Во многих правящих династиях случалось так, что сыновья поднимали дело отца-основателя на порядок-другой выше. Или, скажем, не отца, а деда. Михаил Федорович Романов основал новую правящую династию, но славу ей придал его внук Петр. То же самое было и у Демидовых – Никита Демидович заложил фундамент, а его сын Акинфий Никитич построил на этом фундаменте роскошный дворец.

Акинфий родился в 1678 году, когда его отец был простым кузнецом. К тому времени, когда Никита Демидович начал «входить в силу», возраст Акинфия уже перевалил за двадцатилетний рубеж и, по меркам того времени, он считался «зрелым мужем». Никита Демидович совершил головокружительный взлет из кузнецов в промышленники, но с формальной точки зрения карьера его первенца выглядела более впечатляюще: крестьянский сын, начинавший свою карьеру у наковальни, стал действительным статским советником, а этот гражданский чин четвертого класса приравнивался к чину армейского генерал-майора и был первым, дававшим своим обладателям право именоваться «Вашим превосходительством».

При жизни Никиты Демидовича Акинфий пребывал в двойственном положении. С одной стороны, он был правой рукой отца и его ближайшим советчиком, а с другой – не имел выделенной ему доли, иначе говоря, старался для умножения отцовского имущества, а не собственного. Отец в любой момент мог оставить своего первенца ни с чем, и никто бы этому не воспрепятствовал, ибо всякий человек волен распоряжаться имуществом по своему усмотрению. Однако на сложившуюся ситуацию можно было взглянуть и иначе – Никита Демидович не отделял Акинфия, поскольку не видел в том необходимости: наследнику не нужна доля, поскольку со временем он получит все целиком.

На Урале Акинфий Демидов построил семнадцать железных и медных заводов, не забывая при этом об усовершенствовании Нижнетагильского завода, этого флагманского демидовского предприятия.

Систематического образования Акинфий Никитич не получил, да и где он мог его получить в те времена? До всего доходил своим умом, из книг, благо грамоту знал сызмальства и вроде бы как, уже после смерти отца, побывал в саксонском городе Фрейберге, европейской горнорудной столице, но сведения о его пребывании там носят предположительный характер. Но, в любом случае, не вызывает сомнений, что Акинфий Демидов обладал светлым и цепким умом, который дополнялся житейской смекалкой и железной волей. Смекалка, то есть здравый смысл, имела не меньшее значение, чем ум и воля, поскольку Акинфию Никитичу приходилось работать в гораздо более сложных условиях, нежели его отцу, привыкшему напрямую обращаться к государю (и в конечном итоге заплатившему за эту привычку тридцать тысяч рублей). Никита Демидович чаще всего шел напролом, а вот его преемнику приходилось лавировать, изыскивая наилучшие возможности для устройства своих дел. Опять же, если бóльшая часть предпринимательской деятельности Никиты Демидовича проходила в «теплично-привилегированных» условиях, то Акинфию Никитичу приходилось вести активную борьбу с конкурентами. Внутрисемейные отношения тоже не радовали – младшие братья спали и видели, как бы «отжать» у Акинфия часть отцовского наследства.

Конечно же, в сравнении с Григорием и Никитой, Акинфий оказался в завидном положении, получив львиную долю отцовского недвижимого имущества, нажитого во многом его же собственными стараниями. Но нужно учесть, что наследство было весьма хлопотным, требовавшим неусыпного внимания и постоянных забот. Деньги не падали с неба в протянутые руки, как это бывает у некоторых счастливчиков, а давались Акинфию тяжелым трудом. Да, разумеется, в конторе заседать – это вам не молотом в кузнице махать, но постоянно принимать важные решения, от которых зависит судьба дела, тоже ой как непросто. Кстати говоря, с молотом Акинфий Никитич тоже управляться умел – обучился в молодости кузнечному делу. Можно сказать, что он был единственным в российской истории действительным статским советником, способным выковать из железа всё что душе угодно, от подковы до оружейного замка.

Принято считать, что люди, выбившиеся из низов, более сострадательны к нижестоящим, нежели те, кто от рождения занимает высокое положение. С Демидовыми вышло наоборот – они бессовестно обсчитывали своих работников, держали их «в сырости, холоде, голоде и черном теле», а за мельчайшие провинности жестоко наказывали. По сути, щедрая демидовская благотворительность, которую даже увековечивали в памятниках, была не чем иным, как возвращением долгов обществу (что, конечно же, не умаляет заслуг самих жертвователей). Апофеозом демидовской жестокости стала история о затопленных в подвалах крепостных работниках… Дело было (или не было) так. Якобы в подвале Невьянской башни, выстроенной к 1725 году и своим наклоном напоминающей знаменитую башню в итальянском городе Пиза, Акинфий Демидов разместил станки, на которых чеканилась фальшивая монета. Работали на этих станках заводские крепостные, радовавшиеся тому, что их приставили к относительно нетрудному делу. Но радость бедолаг была преждевременной – однажды в Невьянск нагрянули ревизоры, и Акинфий, недолго думая, приказал затопить подвалы вместе с работниками, которых, во избежание побегов, приковывали к рабочим местам цепями. Жуть жуткая, аж мороз по коже! Говорят, будто в наше время в подвалах башни собираются устроить аттракцион – за небольшую плату любой желающий сможет «окунуться в прошлое», побывав в роли узника затапливаемого подвала… Внимание к историческим событиям похвально и заслуживает уважения вне зависимости от формы, в которой оно проявляется, но у нас нет достоверных сведений о том, что подвалы Невьянской башни затапливались вместе с находившимися там людьми, как и о том, что в этих подвалах Акинфий Демидов чеканил фальшивую монету, точнее не фальшивую, а «левую», из серебра положенного веса и пробы.

«Вообще этой ходовой легенде я не верю именно потому, что не могу представить себе это дело практически, – писал по поводу затопления подвалов Павел Бажов. – Вариант затопляемого подземного тупика невозможен, не выдержит никакое сооружение. Вариант “было, да водой смыло”, то есть проходной водой с крутым падением ниже подземелья и незаметным выходом в Нейву, тоже невероятен: требует работ и креплений объема чуть не линии московского метро. Да и первые Демидовы не походили на этих сицильянцев в зеленых штанах. Были они людьми деловыми, которые нашли бы выход попроще и без риску оставить улики. На Урале того времени ничего не стоило найти десятки хорошо укрытых мест, и отпереться от фальшивомонетчиков было нетрудно: мало ли что они выдумают, а по книгам за ними не значится и платы никому из них не производилось. Только и всего, и никакого подземелья не требуется. Но должен сказать, что легенда эта крепко укоренилась. Ее бездумно повторяют в Невьянске, ссылаясь на стариков, которые будто бы видели остатки подземных ходов, хотя направление указывают по-разному. Некогда вот только заниматься подобными вещами, а стоило бы проверить раскопками».

Но тем не менее, согласно одной из версий, причиной наклона Невьянской башни считается затопление ее подвалов. Но на самом деле наклон обнаружился уже на начальном этапе строительства, и потому оставшуюся часть башни строили с креном в другую сторону. Надо сказать, что с башнями Акинфию Демидову не везло – Невьянская получилась «кривой», а колокольня каменной Николо-Зарецкой церкви, построенной на его деньги, и вовсе обрушилась, унеся жизни пятнадцати человек (случилось это 3 октября 1730 года).

С именем Акинфия Демидова связана еще одна любопытная история – о сожжении хором князя Вяземского, которая перекликается с историей о несчастных узниках подземелья. «Пусть бы Демидовы принимали на свои заводы пришлых и беглых рекрут и пользовались бы их трудом, но не творили бы ”проделок“, подобных нижеследующим. Демидовы, нуждаясь в рабочем народе, охотно принимали на свои заводы бродят всякого рода. Об этом злоупотреблении узнал горный начальник Татищев и донес в Петербург… – пишет в своей “Пермской летописи“ краевед Василий Никифорович Шишонко. – Высшие власти взглянули на донос очень серьезно. Сенатору князю Вяземскому высочайше повелено было отправиться на Урал и произвести строгое следствие в тех местах, которые по указанию горного начальника служили пристанищем для беспаспортного люда. Таким образом началось дело, грозившее Демидову весьма дурной развязкой. Пока в Петербурге рассматривали донесение, пока назначили следователя, пока тот собрался в путь, протекло немало времени, может статься, и год, а Демидов успел между тем принять следующие меры к сокрытию следов своей проделки. Узнав, что большинство бродяг – беглые крепостные из Подмосковья, богач-заводчик наскоро посылает туда агентов и с их помощью скупает у известных помещиков всю массу людей, которых они считают пропавшими без вести. Относительно лиц, не открывших своего происхождения, Демидов велел невьянскому управителю держать их в кучке и, как только прибудет следователь, запрятать в подземелье, но так, чтобы никто посторонний не мог указать на место, и, если обстоятельства потребуют, оставить там на веки вечные. Для помещения князя в Невьянске был наскоро выстроен дом, великолепно отделан внутри и снаружи и снабжен мебелью из самых редких заграничных пород. Жители, дивясь роскоши здания, прозвали его “красными хоромами“. Когда прибыл Вяземский и приступил к проверке народа, ему были представлены ревизские сказки, а затем и крепостные акты, совершенные задним числом на вновь приобретенных людей. Что же касается дезертиров, то на вопрос о них дан ответ, что таких никогда не было и нет. Успел или не успел Вяземский обличить Демидова в укрывательстве бродяг, старики старожилы ничего положительного не сказывают, но, по их словам, тревога кончилась пустяками. А спрятанные в подземелье не выходили уже на белый свет. Вероятно, князь чем-то не угодил Демидову, иначе последний не выкинул бы такого фарса: когда Вяземский и заводчик свиделись в Петербурге и первый между прочим похвалил невьянскую квартиру, Демидов выслушал это одобрение молча, но, вернувшись домой, написал своему управителю – предать огню “красные хоромы“ со всем, что в них было. Приказ исполнен: здание немедленно сломано и бревна употреблены на обжиг руды, мебель и уборы достались управителю, но показаны владельцу истребленными».

Павел Петрович Бажов комментирует эту историю так: «Единственным случаем неоправданного мотовства может служить разве приказ Демидова сжечь специально построенные и роскошно обставленные “красные палаты“, где во время ревизии жил князь Вяземский. Но это случай особого рода. Он, на мой взгляд, может быть кульминационным в основном и самом трудном конфликте Демидовых с родовым барством. Надо было сжечь, чтоб получить право публично сказать сенатору двусмысленную фразу: “Кто же после вашей светлости там жить у нас станет”. Жест стоил дорого, но он интересен…»

Жест и впрямь интересен, да и сама история хороша, только вот князь Александр Алексеевич Вяземский, генерал-прокурор Сената и один из наиболее доверенных сановников императрицы Екатерины Второй, был в Невьянске в 1763 году с целью усмирения взбунтовавшихся приписных крестьян. Акинфия Демидова к тому времени уже восемнадцать лет как не было в живых, но история с сожженными хоромами от этого несоответствия не потускнела, ее помнят и с удовольствием пересказывают.

Перечислять по годам построенные Акинфием Никитичем заводы и отслеживать объемы производимой продукции нет необходимости – у нас же рассказ о представителях демидовской династии, а не историко-экономический промышленный обзор. Проще будет сказать, что заводы Акинфия Демидова давали около трети российского чугуна и не менее десятой части добываемой в империи меди. В 1647 году, спустя два года после смерти Акинфия Никитича, десять его заводов[18] на Урале выдали четыреста тысяч пудов (или шесть миллионов четыреста тысяч килограммов) чугуна, что было немногим меньше совокупной продукции двенадцати казенных уральских заводов.

При жизни отца Акинфий Демидов занимался развитием семейного дела на Урале, а выстраиванием отношений с государственными учреждениями ведал Никита Демидович. После смерти Петра Первого в высших эшелонах не происходило больших перемен, так как при Екатерине Первой, жене и преемнице Петра, реальная власть находилась в руках петровского фаворита Александра Меншикова. Однако правление Екатерины продлилось немногим более двух лет и в мае 1727 года на российский престол взошел одиннадцатилетний Петр Второй, сын царевича Алексея Петровича. Вскоре после этого произошла смена фаворитов – Меншикова убрали, а к власти пришли князья Долгоруковы, Василий Лукич и Алексей Григорьевич, старший сын которого, Иван, был фаворитом юного императора. Петр Второй, в силу своей молодости и склада характера, государственными делами не занимался, а Долгоруковы о благе страны не заботились, «глядели только в свой карман», так что в механизме управления, хорошо отлаженном Петром Первым, начались сбои, а вскоре дела пришли в совершенное расстройство. «Непостижимо, как такой обширный механизм может действовать без всякой помощи и усилий со стороны, – писал в 1728 году саксонский посланник Петр Лефорт. – Всякий стремится только свалить с себя тяжесть, никто не хочет принять на себя ни малейшей ответственности, все жмутся в сторонке… Огромная машина пущена наудачу; никто не думает о будущем; экипаж ждет, кажется, первого урагана, чтобы поделить между собой добычу после кораблекрушения». Хаос дополнялся кадровыми перестановками в высших эшелонах власти – Долгоруковы расставляли на ключевые должности своих людей. Можно представить, как трудно приходилось в то время Акинфию Демидову, бизнес которого был «завязан» на казенных заказах.

В январе 1730 года четырнадцатилетний император скончался, не оставив потомства, и мужчин в роду Романовых больше не осталось. Престол перешел к племяннице Петра Первого Анне Иоанновне, а реальная власть – к ее фавориту, курляндскому дворянину Эрнсту Иоганну Бирону. Государственные дела постепенно стали приходить в порядок, но Акинфию пришлось налаживать отношения с новыми людьми. Анна Иоанновна умерла в октябре 1740 года, а ее преемником стал двухмесячный внучатый племянник Иоанн Антонович, он же – Иван Шестой, регентом при котором сначала был назначен Бирон, вскоре смещенный матерью императора Анной Леопольдовной. Новый правитель – новые назначенцы, новые отношения. Годом позже произошла очередная смена власти – 25 ноября 1741 года заговорщики возвели на престол тридцатиоднолетнюю дочь Петра Первого Елизавету, в правление которой Акинфий Демидов скончался. «Известно Нам, что действительной статской советник Акинфей Демидов в прошедшем августе месяце, будучи в пути от Казани и до Сибирских своих заводов, на Каме реке под селом Ицким, коликою умер», – говорилось в указе от 30 сентября 1745 года, посвященном разделу имущества между наследниками Акинфия Никитича (к этому документу мы еще вернемся).

Отдадим нашему герою (герою этой главы) должное – несмотря на частую смену власти и прочие неблагоприятные обстоятельства, он вел свой корабль твердой рукой, искусно огибая рифы. К 1740 году демидовская империя достигла пика своего могущества, правда, незадолго до этого она едва не затонула.

В августе 1733 года императрица Анна Иоанновна особым указом повелела уже знакомому нам Петру Павловичу Шафирову, занимавшему в то время пост президента Коммерц-коллегии[19], провести ревизию уплаты металлопромышленниками десятинного налога, который взимался с различных промыслов и выплавки металлов. Шафиров создал Комиссию о исследовании десятинного сбору с партикулярных железных и медных заводов, в которую, кроме него самого, вошли его родственник Михаил Шафиров, числившийся советником коллегии, и асессор Василий Васильев.

На тульском заводе Акинфия Демидова асессор Васильев обнаружил, что отчетность велась кое-как, с пятого на десятое, а многих важных документов, в том числе и разрешения на постройку завода, ему вообще предъявить не смогли, но вместо недостающих документов он получил несколько доносов на владельца завода от его бывших служащих. Главным обвинительным документом стал донос, поданный в январе 1734 года Алексеем Игнатьевым, который в 1731 году служил приказчиком в московской конторе Акинфия Демидова. Вскоре после подачи доноса Игнатьев исчез и более никогда не объявлялся (на вопрос о том, кому было выгодно его исчезновение, напрашивается один-единственный ответ – конечно же Акинфию Никитичу).

Игнатьевский донос был обстоятельным и представлял великую опасность. Начинал Игнатьев с того, что Никита Демидов, получавший от казны заводы в обмен на обещание поставлять продукцию по низким ценам, нередко эти цены завышал; да и Акинфий Никитич следует отцовскому примеру – пообещав поставлять медь на монетные дворы по три рубля пуд, ничего не поставляет, а пускает медь «налево», по восемь-девять рублей за пуд, а «в посуде» – и до двенадцати рублей, при этом «пошлин, где надлежит, почти не платит». Своему шурину Семену Пальцову и зятю Федору Володимерову Акинфий отдавал железо для продажи по завышенным ценам, формально не нарушая при этом принятых на себя обязательств… Опасность обвинения заключалась не только в его серьезности, но и в том, что оно могло быть использовано в качестве предлога для конфискации демидовских предприятий.

На Урал императрица отправила семеновского капитан-поручика Савву Кожухова, который узнал от священника невьянской заводской церкви Никиты Петрова о том, что к приезду ревизора здесь успели подготовиться: до приезда Кожухова приказчики Невьянского завода получили от Акинфия Демидова письмо с распоряжением убрать в конторе «всякие письма, и книги, и записки», оставив одну лишь текущую документацию; заодно были удалены занимавшиеся учетом конторские работники. Часть утаенной документации, которая не была увезена из Невьянска, Кожухову удалось найти в церковном подклете[20]. Утайка архива добавила ревизору рвения, и он нашел на обследованных им уральских заводах ряд нарушений, аналогичных тем, которые были обнаружены асессором Васильевым в Туле.

Также подверглись ревизии Дугненский и Брынский железные заводы, принадлежавшие Никите Никитичу Демидову, и здесь тоже не обошлось без «шалостей». О Никите Никитиче будет рассказано в следующей главе, а пока что он был упомянут для создания правильного представления, касающегося масштаба проблемы, вставшей перед Демидовыми.

В марте 1734 года проблема усугубилась – вместо Виллима де Геннина, ранее надзиравшего за уральскими горными заводами, был назначен Василий Татищев, заклятый враг демидовского семейства. Прибыв на место, Татищев разослал по частным заводам шихтмейстеров, которые должны были надзирать за порядком. Акинфий Демидов в это время находился в Петербурге – давал объяснения Комиссии и пытался выправить скользкое дело в свою пользу. Помимо железных демидовских заводов ревизии подлежали и медные. «Ежели же усмотрите, что заводы Демидова медные для пользы нашей надобно взять на нас, то оные у него взять, описав… сочинить правильный счет по настоящей цене, и оный прислать к нам», – велела Татищеву Анна Иоанновна. Тут уже не до строительства новых заводов на Алтае, куда Акинфий Никитич уже успел дотянуться, – нажитое бы суметь сохранить.

Сумел! И не только сохранил, но и приумножил, ибо для гениев нет ничего невозможного, а Акинфий Демидов был истинным гением предпринимательства (ну и мастером «подмазывать, чтобы не скрипело», без этого деловому человеку никак не обойтись). Выйдя сухим и чистым из мутной воды, Акинфий Никитич еще и улучшил свое положение, перейдя с выплат по объемам выплавленного металла на подоменное налогообложение. Платить фиксированную сумму с каждой действующей домны порядка трех тысяч рублей в год Акинфию было выгоднее, а казне так было удобнее – вот дело и сладилось к обоюдному удовлетворению, а впоследствии эта практика распространилась и на заводы, принадлежавшие другим владельцам. Правда, кое-какие штрафы и недоимки уплатить пришлось, но то были мелочи. Зато с демидовских заводов убрали докучливых шихтмейстеров. Оцените «красоту игры» – Акинфий Демидов просил избавить его от шихтмейстеров под тем предлогом, что они, дескать, плохо сведущи в счетной науке и потому не способны правильно вести учет. Просьбу удовлетворили, согласившись с тем, что казенные наблюдатели и впрямь плохо знали арифметику.

Работавший с 1729 года Колывано-Воскресенский медный завод, ставший первым демидовским предприятием на Алтае, был взят в казну в начале 1736 года. Конфискацию постарались обставить деликатным образом: «Оные заводы стали на границе калмыцкой в великой небезопасности, для которого Демидову надлежащих людей для обороны содержать невозможно». Другой причиной, якобы затруднявшей освоение богатых алтайских залежей меди, была бедность здешних мест лесом, но эту проблему частые предприниматели решали с не меньшим успехом, чем управляющие казенных заводов. Однако в конце того же года Акинфию Никитичу удалось вернуть конфискованный завод. На радостях он начал готовиться к строительству второго медного завода в устье реки Барнаулки, который начал работу в 1744 году.

В 1740 году, на закате своего правления, Анна Иоанновна пожаловала Акинфию Демидову «за размножение рудокопных заводов» чин статского советника. Этот чин, относившийся к пятому классу, соответствовал армейскому бригадиру (чтобы было понятнее – находился между чинами полковника и генерал-майора). Спустя два года императрица Елизавета Петровна повысит Акинфия до действительного статского советника. В Российской империи чины ценились выше богатства, поскольку они свидетельствовали о высочайшем благоволении. Без чина Акинфий Демидов был «денежным мешком», а став действительным статским советником, получил право титуловаться «Вашим превосходительством». Любому лестно, а уж бывшему кузнецу и подавно.

«Что не убивает меня, делает меня сильнее», – говорил один из столпов германской философии Фридрих Ницше. Утверждение это весьма спорное, но применительно к Акинфию Демидову оно справедливо – тревоги, которые добавились в жизнь Акинфия Никитича во время правления Анны Иоанновны, отточили его умение дружить с властью. Императрица Елизавета Петровна еще не успела поудобнее усесться на престоле, как Демидов завел тесную дружбу с ее кабинет-секретарем Иваном Антоновичем Черкасовым. Точнее – не завел, а поднял отношения на новую высоту, поскольку знакомы они были еще с екатерининских времен. Черкасов служил кабинет-секретарем еще у Петра Первого и сохранил эту должность при Екатерине, а вот Анна Иоанновна сослала его в Астрахань… Для Елизаветы Иван Антонович был не только главой канцелярии императрицы, но и близким другом. Покровительство Черкасова «автоматически» обеспечивало Акинфию Никитичу расположение императрицы. Образно говоря, ветер, который прежде препятствовал движению вперед, теперь стал задувать в демидовские паруса. В последние годы жизни Акинфий Демидов вел активное строительство в разных местах, причем зачастую начинал его, не имея на руках дозволения на постройку. Но жизнь изменилась к лучшему, и теперь подобные «шалости» сходили ему с рук. Так, например, когда на кунгурской реке Шакве чиновник Генерал-берг-директориума[21] в 1740 году обнаружил действующий медеплавильный завод, дело закончилось выдачей разрешения «задним числом».

У села Фокина, купленного в свое время Никитой Демидовым, Акинфий Никитич поставил три «передельных» завода, на которых из поставляемого с Урала железа делались якоря для Адмиралтейства. Сеть демидовских заводов развивалась не как придется, а с умом и разбором – плавильные заводы с домнами ставились у месторождений, а «передельные», на которых выплавляли из чугуна железо, ставились близ лесов. Заводы же, специализировавшиеся на изготовлении изделий (например – тех же якорей), Акинфий Никитич старался выдвигать в центральную часть страны, поближе к покупателю. Демидовские заводы представляли собой не простую совокупность производств, а именно сеть, в которой предприятия были связаны между собой множеством нитей. Иногда приходилось перепрофилировать отдельные заводы, например, Быньговский молотовой завод, находившийся в семи верстах от Невьянского, Акинфий перевел на производство латуни.

Назревает вопрос – как удавалось Акинфию Никитичу управлять империей из двадцати пяти заводов, восемнадцать из которых были построены им? В чем заключался его секрет? В доскональном знании дела, правильном подборе людей на ключевые должности и четко работавшей двусторонней связи со всеми предприятиями. Если разбираться в предмете и постоянно держать «руку на пульсе», то можно и сотней заводов управлять, главное – организовать все надлежащим образом, так, чтобы валы-шестерни вращались сами собой, без твоего непосредственного участия.

По приблизительным оценкам, на заводах, принадлежавших Акинфию Никитичу и Никите Никитичу Демидовым, к середине XVIII века выплавлялось около девятисот тысяч пудов чугуна, что равноценно шестистам тысячам пудов железа[22].

Акинфий Демидов был женат дважды. Первая жена, Евдокия Тарасовна Коробкова, дочь тульского промышленника, основателя знаменитых Каслинских заводов, родила Акинфию Никитичу сыновей Прокофия и Григория и двух дочерей – Марию, которую в некоторых источниках называют Евдокией, и Анну. Акинфий Никитич постоянно находился в разъездах, и это обстоятельство породило слухи о том, что настоящими отцами Прокофия и Григория могли быть другие мужчины. Однако неизвестно, чтобы Акинфий Никитич предъявлял супруге по этому поводу какие-либо претензии, выносить сор из избы было не в обычае Демидовых. Точно известно лишь одно – в Туле, где жила с детьми Евдокия Тарасовна, Акинфий Никитич бывал редко, разрываясь между Уралом и обеими столицами. Впрочем, прохладное отношения мужа к жене можно попытаться объяснить и тем, что младшая дочь Акинфия Никитича и Евдокии Тарасовны Анна умерла в младенчестве по недосмотру матери. А еще говорили, будто некая ворожея-вогулка[23], встреченная Акинфием на Урале, предсказала, что родной его сын родится в дороге… В 1720 году Евдокия Тарасовна скончалась, и после положенных трех лет траура Акинфий Никитич женился на купеческой дочери Евфимии Ивановне Пальцевой. Осенью 1724 года, когда супруги ехали из Тулы в Невьянск, Евфимия Ивановна родила сына Никиту, и тут-то Акинфий вспомнил слова вогульской колдуньи…

Согласно широко распространенной версии, основные свои богатства Акинфий Никитич завещал младшему сыну Никите, а Прокофию с Григорием выделил по пять тысяч рублей, чем они были весьма недовольны.

«Учинил мой родитель между братьями разделение, которого от света не слыхано и во всех государствах того не имеется и что натуре противно. А именно пожаловал мне только из движимого и недвижимого пять тысяч рублей и более ничего, не только чем пожаловать, но и посуду всю обобрал и в одних рубахах спустил… Имею пропитание довольное, однако своего жаль», – жаловался Прокофий Акинфиевич вице-канцлеру графу Михаилу Илларионовичу Воронцову после смерти отца. На самом деле все было совсем не так, и доказательством тому служат завещание Акинфия Никитича, составленное в 1743 году, а также ряд других документальных свидетельств раздела имущества между тремя сыновьями.

Акинфий Демидов скончался в августе 1745 года, на шестьдесят восьмом году жизни, когда следовал из Тулы на Урал. Произошло это близ города Мензелинска, который ныне находится на территории Республики Татарстан. Похоронили его в Туле, на семейном кладбище у Николо-Зарецкой церкви. Со смертью Акинфия Никитича звезда династии Демидовых начала постепенно угасать, но она была поднята на такую высоту, что закат растянулся на полтора с лишним века…