрядцам, то есть к своего рода последователям протопопа Аввакума, хотя наши и не очень почитают его, наверное, за самохвальство <…> Кроме того, у моего дедушки есть книги не только священные, но и так, для душеспасительного чтения на досуге[256].

Эти слова находят подтверждение в материалах исследователя древнерусской литературы Н. Н. Розова, в которых отложился список «Повести о Новгородском беглом клобуке», сделанный Е. И. Нестеровой в марте 1949 года, возможно, с одной из семейных рукописей[257].

«Удмуртская правда» указывает нам прочитанные ею лекции в Республиканском лекционном бюро в рамках цикла о советской литературе весной 1948 года: «Ленин и Сталин в художественной литературе» (29 февраля), «Писатель-воин Д. А. Фурманов» (4 апреля) и «Н. Островский – певец мужества и патриотизма в советской молодежи» (11 апреля)[258]. По служебной характеристике 1950 года видно, что в библиотеке ей работалось не совсем спокойно:

…Хорошо изучила книжный фонд читального зала, особенно отдел истории литературы, отвечает требованиям старшего библиотекаря, работу свою любит, но очевидно понимает ее как-то своеобразно, не проявляет инициативы и не организует дифференцированное обслуживание, особенно групп рабочей молодежи[259].

В мае 1952 года Е. И. Нестерова оставила работу в республиканской библиотеке «в связи с отъездом из Ижевска», о ее дальнейшей судьбе мы ничего не знаем.

Елена Нестерова увлекалась творческом Ф. М. Достоевского, а в 1946 году решила поступить в аспирантуру, чтобы написать диссертацию о любимом писателе. Не зная, куда подать документы, не имея возможности сама поехать куда-либо, она написала два реферата, переписала их в нескольких экземплярах и отправила в ряд вузов – в Молотов, Казань, Ленинград… Один из этих рефератов представлял собой критический разбор статьи В. Ермилова «Горький и Достоевский» (1939) и скорее напоминал очерк о гуманизме Достоевского[260].

Ответили ей только из Ленинградского университета, но на экзамены она не приехала. Однако А. С. Долинин, которому из деканата передали присланные Е. И. Нестеровой рефераты, написал в Ижевск, и между ними возникла переписка, которая дает нам портрет этой поклонницы Ф. М. Достоевского. Профессор рекомендовал ей литературу, причем более широко, чем только изучение Ф. М. Достоевского, а со временем делился и личными переживаниями, особенно в связи с тяжелой ситуацией второй половины 1940‑х годов на филологическом факультете ЛГУ, рассказывал о друзьях, в том числе о душевных и физических тяготах Б. М. Эйхенбаума… Приведем выдержки из сохранившихся писем Е. И. Нестеровой, начиная с самого первого, недатированного.

Уважаемый проф. Долинин!

Вы, наверное, немного знакомы с моей фамилией. В желании быть допущенной к аспирантским испытаниям я послала в отдел аспирантуры вашего университета две свои работы о Достоевском. Для оценки они были переданы Вам. Это была большая приятная неожиданность, так как для меня Вы – тот авторитет, который мог бы разрешить сложную путаницу вокруг имени Достоевского. Я Вас знаю, главным образом, по статье «Достоевский среди петрашевцев» <1936 года>. Честность, независимость суждений резко выделяет эту статью из всего написанного по поводу Достоевского. Я очень хотела работать под Вашим руководством. Но я не приехала на испытания. Основная причина этому была неуверенность в себе, неуверенность в том, что в избранном мною направлении есть подлинная истина. Я хотела учиться, чтобы работать над Достоевским и чтобы добиться нового освещения его творчества. Извините мне эти слова. Они, наверное, звучат наивно и самонадеянно. Но я именно этого хотела.

Думать и писать о Достоевском меня заставляет чувство боли и обиды за него. При настоящем положении вещей Достоевский у нас загнан в угол и плотно задвинут ширмами. В школах от него отделываются замечаниями в скобках – и наша интеллигенция имеет смутное представление о Достоевском. И это делается тогда, когда никто не смеет отрицать, что Достоевский – гений, что Достоевский – титан человеческой мысли.

Почти от всего, что написано в современной критике по поводу Достоевского, веет безнадежной путаницей и явно предвзятой целью свести на нет ценность его творчества[261].

В письме от 6 октября 1946 года Е. Нестерова пишет:

Аркадий Семенович, должна Вам сказать, что я в общем все-таки глубоко разочарована литературой о Достоевском. Правда, я еще не познакомилась как следует с нею, но уже ясно, что главного нет. Нет того, чего ждут все, вся более или менее культурная часть нашего народа – обстоятельной книги о Достоевском, о его жизни и творчестве. Книга Л. Гроссмана <«Жизнь и труды Достоевского»> имеет громкое название, а кого она может удовлетворить? Она может оказаться нужной только для научных работников как справочник. Да и лучше, что Л. Гроссман занялся только цифрами. Страшно довериться человеку, который создал такую отвратительную книгу, как «Рулетенбург». О жизни Достоевского до сих пор можно узнать только из писем да книги Нечаевой «В семье и усадьбе Достоевских». Но разве это достаточно? А что есть о творчестве Достоевского? – Всё любительские статьи, разработка частных вопросов, примечания, комментарии.

Аркадий Семенович, мне непонятны Ваши слова: «О Достоевском колоссальная литература. О нем все сказано». Я не понимаю этих слов, потому что ясно вижу и чувствую, как все бродят в потемках около Достоевского или боязливо обходят его. Где та книга, где был бы дан полный, стройный и критический обзор жизни и творчества Достоевского, подводящий итог всей «многочисленной» о нем литературе?[262]

С искренней радостью встречала она изменения настроений к писателю:

Но есть и хорошие новости. В «Огоньке», № 46–47, в связи с юбилеем Достоевского, напечатана статья В. Александрова. Она произвела на меня поистине отрадное впечатление. Ведь здесь впервые совершенно официально снимается с Достоевского обвинение в том, что он сочувствовал шигалевщине, в том, что он выдвигал – как положительную – идею о сверхчеловеке, то есть проповедовал ницшеанскую философию. Как громом поразили меня следующие слова: «Среди философских тем Достоевского нельзя, разумеется, не упомянуть о критике тех взглядов, которые впоследствии стали известны, как ницшеанские»[263].

Изображение Е. И. Нестеровой бытовых подробностей в письмах создает картину трудной жизни в Ижевске, да и сами письма она пишет на вырванных листах из школьных тетрадей и даже на бухгалтерских табелях.

Скажу немного о себе. Жить, Аркадий Семенович, очень трудно, в материальном отношении. Крутимся, как белки в колесе, а толку мало. В городе неспокойно. Появились какие-то бандиты. (Впрочем, они у нас всегда были.) Раздевают, убивают[264]. Я возвращаюсь домой с работы поздно и каждый раз не уверена, что дойду цела. В такой обстановке бегать по городу с лекциями особенно жутко[265].

Понимая, что партбилет бы сильно упростил путь Е. И. Нестеровой в аспирантуру, А. С. Долинин задал ей соответствующий вопрос.

Аркадий Семенович, Вы меня спрашивали о моей партийности. Нет, не партийная. Я с точки зрения партийности не выдерживаю никакой критики, не почему-либо, а просто стиль, характер не такой. И если это – условие, то двери аспирантуры для меня закрыты навсегда. Но я все равно когда-нибудь приеду в Ленинград, как только жизнь будет немного попроще[266].

Она умолчала, что не была даже членом ВЛКСМ.

Не сумев превозмочь материальных и моральных трудностей, Е. И. Нестерова решила поступить в аспирантуру ближе к Ижевску; в сентябре 1947 года она держала экзамены в аспирантуру Казанского пединститута, но ее совершенно беззастенчиво заваливал на экзамене по русской литературе доцент И. А. Рахлин, выпускник Ленинградского университета и специалист по творчеству М. Горького (подробно этот экзамен описан в письме от 6 ноября 1947 года)[267].

Когда вышла в свет книга А. С. Долинина «В творческой лаборатории Достоевского: (История создания романа „Подросток“)», один из экземпляров он отправил в Ижевск с теплой дарительной надписью.

Дорогой Аркадий Семенович!

Вчера, 27 ноября <1947>, получила Вашу книгу, самый дорогой и желанный для меня подарок. О нем я немножко мечтала, когда прочла о выходе в свет Вашей книги, – и вот видите… Спасибо, дорогой Аркадий Семенович!

Однако, почти тут же мою радость смутила мучительная мысль: Вы послали книгу 3 ноября, стало быть, еще до моего письма, когда еще не знали об этой истории с Казанью; на письмо же Вы мне не ответили, и, кто знает, может быть, сейчас Вы уже не написали бы этих бесконечно дорогих для меня слов. И вот мне стало так больно и обидно, что я расплакалась над Вашей книгой[268].

Настоящие огорчения пришли с началом кампании 1947 года.

Дорогой, бесконечно дорогой Аркадий Семенович! Я, конечно, о статье Заславского. Просто замечательно, какое нахальство, грубость и безответственность. Как не стыдно было Заславскому подписываться под этим легкомысленным, необоснованным, пристрастным злоречием. Все перевернул вверх дном и, в конце концов, сам остался на пустом месте. Что же это они нас, читателей, принимают за болванов, что ли, которые не могут отличить черное от белого. Я, конечно, напишу в редакцию газеты «Культура и жизнь», но сейчас я слишком взволнована, слишком горячусь, а письмо надо обдумать.

Дорогой Аркадий Семенович, вот что я и имела в виду, когда просила Вас беречь себя. Боюсь, что мои слова оказались беспомощными. В самом деле, кого не выведет эта дурацкая болтовня из последнего терпения. Даже я и то чуть совсем не расхворалась от возмущения, горечи и обиды. Но существенно повредить Вам эта статья не может. Заславский прыгает перед Вашей книгой совершенно беспомощный. Она оказалась для него слишком прочной, чтобы урвать что-нибудь от нее и изгадить <…>

Я преклоняюсь перед Вашей научной честностью, принципиальностью и силой характера. Дорогой Аркадий Семенович, не огорчайтесь. Самое главное уже сделано: книга вышла в свет и она сама пробьет себе дорогу. Я знаю, Вам больно и обидно и не только за себя, но и вообще за Достоевского. Все, что было сделано для того, чтобы великое богатство наследия Достоевского стало достоянием всего народа, теперь опять отбрасывается грубой, невежественной рукой. Но нет, нет, дорогой Аркадий Семенович. О Вашей книге говорят с величайшим уважением, а статья Заславского – закон для дураков. Берегите себя, пожалуйста, я прошу Вас[269].

Дорогой Аркадий Семенович!

Прочитала я и статью Ермилова, и мне стало совсем ничего не понятно. Почему все наоборот? Я понимаю, что разные люди воспринимают по-разному, но почему все-таки все наоборот? По-ихнему получается, что Достоевского может любить только развращенный, низкий человек, а что же я была такое, когда 14-ти лет впервые горячо полюбила Его, как единственного, великого, неповторимого? Я видела в его героях величайшую ответственность за свои поступки и через это невиданную чистоту их души, а когда знакомилась с его страстным раздумьем о Боге, о будущем человечества, мне казалось, что так можем думать только мы с Достоевским, только мы вдвоем. И почему они так грубо, самонадеянно оскорбляют память Достоевского, когда никто в мире, как он, не страдал так за человека, не искал так мучительно и страстно выхода к блаженству человечества, к вечной гармонии, о которой не переставал мечтать? Как они могут? Как они смеют?!

Дорогой Аркадий Семенович, мне очень хочется сейчас быть с Вами. Чувствую себя одинокой и беспомощной перед лицом безобразного факта, когда самое любимое заносится грязью. Но что я могу, что я могу сделать?[270]

Дорогой Аркадий Семенович!

Мне очень было весело читать Ваше последнее письмо. В нем столько бодрости, жизнерадостности и веры в торжество справедливости, что стало даже смешно над собой. Мы, то есть поклонники Достоевского, восприняли всю эту историю очень болезненно, как личное оскорбление и обиду. Меня, понятно, задевало больше всех. Хотелось отомстить. Впрочем, они сами себя очень наказали. Напечатать статью Заславского – это значило скомпрометировать себя. Мне кажется, им просто стыдно. А главное: «Федор Михайлович, разумеется, их даже не заметил». Теперь уже мне даже непонятно, как мы могли раньше думать иначе. Благодарение Богу, что все именно так, как есть[271].

Поясним слова Е. И. Нестеровой об ижевских поклонниках Достоевского. Судя по переписке, вокруг нее сформировался круг словесников, сочувственно относившихся к писателю, и первое место в нем занимала ее подруга – доцент Удмуртского пединститута и специалист по русской литературе Анна Николаевна Зимина (1916–1998); также туда должен был входить преподаватель философии, автор работ о В. Г. Белинском, завкафедрой основ марксизма-ленинизма Удмуртского пединститута Борис Зиновьевич Мушин, муж А. Н. Зиминой[272]. (Нельзя не упомянуть и о любопытном стечении обстоятельств: ровно в то самое время родная сестра А. Н. Зиминой – Н. Н. Андреева, жившая в Саранске и учившаяся на естественном факультете Саранского пединститута, – слушала лекции М. М. Бахтина по всеобщей литературе, а в 1950‑е годы, когда работала начальником Саранской малярийной станции, сблизилась с М. М. Бахтиным; когда же в 1963 году была переиздана монография «Проблемы поэтики Достоевского», то один из экземпляров своей книги автор по просьбе Н. Н. Андреевой надписал А. Н. Зиминой[273].)

Когда Е. И. Нестерова восклицала «Что я могу сделать?», она может быть еще не знала о том, что она сделает. Мы же не знаем, написала ли она то письмо в газету «Культура и жизнь», которое она захотела написать после прочтения статьи Д. Заславского. Здесь отметим, что кампания вокруг имени Ф. М. Достоевского привлекала внимание читателей, и даже в прессе отмечаются отклики по этому поводу. В «Литературной газете», главным редактором которой тогда был В. В. Ермилов, в подготовленном поэтом М. Л. Матусовским обзоре редакционной почты упомянуто одно из них: «Много дней добиралось в Москву из Владивостока письмо лаборанта Дальневосточной базы Академии наук СССР <И. И.> Коноплева, откликнувшегося на недавние статьи о Достоевском»[274], о содержании которого мы ничего не знаем.

Однако мы знаем о том, что сделала Елена Нестерова. Она взяла тетрадные листы, выбрав чтобы на них не было случайно попавших проб пера школьников, и написала письмо. Полный тест его приводится в приложении к настоящему изданию, а мы приведем только первую фразу:

Дорогой Иосиф Виссарионович! Это почти фантастически, что я пишу Вам, но я обращаюсь к Вам за справедливостью по вопросу исторической важности и сейчас требующему своего окончательного решения…

Это было письмо Сталину. Многие тогда писали Сталину, писали обо всем, но Елена Нестерова, библиотекарь из Удмуртии, написала о самом драгоценном – о Федоре Михайловиче Достоевском. Вероятно, ей было страшно это сделать; но ее поддержали друзья. Однако «письмо послано без подписи: сочли, что это не имеет никакого значения»[275]. Впоследствии Е. И. Нестерова писала А. С. Долинину:

Дорогой Аркадий Семенович!

Недавно мы обсуждали новость: Достоевского снова ввели в программу средней школы. Это кажется необычайным[276]. И вообще, нам кажется, что история со статьей Заславского имела совершенно обратные результаты. Может быть, немножко повлияли отклики читателей в защиту Достоевского. Мы тоже, Аркадий Семенович, писали, писали И. В. Сталину. А сейчас вот вспомнили об этом. Вдруг, чудом на наше письмо кто-нибудь обратил внимание, и вдруг оно тоже имело какое-то значение. Писала, собственно, я, но так как я зачитывала его своим друзьям, то оно является как бы мнением коллектива. Только поэтому я решила, что, может быть, Вам покажется интересным узнать его содержание – и потому высылаю его Вам[277].

Текст обращения Е. И. Нестеровой к Сталину сохранялся в архиве А. С. Долинина как письмо неизвестного автора, и теперь оказалось возможным не только установить имя автора, но и обстоятельства его написания. Мы не знаем, попало ли это послание к адресату: вероятнее всего, что нет. В силу обилия писем к вождю подобные послания из краев и областей проходили через сито на местах, на уровне обкомов, а это письмо вряд ли было сочтено важным и обязательным для переправки в Особый сектор ЦК ВКП(б); впрочем, отрицать такую возможность мы также не можем.