Старший сын Акинфия Демидова Прокофий стал наиболее противоречивой фигурой в славном демидовском роду – его считали невеждой и самодуром, а то и вовсе дураком, неспособным ни к какому делу. «Пословица-то говорит, что “дуракам счастье”. Ну, вот нам счастье и вышло. За умом не гонись, лишь бы счастье было. С деньгами-то мы и без ума проживем», – говорит вдова Павла Петровна Бальзаминова своему сыну Мишеньке в известной пьесе Александра Островского. Так вот и с Прокофием Демидовым вышло – упало дураку в руки счастье… У коммунистических идеологов Прокофий Демидов был одним из любимых примеров морального разложения буржуазного класса, несмотря на то что родился он простолюдином, а дворянское достоинство получил в шестнадцать лет.

С классовой точки зрения линия выстраивалась такая: «простой пролетарий» Никита Демидович выдвинулся благодаря своим способностям, его старший сын Акинфий, не успевший оторваться от корней, сумел добиться многих успехов, ну а «обуржуазившиеся» внуки Никиты Демидовича сразу же начали «разлагаться». О том, что «морально разложившийся» Прокофий Демидович был одним из щедрейших благотворителей своего времени – например, он пожертвовал миллион сто семь тысяч рублей[25] на создание в Москве Воспитательного дома для незаконнорожденных детей, – критики предпочитали умалчивать.

В основном былое (то есть времен социализма) представление о Демидовых было сформировано трилогией советского писателя Евгения Александровича Федорова «Каменный пояс». Стиль Федорова хорош, и сюжет он выстраивает умело, несмотря на вынужденность следования документальной канве, да и детали прорабатывает тщательно, так что перед глазами читателей встают яркие, масштабные картины. Историческое соответствие деталей тоже не вызывает нареканий – это у современных писателей в допетровской Руси герои используют вилки, а обер-полицмейстеры руководят жандармами. Но нужно понимать, что федоровская трилогия создавалась в середине советской эпохи и автор был вынужден следовать определенным идеологическим установкам, иначе бы его произведение не было напечатано. Само же произведение художественное, а не документальное, и это тоже надо учитывать.

Вот как описывает Федоров сыновей Акинфия Демидова, используя для этого впечатления главного демидовского приказчика Мосолова (это собирательный образ): «Старшему – Прокофию Акинфиевичу – шел тридцать пятый год. Был он среднего роста, узколиц, остронос, с тонкими губами. Глаза насмешливые и беспокойные. Мосолов пуще всего боялся этих злых, холодных глаз: читалось в них злорадство, брезгливость к людям, нездоровое любование чужим горем и страданием. Жил он на отшибе от отца, делами не занимался, чудородил, и чудородство его было злое, издевательское… Было что-то схожее у племянника с дядей: тот же садизм, жестокость, утонченные издевки, только второй – старик и прикован к креслу, а молодой безденежен, зато подвижен. “Не дай бог, ежели завещание да в его пользу!” – со смутным страхом покосился Мосолов на Прокофия.

Рядом с братом стоял тихий, словно пришибленный, средний молодой Демидов – Григорий. “Все Григории у Демидовых недоумки, но работяги”, – подумал Мосолов и вспомнил мать Григория – тулячку Дуньку, крепкую, здоровущую молодку, которую Никита Демидов выкупил из крепостной неволи и женил на ней Акинфия. “Не в матушку сынок, хоть и честен и трудяга. Этому же и богатство дать в руки, будет лежать втуне!” – с сожалением решил приказчик, и взгляд его перебежал на третьего сына Акинфия – на Никиту. Этот был круглолиц, барствен в движениях, глаза большие, темные. Одет не по-купецки, а модно: в панталонах в обтяжку, в бархатном фраке с золотыми пуговицами, в кружевах. Сдвинув густые брови, Никита внимательно разглядывал тяжелый пакет, который вертел в руках дядя. “Этот – хозяин! – определил его Мосолов. – Барство-то у него напускное, хотя сам и дворянской крови поросль. Хват! Деду, поди, под стать, только умом и размахом пожиже. Вот кому наследство в руки! Загремят заводы. Хоть на руку и лют, но хозяин!”»

Для погружения в эпоху «Каменный пояс» подходит идеально. После прочтения создается впечатление путешествия на машине времени сквозь даль веков. Но правильное представление о Демидовых лучше черпать из других источников, не оперируя укоренившимися стереотипами. Точно так же, наслаждаясь чтением романа Алексея Николаевича Толстого «Петр Первый», нужно понимать, что многое из написанного не вполне соответствует реальности, а то и вовсе не соответствует. Это так, к слову.

Первенец Акинфия Демидова Прокофий (по-простому – Прокопий) родился в июле 1710 года. Матерью его была первая жена Акинфия Никитича Евдокия Тарасовна. Прокофий стал первым Демидовым, не знавшим кузнечного ремесла – если он и бывал в кузне, то исключительно с ознакомительной целью, а так с детства обучался наукам и всему, что было положено знать благородному человеку. «Учили меня в ту пору наукам разным и полезным, и прочей ерунде – политесу, да умению на рапирах биться», – вспоминал он впоследствии. Детство Прокофий провел в Невьянске, а в возрасте девятнадцати лет был отправлен отцом в Соликамск вместе с младшим братом Григорием – став владельцем соляных промыслов, входивших в приданое первой жены Евдокии Тарасовны, Акинфий Никитич пожелал, чтобы его сыновья изучили и это дело вдобавок к железному. Уточним два обстоятельства – вряд ли бы Акинфий стал отправлять в «учебную командировку» ни к чему не пригодного дурака и уж тем более не поручил бы ему присматривать за младшим братом. Есть в распоряжении историков и более веские свидетельства прокофьевского ума – его переписка с отцом, в которой обсуждались деловые и технологические вопросы, а также список книг по горному делу, металлургии и химии, выписанных Прокофием из-за границы. Кроме того, в молодости Прокофий побывал в Саксонии и Англии для ознакомления с постановкой дела на иностранных заводах. Об Акинфии Демидове много чего написано, но никто из биографов не мог упрекнуть его в швырянии денег на ветер. Стал бы он отправлять дурака учиться за границу, да еще дважды, притом что подобные поездки в те времена стоили очень дорого? Да никогда в жизни! Прокофий готовился Акинфием в преемники, это не вызывает никаких сомнений.

В 1739 году Прокофий женился на купеческой дочери Матрене Антиповне Постуховой, приходившейся племянницей жене Никиты Никитича Демидова Анастасии Герасимовне. Некоторые исследователи приписывали Матрене Антиповне брак с одним из князей Мещёрских, но по этому поводу есть много сомнений. В положенный срок у супругов родился сын, и тут-то Прокофий Акинфиевич впервые показал свой характер, назвав сына Акакием, как выпадало по святцам, а не именем кого-то из предков, как следовало бы по семейной традиции. Впрочем, нет, не впервые. Прокофий с детства рос дерзким и своенравным, что крайне не нравилось его отцу, но от чрезмерных воспитательных мер мальчика спасало покровительство деда Никиты Демидовича, который видел в старшем внуке продолжателя фамильного дела, да и мать не давала отцу чрезмерно свирепствовать.

И ладно бы это, подумаешь – имя! Но обученный горно-металлургическому, а заодно и соляному делу, Прокофий совершенно не проявлял интереса «к преумножению заводов». Когда же отец упрекал его в этом, Прокофий дерзко отвечал, что «славу нашу преумножать не числом заводов надо, а способностью оных к производству». Вместо фамильного дела Прокофий увлекся ботаникой, да вдобавок заразил этой страстью младшего брата Григория… Правда, Прокофию удалось немного успокоить отца, объяснив ему свой интерес к ботанике практическими соображениями: «Зело полезно для заводов найти аль придумать такие… овса да ржи, штоб на Камне сами росли и кормили… руду да уголь жрать не будешь, а хлеб в Невьянск везут вдвое дороже и того более». Скажем прямо, что зерновыми культурами Прокофий особо не интересовался, его больше привлекали диковинные растения.

Поначалу Прокофий Акинфиевич пытался освоить полученное наследство и даже приобщал к заводскому делу сыновей Акакия и Льва, а заодно нанял весьма толкового управляющего – известного горного инженера Никифора Герасимовича Клеопина, недавно вышедшего в отставку с должности главы канцелярии Главного правления Сибирских и Казанских заводов. Однако в процессе освоения фамильного дела Прокофию Акинфиевичу пришлось столкнуться с множеством подводных камней, начиная с обязательных казенных поставок, которые оплачивались с большими задержками, и заканчивая необходимостью налаживания новых производственных связей, поскольку старые были оборваны при разделе отцовского наследства, а уповать на помощь братьев особо не приходилось, ибо «полюбовный» раздел на деле оказался совсем не таким уж и гладким. Прокофий Акинфиевич даже попытался превзойти своего отца, взявшись за постройку завода на уральской реке Нейве, притоке Туры. В свое время Акинфий Демидов отказался от этого намерения на том основании, что для завода была нужна большая плотина – овчинка не стоила выделки. Трехшлюзовую плотину длиною почти в девятьсот метров Прокофий построил и завод запустил (обошлось это «удовольствие» в двадцать две тысячи рублей), но вскоре после того охладел к делу и, с дозволения императрицы Екатерины Второй, продал в 1769 году свои уральские заводы промышленнику Савве Яковлеву. «Лета 1769 генваря в двадесятый день дворянин и Сибирских железных заводов содержатель Прокофий, Акинфиев сын, Демидов продал он, Прокофий, коллежскому асессору и Сибирских же железных заводов содержателю, Савве Яковлеву сыну и наследникам его… – говорилось в купчей грамоте, – в Верхотурском уезде железо-вододействуемые доменные и молотовые заводы, а именно: Невьянский, Быньговский, Шуралинский, Верхне-Тагильский и Шайтанский с принадлежащими по всем вышеописанным заводам, фабриками и со всяким заводским и прочим строением и с инструментом, с рудниками, лесами и угодьями… И за те все вышеописанные заводы, и со всеми к ним принадлежностями, взял я, Прокофей, у него, Саввы, денег восемсот тысяч рублей». В 1774 году Прокофий Демидов продал Савве Собакину и Верхнейвинский завод, тот самый, который был построен им «в пику» отцу, а двумя годами ранее избавился и от Нижнечугунского, Верхнечугунского и Корельского передельных заводов, которые, в силу ряда обстоятельств, на тот момент не работали.

Можно осуждать Прокофия Демидова за выход из фамильного дела, но можно и попытаться понять его. Без куска хлеба он не остался, дохода от сдаваемой в аренду недвижимости и кое-каких торговых предприятий хватало с избытком не только на жизнь, но и на удовлетворение «прихотей», главной из которых был интерес к ботанике. Да и деньги, вырученные от продажи заводов, не лежали в кубышке, а приносили проценты – Прокофий давал деньги в рост, и многие представители высшего света ходили у него в должниках. Короче говоря, скинув заводскую обузу, Прокофий Акинфиевич только выиграл – качество его жизни не изменилось, но отныне он мог заниматься тем, чем пожелает, и вести себя так, как ему было угодно. Можно обшить железом построенный в Москве дом, можно разъезжать на экипаже канареечного цвета, можно делать почти все, кроме того, чего никак нельзя делать. Отдадим Прокофию Акинфиевичу должное – шутки его были дерзкими, порой даже очень, но он соблюдал определенные границы, которых никогда не переходил, и громов с молниями на свою дерзкую голову не навлекал. Кстати говоря, железная обшивка дома была не столько прихотью, сколько практической мерой – листы железа служили защитой от пожаров.

Эпатаж, который современники считали чудачеством или дуростью, не был ни тем ни другим. Корни его крылись, простите за неуклюжий каламбур, в корнях самого Прокофия Демидова, «простолюдина во дворянстве». Императоры могли издавать какие угодно указы и жаловать дворянство кому угодно, но «исконные» дворяне не жаловали «свежеиспеченных» и всячески их третировали. А если и не третировали, то не упускали случая указать выскочкам на их место, «последнее с краю». Выходов у «выскочек» было два – смириться и терпеть в надежде на то, что со временем все устаканится-образуется, или же протестовать. Прокофий Демидов избрал второй путь, благо что обстоятельства позволяли ему это. Заводчику, связанному партнерскими отношениями со множеством лиц, «чудить» не с руки, поскольку серьезные люди избегают вести дела с чудаками. А вот обеспеченный человек, которому нет нужды выстраивать партнерские отношения с поставщиками и покупателями, может чудить, сколько ему угодно. Вы тычете мне в лицо моим посконно-сермяжным происхождением? Да я его не стыжусь и скрывать не намерен, давайте лучше мошной померимся! Можно с большой долей уверенности предположить, что благотворительная щедрость Прокофия Демидова была обусловлена не столько гуманистическими, сколько эпатажными соображениями. К тому же щедрость служила ему своеобразной защитой – императрица Екатерина Вторая хоть и недолюбливала «дерзкого болтуна», но закрывала глаза на его выходки, поскольку пользы от «болтуна» было гораздо больше, чем вреда, а за миллионное с лишком пожертвование на основание Воспитательного дома для незаконнорожденных детей пожаловала Прокофию Акинфиевичу «генеральский» чин действительного статского советника (надо признать, что раздача чинов в обмен на пожертвования была исключительно удачным инструментом, стимулировавшим благотворительные устремления честолюбивых подданных империи). Но что там чин! Прокофий Демидов удостоился великой чести быть воспетым самим Гавриилом Державиным, который в своем стихотворении «К Скопихину»[26] писал:

Согласитесь, что быть увековеченным классиком русской поэзии, да еще и в такой славной компании, как спаситель отечества Кузьма Минин и граф Николай Шереметев, род которого значился в Бархатной книге[27], – это великая честь, и более никто из Демидовых подобного не удостоился.

Впрочем, благотворительность Прокофия Демидова получала и иные оценки. Например, известный в былые времена историограф князь Михаил Михайлович Щербатов в своем сочинении «О повреждении нравов в России» писал следующее: «Можно ли подумать, чтобы государь, чинящий великия раздаянии, государь, к коему стекаются большей частию сокровищи всего государства, мог быть корыстолюбив? Однако сие есть, ибо инако я не могу назвать введение она толь всеми политическими писателями охуляемого обычаю чины за деньги продавать. А сему есть множество примеров… Прокофей Демидов, привоженный под висилицу за пашквили, бывший под следствием за битье в доме своем секретаря юстиц-коллегии, делавшей беспрестанно наглости и проказы, противные всякому благоучрежденному правлению, за то, что, с обидою детей своих, давал деньги в сиропитательный дом, чин генерал-маеорской получил, а за дание пяти тысяч в пользу народных школ учинено ему всенародно объявленное чрез газеты благодарение. Якобы государь не мог полезных учрежденей завести, без принимания денег от развратных людей, и якобы деньгами могли искупиться развратные нравы!»

«Пашквили», за которые Прокофий Демидов оказался «привоженным под висилицу», были эпиграммами на высших особ, написанными в правление Елизаветы Петровны. Императрица повелела собрать пасквили и сжечь их под виселицей в присутствии автора. Прокофий Акинфиевич превратил экзекуцию в фарс, сопроводив ее музыкой, исполняемой нанятым оркестром. Вдобавок он еще и разослал всей столичной знати приглашения на «казнь», давая понять, что нисколько не стыдится содеянного. Тот еще был шутник, штучный: то солью дорогу засыплет, чтобы ездить по ней летом на санях, то на собак и лошадей своих новомодные очки нацепит, то на званый обед к зятю вместо себя свинью отправит… Впрочем, далеко не всем рассказам о проделках Прокофия Демидова следует верить, поскольку молва приписывала ему много такого, чего на самом деле не было. Чудил Прокофий Акинфиевич не только в родном отечестве, но и за границей. Кое о чем он пишет сам, например, о том, как будучи в Голландии демонстрировал там нарочитую скромность. «Галанцы пишут, как ходил пешком и ездил на извощике и будто я в посмеяние оное чинил тем, у которых недостаточны карманы, а ездят в каретах, – писал Прокофий Акинфиевич одному из своих зятьев, – и столько им приятно, что я погалански скупо жил, для чего они радуются и не вытерпели за оное меня похвалить. Вот какие черти, знают и дурачество мое». Впрочем, вряд ли голландцы в полной мере смогли оценить дурачество нашего героя, ведь они не имели представления о подлинных размерах его состояния и о том, как легко он тратил деньги.

О легкости трат. Известный на закате империи историк Сергей Николаевич Шубинский составил из дошедших до него сведений следующее описание московского дома Прокофия Демидова: «Внутренняя отделка дома была великолепна и вполне соответствовала колоссальному богатству хозяина. Масса золота, серебра и самородных камней ослепляла глаза; на стенах, обитых штофом и бархатом, красовались редчайшие картины; зеркальные окна и лестницы были уставлены редкими растениями; мебель из пальмового, черного и розового дерева поражала тончайшей, как кружево, резьбой». Очерк Шубинского «Русский чудак XVIII столетия» изобилует анекдотами, один другого лучше, из которых мы, за недостатком места, приведем только два, а прочие истории интересующиеся лица могут прочесть в оригинале, благо отыскать его в Сети не составляет труда.

Анекдот первый: «Статс-даме императрицы графине Румянцевой во время пребывания двора в Москве встретилась надобность в пяти тысячах рублей. Тщетно объездив своих знакомых, она наконец решилась обратиться за этой суммой к Демидову. Прокофий Акинфьевич, вообще не очень долюбливавший аристократов, принял графиню чрезвычайно сухо и, выслушав просьбу, сказал:

– У меня нет денег для женщин вашего звания и происхождения, потому что мне некому жаловаться на вас, если вы не заплатите денег к сроку. Вы привыкли ставить себя выше закона, и сам черт с вами ничего не сделает!

Графиня терпеливо перенесла это оскорбление и, надеясь, что Демидов смягчится, возобновила просьбу. Прокофий Акинфьевич отвечал ей новой дерзостью, заставившей графиню вспыхнуть. Обиженная до слез, она встала и хотела удалиться; но Демидов удержал ее в дверях.

– Послушайте! – сказал он. – Я готов услужить вам, но только с тем, если вы дадите мне такую расписку, какую я хочу.

Румянцева согласилась на предложение. Каково же было ее изумление, когда Прокофий Акинфьевич подал ей для подписи записку следующего содержания: ”Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь заплатить дворянину Демидову через месяц пять тысяч рублей, полученные мною от него наличными деньгами. В случае же, если я сего не исполню, то позволяю объявить всем, кому он заблагорассудит, что я распутная женщина“. Графиня с негодованием отказалась подписать эту бумагу.

– Как хотите, – равнодушно отвечал Демидов, – я не переменю ни одной буквы.

После многих и напрасных просьб Румянцева, крайне нуждавшаяся в деньгах и уверенная в скором получении их из деревни, подумав, решилась уступить настойчивости Прокофия Акинфьевича и подписала расписку. К несчастью, Румянцева ошиблась в своих расчетах и, несмотря на все старания, не могла расквитаться с Демидовым через месяц. Дождавшись наступления срока, Прокофий Акинфьевич поехал на бал в дворянское собрание, где находилась императрица. Собрав около себя молодежь, он громогласно прочел расписку графини. Чтение это, разумеется, произвело в слушателях взрыв смеха, который обратил внимание государыни. Заметив в кучке смеявшихся Демидова, Екатерина догадалась, что он сыграл с кем-нибудь шутку, и приказала разузнать, в чем дело. Когда ей доложили о поступке Прокофия Акинфьевича с Румянцевой, императрица сильно разгневалась, приказала ему немедленно оставить собрание, а на другой день поручила обер-полицеймейстеру уплатить Демидову пять тысяч рублей и отобрать от него расписку графини».

Анекдот второй: «Однажды зять[28] Прокофия Акинфьевича попросил его к себе на завтрак. Демидов послал к нему вместо себя поросенка. Зять, изучивший хорошо его характер, принял поросенка с почетом, накормил досыта и доставил обратно в своей карете. Довольный поступком зятя, Прокофий Акинфьевич велел зарезать поросенка, набил шкуру его золотом и отправил в подарок дочери».

Одна из шуток Прокофия Демидова привела к осложнению отношений между его детьми, хотя, если уж говорить начистоту, виноват в этом был не он сам, а его замужние дочери, решившие воспользоваться удобным случаем для отчуждения части наследства у своих братьев. Сестринские претензии основывались на том, что чудак-отец указывал для каждой из них в рядной записи девяносто девять рублей и девяносто девять копеек приданого, передавая при этом значительные денежные суммы из рук в руки. Но то, что было передано с глазу на глаз, не подлежит официальному учету, так что сестры получили возможность выставить себя обделенными… Грустно, что жажда денег нередко оказывается сильнее родственных уз.

«1774‐го года, Августа 18 дня, в Государственной Юстиц-коллегии статский советник Прокопий Акинфиев Демидов сказал. 1) От роду ему шестьдесят четыре года; из дворян, потому что, когда дед его Никита Демидович в 1672 году, будучи кузнец в Туле, рачением своим достиг и умножил про армию Всероссийскую солдатского ружья, по одному рублю по восьмидесяти копеек фузею, яко и дешевою ценою; за что его, блаженной и вечной славы достойный памяти, Государь Император Петр Великий начал знать и жаловать, и в 1702‐м году пожаловал ему в Сибири железные заводы. 2) Но как Сибирь тогда была весьма малолюдна, то помянутый дед его, чрез вызывание к тем заводам и приохочивание людей, собственными деньгами своими умножил народ; а тем железные и медные заводы до такого возвел совершенства, что со оных, как военные припасы, даже и до пушек, так и железо, не только в казенные места доставлял дешевыми денгами, но и для народного удовольствия в Москве по сороку копеек пуд продавал; за что помянутым Государем Императором в 1720‐м году всемилостивейше и пожалован он и его потомки в дворянское достоинство. 3) А по смерти того деда, отец его Прокофьев Акинфий Демидов сверх того еще приумножил в Колывано-воскресенских заводах медные, серебреные и золотые заводы-ж, так что корона от них получает и доныне знатные доходы. 4) А после того отца своего, он, Прокофей, по 1769 год, то есть по день продажи означенных заводов, теж самые пользы государству трудами своими доставлял, каковы были от его предков. 5) А по продаже заводов принят он во общество Императорского Воспитательного Дома, в 1771 году, где для государственного блага и в пользу общества продолжает услуги свои и доныне…» Приведенный фрагмент взят из официальной сказки, записанной со слов шестидесятичетырехлетнего Прокофия Демидова. Год пожалования Демидовым дворянского достоинства указан неверно, но прочее соответствует реальности и служит своего рода резюме, подводящим итог деятельности недолгого демидовского «майората», – отныне продолжателем фамильного дела становится младший сын Акинфия Демидова Никита. О характере отношений между Прокофием и Никитой можно судить хотя бы по той же сказке. «А в штрафах он Демидов бывал по нижеследующим случаям таким… в 1768 году в Июле месяце, по челобитью двоюродного брата его Никиты Демидова, за сочиненное им Прокопием письмо, которое признано за пасквиль и по докладу вышеписанного-ж господина генерала аншефа, сенатора и генерала полицеймейстера и кавалера Николая Ивановича Чичерина, а по всевысочайшей Ее Императорского Величества конфирмации, то письмо на болоте с барабанным боем под виселицею через палача сожжено, а он, Демидов, в Московской полиции пред присутствием у того брата своего прощения просил».

В 1756 году на скупленных у владельцев землях Прокофий Демидов начал строить дворец, впоследствии получивший название «Нескучный» за то, что в нем находилось множество клеток с певчими птицами, счет которым якобы шел на тысячи. По альтернативной версии название существующего и поныне Нескучного сада происходит от другого дворца, принадлежавшего князю Никите Трубецкому, – веселился князь на всю катушку, через два дня на третий балы да приемы устраивал, короче говоря, жил нескучно. Но вот такого роскошного сада, как у Прокофия Демидова, у князя не было. Точнее, не сада, а садов, поскольку их у «сумасброда» было несколько. Самым крупным стал сад, заложенный в год начала строительства Нескучного дворца. Площадь этого сада превышала десять гектаров, и чего только тут не росло! Изначально сад был задуман как плодовый, но впоследствии был перепрофилирован под научно-ботанический – Прокофий Акинфиевич не только «забавлялся цветочками», но и вел исследовательскую работу, итогом которой стал изданный в 1786 году «Каталог растениям по алфавиту, собранным из четырех частей света, с показанием ботанических характеров, находящимся в Москве в саду действительнаго статскаго советника Прокофья Демидова». Каталог включал в себя аж восемь тысяч растений! «Из любопытства моего собрал я по Линнеевой[29] системе из четырех стран света более осми тысяч различных растений с их ботаническими характерами и изъяснением их природы, в одном том намерении, чтоб возбудить удивление о премудрости и величии Божием, – писал в предисловии автор. – Сотворение его толику хитро, что его разума не достает, к открытию всего. Ежели, например, делать наблюдение через микроскоп собранных некоторых семян, хранимых в продолговатых скляночках с одного конца на другой, то скрываются в них столь чудесные подобия иногда похожие на насекомые или на другие одушевленные вещи; иногда кажутся в совершенном виде съедомых плодов, так что разность их восхищает разум. Тоже самое случается при наблюдении маленьких стручков открывающихся и различных кореньев, которых по нескольку сохраняю с немалым попечением и трудом в моем Московском саду, невзирая на суровость нашего климата, и с оного растения имею по алфавиту Гербарию». Свой труд «всепокорнейший верноподданный Прокофий Демидов» посвятил императрице Екатерине Второй, тоже имевшей приверженность к ботанике.

Прижизненный портрет – это не только запечатленное мгновение, но и послание, которое персонаж отправляет миру (и потомкам). На самом известном своем портрете действительный статский советник Прокофий Демидов изображен не в парадном мундире, а в домашней одежде, опирающимся на лейку. Смотрит он не вдаль, а на зрителей и правой рукой указывает на горшки с растениями, давая понять, что лучшего занятия для себя и не мыслит. Никакого сравнения с парадным портретом отца работы живописца Высочайшего двора Георга Кристофа Гроота. Впрочем, портрет Прокофия тоже писал известный художник – академик Императорской Академии художеств Дмитрий Григорьевич Левицкий, которому не раз позировала Екатерина Вторая. И Левицкий, и Гроот умели запечатлеть на холсте не только внешность, но и характер. От Акинфия Никитича, скажем начистоту, хочется держаться подальше, а вот Прокофий Акинфиевич располагает к себе с первого взгляда… К слову будь сказано, что к своим работникам Прокофий Демидович относился с мягкостью, совершенно несвойственной его отцу и деду. Вот что писал он сыновьям Акакию и Льву в январе 1763 года, когда те находились в Невьянске: «Пишете, что работные люди, взирая на соседних приписных крестьян, от работ отказались. О том я жалею, и хоша они совсем работать не станут, в том их не принуждать и в канцелярии просить на них не велеть; а как они проживутся, тогда работать охотно станут. Да от всемилостивейшей Государыни для противников послан генерал, и ежели близко прибудет, то прикащикам, а когда случится и вам его превосходительства просить, чтоб с ними, ежели возможно, до разорения не доводить, разве от них какие будут бесчеловечности: в таком случае просить защищения и, ежели явится опасность, то и вам выехать в Катеринбург». За инструкцией следует уточнение: «Во оные дела вы не вступайте, понеже вы посланы учиться».

Прокофий Акинфиевич Демидов скончался в Москве в ноябре 1786 года, на семьдесят седьмом году жизни. «А буде помру я, что рано или поздно приключится, то не кладите меня рядом с родителем моим, – писал Прокофий Акинфиевич сыновьям Акакию и Льву. – Мы и в жизни с ним часто собачились, а тут спорить будем вечно. Неважно, где тебя похоронят, важно, чтобы потомки твои помнили тебя, и дети их, и дети их детей…» А незадолго до смерти Прокофий Демидов пожелал, чтобы его похоронили на кладбище Донского монастыря, что и было исполнено. Могила Прокофия Демидова сохранилась до наших дней, а вот от его замечательного ботанического сада остались только память и каталог.

Старшие сыновья Прокофия Акинфиевича Акакий и Лев пытались заниматься коммерцией, но не преуспели на этом поприще. Младший сын Аммос пошел по военной стезе и дослужился до гвардейского полковника[30], то есть сделал карьеру. Старшую дочь Анну неразделенная любовь привела к постригу, а три дочери, рожденные второй женой Прокофия Акинфиевича Татьяной Семеновой, вышли замуж. Надо сказать, что к своей первой жене и рожденным ею детям Прокофий Акинфиевич большого расположения не выказывал, а второй его брак мог бы стать сюжетом для водевиля – в возрасте семидесяти четырех лет вдовый старец обвенчался со своей давней пассией Татьяной Семеновой, с которой прижил трех дочерей. Жена была моложе мужа на тридцать шесть лет, то есть практически наполовину, но возраст не может служить препятствием в любовных делах, разве не так? Сыновей своих Прокофий Акинфиевич при жизни держал, что называется, в черном теле, за что его не раз упрекали современники – швыряется деньгами налево и направо, а детям нормального содержания назначить не хочет! – но наследством никого не обделил.

Пожалуй, лучшую (и предельно емкую) характеристику Прокофию Демидову дал Пушкин, назвавший его в одной из своих записок к поэту Вяземскому «проказником Демидовым»[31]. Он и впрямь был проказник, единственный в своем роду и в своем роде. «Да, государь мой, смеются моей глупости, – писал Прокофий Акинфиевич зятю Марку Хозикову, – да есть ли хошь один человек, который бы в глупость не входил?»