Историю возвышения рода Антюфеевых-Демидовых нередко пытаются представить в чересчур упрощенном виде: пройдоха-мастеровой сумел втереться в доверие к щедрому на милости царю, и тот осыпал его землями да заводами. В сущности, так оно и было, но история, в отличие от математики, не любит предельных упрощений, поскольку они не проясняют суть, а искажают ее.

Начнем с того, что царь Петр Первый, заслуженно прозванный Великим, был крайне прагматичным человеком, избегавшим любого ненужного расточительства. Ключевое слово – «ненужного»: там, где траты были оправданны, Петр денег не жалел, как не жалел их на строительство Петербурга, «окна в Европу» и «визитной карточки» империи, в которую постепенно превращалось Русское царство. Роскошный каменный город, выросший на берегах Невы словно бы по взмаху волшебной палочки, поражал воображение, впечатлял умы, покорял сердца, пышность устраиваемых царем приемов дополняла картину, но в быту Петр был скромен до неприхотливости, деньгами налево-направо не швырялся, ну а землями – тем более. Если уж Петр осыпал кого-то милостями, то не по зову тороватой души, а с расчетом – государь вкладывался в перспективного человека, надеясь поиметь со своих вложений прибыль. А иначе какой смысл вкладываться? За жалованные земли и заводы Никита Антюфеев-Демидов отплатил царю созданием развитой горнодобывающей и металлургической промышленности, без которой невозможно было ни воевать, ни строить. Вложения Петра в Никиту окупились с лихвой, ну и Демидовы, как водится, без своей выгоды не остались. В общем, не было со стороны царя никакой огульной щедрости, он руководствовался сугубым расчетом. Опять же, ставка была сделана не на простого кузнеца Никиту, сына Демидова, а на человека, который к тому времени успел проявить выдающиеся способности и доказать свою неординарность.

Мало того, что Никита был казенным кузнецом, иначе говоря – принадлежал к кузнечной элите того времени, так он еще и специализировался в изготовлении оружия, а оружейные мастера принадлежали к crème de la crème[3] кузнечного ремесла. Грамоты Никита не знал – зачем кузнецу грамота? – но обладал наблюдательностью и сметливым умом. Можно с уверенностью предположить, что Никите довелось помахать молотом на заводах, где он получил знания по организации производства (больше неграмотному кузнецу их просто неоткуда было взять). «Работать на себя» Никита начал еще в бытность казенным кузнецом, поставляя в Оружейную палату[4] ружья, изготовленные сверх заданных норм. «На сторону» казенные кузнецы работать не могли, за такие вольности можно были и жизни лишиться, а старания на государево благо только приветствовались. Убедившись в качестве ружей, изготовляемых Никитой Демидовым (Антюфеевым), которые, при всех своих достоинствах, стоили дешевле заграничных, царь Петр начал «продвигать» талантливого человека… Впрочем, давайте не будем забегать вперед – всему свое время.

Первый документ, в котором упомянут Никита Демидов (Антюфеев), датирован 1691 годом. Казенные кузнецы пользовались земельным владением в тульской Кузнецкой слободе, на которое заявил свои права стольник Михаил Васильевич Арсеньев. В иерархии допетровской эпохи стольники занимали четвертое место после бояр, окольничих и думных дворян. Изначально стольники прислуживали царям во время трапез, но со временем название этого придворного чина приобрело символический характер – стольника могли и послом отправить, и воеводой назначить. Но, в любом случае, стольники были непростыми людьми – десять раз подумаешь, прежде чем с такими тягаться. Однако же тульские оружейники стали отстаивать свою собственность. Скорее всего, они были правы, поскольку в писцовых книгах, реестрах того времени, Арсеньевы не значились собственниками спорного участка. Сам же Арсеньев уповал на грамоту, которую ему удалось добыть в Москве. Трое кузнецов: староста Никифор Орехов, Исай Мосолов и наш герой, – прибыв в столицу, заявили чиновникам Оружейной палаты о том, что собираются «бить челом великим государем на него, Михаила Арсеньева, об отчистке торговой нашей площади, которую загородил он, Михайло, себе во двор и завладел без крепостей»… Неизвестно, чем закончилось дело, но шут с ним, с участком, на котором велась торговля углем и испытывались готовые ружья. Для нас важно знать, что Никита Антюфеев был одним из наиболее уважаемых членов кузнечной общины, ведь обычно таким и доверяют «искать правду» в «верхах».

Что же касается биографических сведений более раннего порядка, то они не документированы. Дата рождения Никиты – 26 марта 1656 года [5]– взята с его надгробия, не сохранившегося до наших дней, а о том, что на момент смерти своего родителя, наступившей в 1690 году, Никита Демидович «имел уже много работников и зажиточное состояние», сообщает упомянутый выше Иван Федорович Афремов без ссылок на первоисточник. А Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский в своем «Словаре достопамятных людей русской земли» приводит сусальную историю, характеризующую достоинства основателя демидовской династии (у каждого основателя должна быть в активе подобная история).

Дело было так. Юный Никита нанялся на работу к одному из тульских кузнецов, который стал ему платить по одному алтыну в неделю. Алтын традиционно принято считать равным трем копейкам, но не все с этой денежной единицей так просто – разные исследователи придерживаются разных курсов алтына. Впрочем, нам ни к чему углубляться в детали, достаточно сказать, что оплату Никите положили небольшую, и вскоре другой кузнец посулил старательному подмастерью целых три алтына в неделю. Но Никита, благодарный своему хозяину за хлеб-соль да науку, не стал уходить, а попросил прибавки, каковую и получил. И вот еще одна важная деталь – первые заработанные пять алтынов Никита отдал своей матушке в благодарность за то, что она его кормила и поила… Если у кого-то из читателей сейчас выступили на глазах слезы умиления, то автор советует им сделать паузу для того, чтобы сполна насладиться моментом, поскольку дальше никакого умиления не будет и в помине.

Этот рассказ противоречит сведениям, полученным от Афремова, – раз юный Никита нанимается на работу к постороннему человеку, стало быть, отца его уже не было в живых. Можно предположить, что «алтынная» история была придумана позже, как принято нынче говорить, «в рамках стратегии по управлению репутацией».

Пока Никита Демидович совершенствовался в кузнечном ремесле, юный царь Петр Алексеевич развлекался со своим «потешным» войском, которое на деле было настоящим. В 1686 году «потешное» войско получило артиллерию – целых шестнадцать пушек! Тремя годами позже, во время конфликта Петра с его старшей сестрой Софьей, не желавшей уступать власть достигшему семнадцатилетия брату-царю, «потешное» войско показало себя с наилучшей стороны, а в 1691 году оно было разделено на два «настоящих» пехотных полка – Преображенский и Семеновский, получивших названия от подмосковных сел, мест своих дислокаций. Этим двум полкам царь Петр уделял особое внимание, видя в них основу будущей победоносной армии, которая должна была прийти на смену ненадежному стрелецкому войску.

Если до сих пор история не баловала нас документами, имевшими отношение к Никите Демидовичу, то из 1695 года до нас дошло три записи, подтверждавшие его участие в вооружении Преображенского полка, и еще одна запись, датированная январем 1696 года. Все эти заметки сделаны в записных книгах Печатного приказа, сиречь – государственной канцелярии. Официальные документы-грамоты подлежали регистрации – кто отправил, кому отправил да о чем сказано. Все четыре грамоты, о которых идет речь, были ответами тульского воеводы на обращения (челобитные) Никиты Демидовича. В первой грамоте, составленной 13 мая 1695 года, говорилось о том, что «Никиту и учеников ево ни в каких делех ныне и впредь на Туле ведать не велено, для того что ведомы они в Преображенском». Во второй грамоте, от 12 августа, упоминался некий тульский ямщик Васка Косинов, который разорил принадлежавшую Никите мельницу и грозил ему «смертным убивством». Косинова было велено «сыскать, на Туле в приказной избе допросить во всем подлинно, да тот допрос, и, досмотря, того разоренья досмотр и сыск прислать к Москве в Преображенское». Третья грамота, от 31 августа, касалась спора за жалованную Никите землю между ним и тульскими ямщиками. Было велено «спорную землю… досмотрить, и описать, и чертеж учинить по писцовым межевым книгам… и по отказным книгам… да тот досмотр, и опись, и чертеж прислать к Москве в село Преображенское». Все тому же спору посвящалась и четвертая грамота, датированная 16 января 1696 года: «…велено тулских ямщиков Ивашку Костина с товарыщи сыскать за ослушание, что они чинатца силны ему, Никите, мельницы строить не дали, сковав, прислать к Москве, в Преображенское».

В селе Преображенском, если кто не в курсе, с 1686 года существовала Преображенская съезжая изба, главенствующая над аналогичной Семеновской съезжей избой. Избы ведали делами обоих полков, а с 1696 года полномочия Преображенской избы, переименованной в приказ, существенно расширились – к полковым делам добавились следственно-судебные функции и охрана порядка в Москве и подмосковных царских вотчинах. Короче говоря, оппоненты Никиты Демидовича вряд ли были рады тому, что спор рассматривался в столь высокой инстанции.

О том, когда именно и при каких обстоятельствах произошло знакомство нашего героя с царем Петром, доподлинно неизвестно, но нет и не может быть никаких сомнений в том, что связующим звеном между ними стал Преображенский полк. Однако же у демидовских биографов есть иные версии этого судьбоносного (для обоих участников) знакомства.

«В 1696 году Государь Петр Первый, при проезде своем в Воронеж, остановился на короткое время в Туле и, желая заказать несколько алебард по имевшемуся при Нем иностранному образцу, велел призвать к Себе тех из казенных кузнецов, которые знали ковку белаго оружия: никто из них, однако, не смел явиться, кроме упомянутаго Никиты Антуфьева, – говорит в ”Описании Тульского оружейного завода“[6] известный химик-технолог Иосиф Христианович Гамель. – Государь, увидя его, любовался его стройностию, большим ростом и необыкновенною силою, и сказал окружающим Его Боярам: вот молодец, годится и в Преображенский полк в гренадеры. – Испугавшийся Антуфьев упал к ногам Монарха и со слезами просил помиловать его для престарелой матери, у которой он был один сын. Государь, издеваясь, сказал: Я помилую тебя, если ты скуешь Мне триста алебард по сему образцу. – Антуфьев уверил Государя, что скует гораздо лучше показываемаго ему образца и привезет к Нему в Воронеж через месяц, что и исполнил в точности. Государь, получивши сии алебарды, так был доволен работою, что пожаловал Антуфьеву втрое против того, во что они стали, и сверх того одарил его немецким сукном на платье и серебряным ковшом небольшой цены, обещаясь на возвратном пути в Москву заехать к нему в гости».

Триста алебард – это хорошо, это ценно, но как-то не очень духоподъемно, нет полета фантазии, нет изюминки. Гораздо лучше выглядит (и сильнее впечатляет) альтернативная версия знакомства, изложенная Иваном Афремовым. Пускай она и заочная, зато красивее. В рамках подготовки к Азовским походам[7] царь Петр часто ездил из Москвы в Воронеж. «В одну из поездок этих бывший с государем вице-канцлер барон Шафиров, отличный стрелок своего времени, проезжая Тулу, услышал об отличном тульском мастере Никите Антуфееве и отдал ему починить свой дорожный пистолет, работы славного Кухенройтера[8], – пишет Иван Федорович. – По истечении некоторого времени Демидов принес исправленный пистолет, и когда он всеми найден был в совершенной исправности, Демидов сказал, что у пистолета, отданного для поправки, испортилась затравка[9], и как его уже нельзя было починить, то он купил другой кухенройтерский пистолет. Подавая другой пистолет Шафирову, он сказал: “Не угодно ли вашему превосходительству взять два пистолета вместо одного, потому что вина моя, я и поплатиться должен?“ Оба пистолета были испробованы, сверены и признаны произведениями одного и того же мастера. Тогда Демидов объявил и доказал, что только один из них был настоящий кухенройтерский, а другой собственной его работы. Такое искусство Демидова сделало его известным императору Петру Первому».

К этой истории Афремов добавляет ту, что посвящена алебардам, и таким образом два события сплетаются воедино. Можно сплести и иначе, заменив Петра Павловича Шафирова на царя и повысив градус напряжения. Петр сломал курок привезенного из-за границы пистолета, и ни один мастер в Москве не брался за починку, поскольку работа представлялась очень сложной. Кто-то из приближенных рассказал царю про тульского кузнеца Никиту Антюфеева, славившегося своим искусством. По дороге из Москвы в Воронеж Петр встретился с Никитой, который взялся «поправить дело», но попросил дать ему достаточно времени. Уговорились, что царь заберет починенный пистолет на обратном пути. Месяца через два Петр вернулся, получил от Никиты исправный пистолет и, любуясь им, сказал: «Каков пистолет! Доживу ли я до того времени, когда и у меня, на Руси, будут делать такие?» «Что ж, авось и мы супротив немца постоим», – ответил Никита. Петра эти слова привели в ярость, поскольку подобное бахвальство ему приходилось слышать не раз, только вот делами слова не подкреплялись. Со словами «Сперва сделай, мошенник, а потом хвались!» Петр ударил Никиту по лицу. «А ты, царь, сперва узнай, а потом дерись! – ответил Никита, доставая из кармана другой пистолет. – Который у тебя в руках, тот моей работы, а заморский – вот он». Обрадованный Петр обнял Никиту и поручил ему устроить в Туле ружейный завод. Никита запросил пять тысяч рублей, каковые и были ему выданы… Оцените деловые качества неграмотного кузнеца. Услышав от царя о заводе, он моментально произвел в уме калькуляцию и уложился в затребованную сумму!

Скептики недоверчиво хмурятся – да разве ж можно вот так, «с наскоку», создать достойный аналог творения известных мастеров? Ответим вопросом на вопрос – а почему бы и нет? Разобрал, изучил, попробовал металл «на зуб» (в переносном, конечно же, смысле) – и сделал! Пожалуй, наиболее сложной задачей было копирование декора – кухенройтерские изделия порой украшались очень богато, но и с этим наш герой тоже справился, раз уж пистолет его работы нельзя было отличить от оригинального. Впрочем, может, на самом деле никакого кухенройтерского пистолета и не было… Наверняка можно сказать только одно: Никита Демидович умел удивить своим мастерством (да и хваткой тоже), что и послужило толчком к его головокружительному взлету. «Из работяг – в олигархи», как сказали бы в наше время.

По версии Иосифа Христиановича Гамеля, Никита получил от царя пощечину не за показавшиеся дерзкими слова, а за плохое качество вина, которым тот угощал своего высокого гостя. В ответ Никита сказал, что сам он никогда хмельного и в рот не берет, а вино купил перед приходом Петра в гости. Этот инцидент происходит после того, как Никита радует царя изготовленными алебардами. Продолжая испытывать мастера, Петр показывает ему «иностранное хорошо отделанное ружье», и Никита берется сделать такое же, но делает не одно, а целых шесть. Петр «пожаловал ему сто рублей и, поцеловав в голову, сказал: “Постарайся, Демидыч, распространить фабрику свою, а Я тебя не оставлю”, и тут же дал указ отвести близ Тулы, в Малиновой засеке, несколько десятин земли для копания железной руды и “для сжения из леса уголья”. Антуфьев не упустил сего случая воспользоваться милостию Монарха. Он завел на речке Тулице близ впадения оной в Упу чугуноплавильный завод… и вскоре отлил пять тысяч пудов артиллерийских снарядов, которые, по возвращении Государя из чужих краев, привез в Москву в Артиллерийский Приказ. Государь, узнав о сем, так обрадовался, что тотчас Сам туда приехал осмотреть снаряды сии, благодарил Антуфьева и велел выдать ему втрое против цены, платимой за таковые же вещи с Нарышкинских и Миллеровых заводов».

До нас дошло только упоминание о грамоте, на основании которой Демидовы владели оружейными заводами в Туле. В 1733 году, при сыне Никиты Акинфии, в Тулу прибыл с ревизией коллежский асессор[10] Васильев, который потребовал предъявления «подлинных указов или грамот, почему он, Демидов, теми заводами владеет». Шурин Акинфия Демидова Семен Пальцов, состоявший в должности главного заводского приказчика, ответил, что «Акинфей Демидов Тульскими железными заводами владеет по данной грамоте отцу ево, Акинфиеву, Никите Демидову, а надеетца де он, что та грамота дана ис Пушкарского приказу; да сверх той грамоты о владении оных заводов имеетца привилегия; и та грамота и привилегия имеются де в тулском доме оного Демидова у матери ево, которыя он, Палцов, отъискав, объявит… А в котором году построены и привилегии даны, о том значит во оной грамоте и привилегии». Грамота, о которой шла речь, не сохранилась или пока еще не обнаружена, но, отталкиваясь от другого документа, обнаруженного Васильевым в заводских архивах, историки датируют начало строительства демидовского тульского завода 1694 годом, в котором царь Петр удовлетворил прошение Никиты о предоставлении ему мельницы на реке Тулице «в жалованье на оружейное дело». Мельница была отдана сроком на двадцать лет «на оброк вместо годового окладного жалованья». Никита мельницу снес, а на том месте построил «железной завод». В 1695 году первый демидовский завод был построен и начал производить ружья. Из документов известно, что в 1700 году Никита Демидов изготовил две тысячи фузей[11], а в 1703 году – четыре тысячи девять штук! Объемы свидетельствуют не только об ухватистости Никиты, но и о том, что его фузеи были качественными, иначе бы казна не приобретала бы их в таких количествах – оружию царь Петр уделял первостепенное внимание.

На рубеже XVII и XVIII веков возраст Никиты Демидовича приближался к пятидесяти годам, а эта дата в те времена считалась началом старости. В целом жизнь Никиты можно было считать удавшейся: солидный человек, уважаемый мастер, обласканный царским вниманием, владелец оружейного завода… Чего еще можно желать крестьянскому сыну? Впрочем, о желаниях обычно пишут в дневниках, а Никита Демидович, как уже было сказано, грамоты не ведал, и потому дневников не вел, так что нам не дано знать, докуда простирались его амбиции. Но любой кузнец знает, что железо следует ковать, пока оно горячо, иначе говоря – пока царь милует да жалует, нужно этим пользоваться. Известно, что весной 1697 года Никита Демидович изготовил по паре фузей и алебард из привезенной с Урала железной руды, о которой отозвался похвально. На заданный ему вопрос о возможном переезде на Урал Никита Демидович ответил уклончиво, в стиле «оно бы и можно, ежели нужно, но у меня и в Туле дел невпроворот». Действительно, трудно оставлять обжитое место и налаженное дело ради того, чтобы ехать невесть куда, как говорится, за семь верст киселя хлебать. Вполне возможно, что «уральская эпопея» Демидовых была вызвана не столько амбициями Никиты Демидовича, сколько желанием царя Петра, замыслившего превратить Урал в главную кузню своей державы. Тем не менее Никита Демидович не исключал переноса деятельности на Урал при условии, что управляемые им заводы на протяжении десяти лет будут находиться в его собственности («а держать бы ему те заводы десять лет на себя, а после со всякими снастьми взять в государеву казну»). Вопрос о переезде на восток, как принято выражаться в наши дни, повис в воздухе.

Выше было сказано о том, что за жалованную царем землю Никите пришлось побороться с тульскими ямщиками, которые имели огороды рядом с этой самой мельницей. До Генерального межевания, начатого императрицей Екатериной Второй в 1765 году, порядка в землевладении не было никакого и наряду с «бумажным правом» действовало «традиционное» – отцы и деды наши здесь испокон веков репу да капусту выращивали, стало быть, земля эта наша. Прилегающей к мельнице территорией Никита Демидович не удовлетворился, поскольку растущее производство требовало бóльших пространств – в то время «движущей силой» служили водяные колеса, для которых приходилось запасать воду в прудах. Образно говоря, поставил новый цех – рой новый пруд. В 1701 году Никита Демидович получил дополнительную территорию, а ямщикам выделили участки бóльшего размера из владений, конфискованных у стрельцов, которых после бунта 1698 года[12] Петр начал изводить под корень. Но земельные пожалования были не так важны, как дарованное свыше право покупать к своим заводам, помимо земли, еще людей (вспомним, что тогда действовало крепостное право). Другие заводчики использовали труд дворцовых, то есть царских, крестьян, которые формально считались свободными, но на деле были зависимыми, поскольку жили на землях, принадлежавших царю и его родичам. Никита же на государеву рабочую силу не претендовал, обходился вольнонаемными работниками, выдавая при этом качественную и недорогую продукцию. Все это еще сильнее расположило к нашему герою царя Петра, который объяснял пожалование земель и привилегий следующим образом: «…за ево [Никиты Демидовича] знатную службу, что он построил новые железные заводы своими деньгами и проторми беспоможенья и дачи дворцовых крестьян, как преж сего давали к таким же заводам в разных местех и в город ех иноземцом, и что он при иноземцах, которым многие дворцовые крестьяне к заводам даны, у железа и у всяких воинских железных припасов цены убавил…» Но реалии того времени были таковы, что на одних лишь вольнонаемных работниках не получалось развернуться в полную силу…

«Что это за привилегия – крепостных покупать? – может удивиться кто-то из читателей. – Есть возможность – купил, нет возможности – нанимай работников по уговору. Другое дело, если бы крепостных даром давали…» Но не будем забывать, что Никита Демидович происходил из крестьян, а правом покупки, правом владения крепостными обладали только дворяне. Заводчики неблагородного происхождения получат право приобретать крепостных только в двадцатые годы XVIII века, а до той поры Демидовы будут исключением… Надо сказать, что эта привилегия заложила основу могущества фамилии Демидовых, позволила им далеко опередить конкурентов, подавляющее большинство которых составляли выходцы из низов общества (дворяне предпочитали служить государю со шпагой или пером в руке).

Наш герой был хорош с какой стороны ни взгляни: и кузнечным ремеслом владел не хуже легендарного Гефеста[13], и дело на широкую ногу поставить мог, и грозному царю умел потрафить. Короче говоря, талантливый человек талантлив во всем.

1702 год стал судьбоносным для Никиты Демидовича и всей Демидовской фамилии. Во-первых, Никите Демидовичу был отданы Верхотурские железные заводы, построенные годом раньше на уральской реке Нейве, а во‐вторых, в грамоте его впервые официально назвали Демидовым, а не Антюфеевым или Антуфьевым. В изменении фамилии можно усмотреть мистический символизм: история тульских кузнецов Антюфеевых закончилась, на смену ей пришла история Демидовых, царей Урала и главных промышленников Российской империи. Виват! Виват! Виват! И залп из всех орудий!

«Лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе», – гласит известная пословица. Так-то оно так, и на Урале Никита Демидов достиг такого могущества, которое в Туле ему и присниться не могло, но давайте попробуем поставить себя на место нашего героя и взглянуть на переезд его глазами. По уму сподручнее было бы развиваться в Туле, но здесь недоставало простора и леса. Царь Петр было дозволил Никите рубить лес в казенной Щегловской засеке близ города, но вскоре эта привилегия была отобрана по указу от 27 марта 1702 года, согласно которому «от Орла до Нижнего по обе стороны Оки-реки со стороны по пятидесяти верст» запрещалось рубить дуб, клен, вяз, ясень, сосну, карагач, лиственницу и иные деревья, «которые на корабельное и на мачты и иных морских судов на строение надобны». Некоторые биографы склонны считать, что отъемом привилегии Петр мягко и ненавязчиво подталкивал Никиту Демидовича к переезду на Урал, но истинная причина заключалась в приоритете кораблестроения перед другими отраслями промышленности.

Главной проблемой Петровской эпохи был дефицит управленческих кадров. Мало построить завод, нужно вдохнуть в него жизнь, наладить работу… Царь Петр ценил Никиту Демидова, а тот, в свою очередь, понимал резоны своего положения и выгод не упускал. В феврале 1702 года Никита обратился к Петру с просьбой передать ему в аренду недавно построенный на Нейве железный завод. Просьба была высказана в нужный момент, что называется, вовремя и к месту.

Вот вам предыстория. Глава Сибирского приказа Андрей Андреевич Виниус, активно продвигавший идею строительства железных заводов на Урале, поручил ее разработку местному уроженцу боярскому сыну[14] Михаилу Афанасьевичу Бибикову. Бибиков составил три проекта – «при Магнит-горе, на речке Нейве да близ реки Каменка», – но, по логистическим соображениям, начать решил с того, что на Нейве («…от Невьи реки и от деревни Федковки полторы версты, на той руде и около руды бору длиннику восемь верст, поперечнику две версты. И под деревнею Федковкою на Невье реке для железнаго заводу и молотовых больших мехов подъему плотину построить мочно и угодно. И железо до Тобольска зимним санным путем и через Верхотурье к Соли Камской на возах возить мочно»). В марте 1700 года, под руководством Бибикова, началось строительство завода. К середине следующего года было готово все, кроме доменной печи, которую Бибиков поставить не мог, поэтому его сменил присланный из Москвы Семен Кипреянович Викулин. Бибикову вроде как поручили начинать строительство следующего завода у горы Магнитной (это место особо нравилось царю Петру из-за близости к «железной» горе), но в ноябре 1701 года вернули на Нейву, работать вместе с Викулиным, поскольку тот никак не мог найти общего языка со своими подчиненными, а также с местными властями. С Бибиковым Викулин тоже не сработался… Впрочем, нельзя исключить и того, что все проблемы Викулина были следствием интриги, выстроенной обиженным Бибиковым – строил-старался, а лавры чужак пожинать будет, разве ж это справедливо? Вдобавок ко всему под завершение строительства на заводе произошел пожар… Короче говоря, вместо радости от появления первого уральского железного завода Андрей Виниус получил крупную головную боль, и это на фоне постоянных требований оружия со стороны Петра, начавшего воевать со шведами.

При словах «металлургический завод» воображение современного человека рисует огромное производство, но во времена, о которых идет речь, заводы были небольшими. В частности, завод, вошедший в историю под именем Невьянского, состоял из восьмиметровой кирпичной домны, кузницы с тремя горнами, двух молотовых амбаров, нескольких сараев и плотины, длина которой составляла около двухсот метров. Плотина обеспечивала завод энергией. В домне из руды выплавляли чугун – сплав железа с углеродом, материал твердый, но хрупкий и не поддающийся ковке. Лишний углерод «выжигался» из чугуна в горнах. Чугун расплавляли до вязкой полужидкой консистенции, а затем словно наматывали расплавленную массу на железные ломы, получая крицу – железо с включением шлаков. Шлаки выбивались из крицы в молотовых амбарах при помощи многопудовых падающих молотов, приводимых в движение все той же силой воды. Из полученного железа кузнецы изготовляли продукцию. Часть чугуна использовалась для отливки пушечных стволов, ядер и других изделий. Счет рабочим шел не на сотни и тысячи, а на десятки.

Разумеется, Никита Демидов прекрасно знал о состоянии дел на Урале от своих людей в Сибирском приказе и сразу же после того, как Москвы достигла весть о пуске завода, явился со своей челобитной.

Одни историки считают, что передача завода обсуждалась с Виниусом, а другие опираются на историю, рассказанную сыном Никиты Акинфием. Надели-де отец с сыном простые кожаны да явились к царю, когда тот садился обедать. Выпили по стопочке, поговорили по душам и дело сладилось, причем – наилучшим образом. Никита просил завод в аренду, а получил во владение.

«В нынешнем 1702 году Февраля в 1 день, – говорилось в царском указе от 4 марта 1702 года, – бил челом Нам Великому Государю, а в Сибирском Приказе, Туленин оружейнаго железнаго дела мастер, Никита Демидов, словесно сказал: на Туле де у него железные заводы, и на тех заводах льет на Нас Великаго Государя всякие воинские припасы, а ныне де по Имянному Нашему Великаго Государя указу, около Тулы дубовых лесов на уголье и ни на какия дела рубить не велено, и за угольем де на тех заводах Нашему Великаго Государя, делу в железных плавках и во всяких припасах чинится остановка, и Нам Великому Государю пожаловать бы его Никиту, велеть с Москвы отпустить в Сибирь на Верхотурские железные заводы, и на тех заводах для всяких Наших Великаго Государя расходов, воинские всякие припасы лить и делать ему Никите своими проторями… А те заводы Верхотурские ему Никите для того Мы, Великий Государь, отдать указали, что нерадением и многими сварами и крамолами приставников, чинилось тому доброму и полезному делу остановка, и уездным людем премногая тягость, а Нашего Великаго Государя казне в дачах мастеровым людем лишние расходы, а тем людем прогулки и остановки, и многие запросы лишние, а инде дела делали нерадливо или несмышленно, и в том не точию убытки, но и времени была многая потеря и дальняго ради разстояния и прихоти ради тех приставников, и многих ради их запросов, опасно тому заводу совершенное раззорение».

Никите Демидовичу пришлось задержаться в Туле для надзора за исполнением крупного заказа в восемь тысяч фузей. Приемку уральского Невьянского завода осуществил демидовский приказчик Емельян Ксенофонтов, а делами здесь стал руководить Акинфий Никитич. Тульский демидовский завод должен был перейти к казне, но дело это растянулось надолго, и только в 1709 году казна окончательно рассчиталась за завод с Никитой Демидовичем, заплатив ему в общей сумме около четырех с половиной тысяч рублей вместо одиннадцати тысяч, на которые он рассчитывал.

Надо сказать, что дела на Урале поначалу шли плохо, через пень-колоду. Невьянский завод достался Демидовым в нерабочем состоянии – с «отдыхающей» домной и нехваткой «снастей и точил и иных многих припасов», которые боярский сын Михаил Бибиков «свез и ухоронил по деревням» и отказывался возвращать. Некоторые современные историки пытаются выставить Бибикова патриотом-государственником, протестовавшим против отдачи казенных предприятий в частные руки, но на самом деле здесь невооруженным взглядом усматриваются личные мотивы – то ли месть обиженной души, то ли попытка доказать Виниусу и прочим свою незаменимость.

Местные власти, во главе с верхотурским воеводой Александром Ивановичем Калитиным, вместо содействия ставили Демидовым палки в колеса. Воевода вел себя по принципу «Бог на небесах, царь в столице, а здесь я и Бог, и царь». Акинфий Демидов, которого царский указ наделял широкими полномочиями, кланяться воеводе не собирался, да и вообще не считался с ним, верша все дела по своему разумению. Дошло до того, что Калитин отправил в столицу обстоятельную жалобу на Акинфия Никитича, который и железа воеводе не давал, и мастеров своих на сторонние подряды не отпускал, и крестьян местных заставлял лес для заводских нужд рубить, и вообще вел себя несообразно…

В своих владениях воевода Калитин был важной фигурой, но в Москве Никита Демидов, лично знакомый с царем и облеченный высочайшим доверием, имел гораздо бóльший вес. Да и резоны у Демидовых были вескими – по каждому обвинению давалось обоснованное объяснение. В итоге Калитину запретили вмешиваться в дела Невьянского завода и велели удовлетворять все требования его владельцев.

К месту можно вспомнить слова Павла Петровича Бажова: «Врагов у Демидовых действительно было много. В первую очередь недовольными оказались все воеводы, которым Демидовы не только отказали в хабаре и почете, но и дерзко наступили на хвост, заставив пошевелиться с доставкой военного снаряжения, иностранцы, продавцы и предприниматели за резкое снижение цен на железо, служившие на заводах немцы, для которых практика демидовских заводов была зеркалом их нерадения, бесталантности, порой технического невежества и широко развернутого казнокрадства, помещики и родовитая знать, одни – за укрывательство на заводе беглых, другие – из зависти к «этим мужикам», митрополит сибирский – из-за крестьян Монастырской слободы, которая отошла к Демидовым, и из-за беглых раскольников, митрополит предпочитал загонять раскольников в костры самосожжения, а Демидовы забирали их на работу, как и других беглых, даже представитель государственной власти Татищев настойчиво преследовал Демидовых».

О Татищеве ниже еще будет сказано – любопытная с ним вышла история, – а пока что нужно отметить разделение ролей, произошедшее между Никитой Демидовичем и Акинфием Никитичем. Сын ставил дело на Урале, а отец «решал вопросы» в столице. Будучи умным человеком, Никита Демидович не уповал на одно лишь расположение государя, но и налаживал деловые отношения с его слугами, чтобы не получалось как в старой пословице: «Царь гладит, а бояре скребут». Перечень демидовских радетелей открывался ближайшим сподвижником Петра Александром Даниловичем Меншиковым и заканчивался на мелких чиновниках, от которых Никита Демидович получал нужную ему информацию. О степени его влияния можно судить хотя бы по тому, что дозволение на постройку железного завода в Кунгурском уезде было получено спустя четыре дня (!) после подачи челобитной в Сибирский приказ. По меркам того времени (а дело было в апреле 1703 года) такая скорость решения дела была не быстрой, а поистине молниеносной.

В 1709 году Никите Демидовичу был пожалован чин комиссара, суть которого можно передать словами «государственный уполномоченный». Дело было не в почете, а в возможностях, даваемых статусом должностного лица. Жалованье комиссарского чина стало ответом на демидовскую жалобу, касавшуюся произвола местных властей и чинимых ими помех. Чем постоянно одергивать воевод, проще было раз и навсегда вывести Никиту Демидовича из-под юрисдикции местных властей и подтвердить его право на строительство новых заводов за свой счет. «А буде до тебя кому в чем какое дело, – говорилось в указе, – велеть на тебя бить челом в Сибирском приказе, а в городах воеводам и приказным, и всяким присланным людям мимо Сибирского приказу тебя и детей, и людей твоих ни в чем не ведать». Надо сказать, что комиссарский чин не изменил мировоззрения Никиты Демидовича, который так и остался предпринимателем, рассматривающим государство в качестве ведущего делового партнера и главного своего покровителя.

Умение дружить с властями не гарантирует предпринимателю успеха. Нужно еще и избавляться от конкурентов, которых в любом прибыльном деле хватает с избытком. По части устранения конкурентов Никита Демидович был великий мастер. Так, например, когда в 1704 году в Кунгурском уезде некий Федор Молодой поставил железный завод, Демидов сообщил в столицу о наличии в Кунгуре медной руды и о своем намерении построить здесь медный завод. «Велено ему, Никите, на Кунгуре медную руду копать и опыт чинить и заводы завесть и плавить ис той руды медь про его, в.г. [Великого государя], обиход… и владеть… теми заводы свободно», говорилось в царском указе от 14 мая 1705 года. Одновременно Федору Молодому запрещалось ставить новые заводы на Кунгуре и открывать там рудники, а местным властям предписывалось не чинить Никите Демидову «никакой остановки и помешательства». Время шло, а медный завод все не строился, но важно было не это, а то, что прыткому конкуренту удалось «подрезать крылья» на взлете. Первый медеплавильный завод Демидовых в Выйске начал работу только в ноябре 1717 года, когда Федор Молодой сидел в кандалах в кунгурской тюрьме по обвинению в незаконной постройке «молтового анбара». Справедливости ради нужно отметить, что в задержке с постройкой завода отчасти была виновата казна, вскоре изменившая предоставленные Демидову условия. По указу от 14 марта 1707 года медный завод должен был строиться на казенные деньги, заработная плата работникам шла из казны, а Никита Демидов привлекался в качестве управляющего, получавшего «по полушке[15] с пуда», причем власть ему бы пришлось делить с местным воеводой. Если прежде Никита имел право продавать излишки меди на сторону, то по новому указу это запрещалось под угрозой смертной казни. Разумеется, у Никиты Демидовича не было желания «впрягаться» в производство меди на подобных условиях. Двумя годами позже он сумел добиться возвращения к изначальным условиям, но с постройкой медного завода особо не торопился. Короче говоря, даже у такого влиятельного человека, как Никита Демидов, имевшего «прямой выход» на царя, возникали сложности во взаимодействии с государственными структурами.

С Тульским заводом, который был возвращен казне за выкуп, вышла следующая история, свидетельствующая о том, что Никита Демидович не любил выпускать имущества из своих цепких рук. К 1712 году стало ясно, что Тула «буксует» – несмотря на все старания властей, здесь никак не удавалось увеличить производство оружия (а война со шведами продолжалась, и до победы было еще далеко). Бывший демидовский завод на тот момент находился в ведении Адмиралтейской канцелярии, которой руководил генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин, один из демидовских «радетелей». Доскональные обстоятельства возвращения Тульского завода Никите Демидовичу остаются неизвестными, но можно предположить, что в нужный момент он явился к Апраксину с нужными обещаниями и дело просто не могло решиться не в его пользу. Адмиралтейская канцелярия, по сути, ничего не потеряла, поскольку после возвращения своего первого предприятия Демидовы стали снабжать это ведомство железом, работая, таким образом, и на сухопутные силы государства, и на морские.

1716 год, в котором к Невьянскому и Тульскому заводам добавился третий, построенный на реке Шурале, в двух верстах от впадения ее в Нейву, можно считать годом основания империи Демидовых. При этом «императоры» продолжали оставаться простолюдинами – царь Петр был щедр на разные милости по отношению к полезным людям, но дворянским званием не разбрасывался, а предлагал подданным его выслуживать. Петровская Табель о рангах, утвержденная в январе 1722 года, предусматривала для обладателей чинов получение личного или потомственного дворянского достоинства. Поначалу «дверь» в благородное сословие была распахнута очень широко – низший офицерский чин четырнадцатого класса давал право потомственного дворянства, а его гражданский аналог обеспечивал личное. Впоследствии император Николай Первый и его первенец и преемник император Александр Второй эту дверь существенно прикрыли, но все равно «выслуживание» дворянства на государевой службе было возможным. А вот Демидовы стали дворянами только в 1726 году, когда Никиты Демидовича уже не было в живых.

Евдокия Федотовна, на которой Никита Демидович женился в возрасте двадцати лет, родила мужу дочь Анастасию и троих сыновей: Акинфия, Григория и Никиту. Возможно, что детей было и больше, но нам известны лишь те, кто достиг совершеннолетия. Раздел зарождавшейся империи между тремя сыновьями означал бы ее скорый и неминуемый крах, поскольку в столь сложном деле, как железное и медное, надеяться на успех (настоящий успех) могли только сильнейшие. Само собой выходило так, что преемником отца должен был стать старший сын Акинфий, который, по возрасту, раньше братьев приобщился к делу и показал в нем большие способности.

История знает два порядка наследования недвижимого имущества: майорат, при котором оно целиком переходит к старшему в семье, или равное деление наследства между всеми сыновьями, как это было принято в Древней Руси. Второй порядок выглядит более справедливым, но в конце концов дробление имущества достигает степени, озвученной в старинной пословице: «В Ростовской земле князь в каждом селе». Майорат несправедлив, но перспективен – имущество не дробится, а приумножается. Никита Демидович склонялся к тому, чтобы передать Урал Акинфию, и в этом намерении его укрепил петровский Указ о единонаследии[16], изданный в марте 1714 года.

«Понеже разделением имений после отцов детям недвижимых великой есть вред в государстве нашем, как интересам государственным, так и подданным и самим фамилиям падение, – говорилось в преамбуле указа, – а имянно… ежели кто имел тысячу дворов и пять сынов, имел дом доволной, трапезу славную, обхождение с людми ясное, когда по смерти ево разделитца детем ево, то уже толко по двести дворов достанетца, которыя, помня славу отца своего и честь рода, не захотят сиро жить, но каждой ясно (хотя и не так), то уже с бедных подданных будет пять столов, а не один, и двести дворов принуждены будут едва не то ж нести, как тысяча несла (а государственныя подати – податми), от чего не разоренье ли суть людем и вред интересам государственным, ибо податей так исправно не могут платить двести дворов в казну и помещику, как тысяча дворов, ибо… с тысячи один господин (а не с двусот дворов), которой пятою долею доволен будет, а в протчем облегчит крестьяном, которыя исправнее в казну и господину подати платить могут. И тако от того разделения казне государственной великой есть вред и людем подлым разорение. А когда от тех пяти по два сына будут, то по сту дворов достанетца, и тако далее умножаясь, в такую бедность придут, что сами однодворцами застать могут, и знатная фамилия, вместо славы, поселяне будут, как уже много тех эксемпелев [образов] есть в российском народе… Сверх обеих сих вредителных дел, еще и сие есть, что каждой, имея свой даровой хлеб, хотя и малой, ни в какую пользу государства без принуждения служить и простиратца не будет, но ищет всякой уклонятца и жить в праздности, которая (по святому писанию) материю есть всех злых дел. Напротиву ж того ежели недвижимое будет всегда одному сыну, а протчим толко движимое, то государственныя доходы будут справнее, ибо с болшаго всегда господин доволнее будет, хотя по малу возмет, и один дом будет, а не пять (как выше писано), и может лутче льготить подданных, а не разорять. Фамилии не будут упадать, но в своей ясности непоколебимы будут чрез славныя и великия домы. Протчия не будут праздны, ибо принуждены будут хлеба своего искать службою, учением, торгами и протчим. И то все, что оныя сделают вновь для своего пропитания, государственная польза есть».

Расклад вышел таким: бизнес отходил Акинфию, Григорий имел Верхнетулицкий завод, построенный им при содействии отца в 1718 году, а Никита был отделен еще в марте 1711 года. «По тому моему отделу дал я, Никита, ему, сыну своему Никите, ево жеребей весь сполна, – писал Никита Демидович в раздельной записи, – денег пять тысяч рублев, да платье ево, и что на жене ево моей покупки, да двор мой с хоромы, и с местом, и с лавками, и с лавачными местами, и со всем дворовым строением, с посудою, и з домашнею рухледью, с лошедьми, и с коровы, и с мелкою скотиною на Туле, в Казенной слободе, в межах подле двора казенного кузнеца Филипа Третьякова, а з другой староны – Якова Филатова з братьеми, а позади того двора берег реки Упы, а от Тулицы на переднем конце двора моево семь замков лавок, что ныне таргуют мясам; да в Мескатинном ряду лавки ж с месты, которыя я владел по письму Филата Данилова да Кузмы Душкина по купчим, да лавка в Железном ряду…» Также Никите Никитичу был передан отцовский винокуренный завод в Зарайском уезде (имелось в активе хваткого Никиты Демидовича и такое производство). Отец словно бы старался «привязать» младших сыновей к Туле, чтобы они не мешали Акинфию хозяйничать на Урале, правда, дети не всегда ведут себя сообразно родительским ожиданиям…

Пожалуй, Никите Демидовичу мы уделили достаточно внимания, пора сделать завершающие штрихи к образу героя этой главы и переходить к рассказу о его преемнике Акинфии Никитиче.

В декабре 1719 года по инициативе Петра Первого для управления горнорудной промышленностью была учреждена Берг-коллегия, первым руководителем которой стал Яков Вилимович Брюс, потомок шотландских аристократов, перешедших на службу русскому царю в середине XVII века. Свою деятельность в новой должности Брюс начал с отправления на Урал комиссии под началом тридцатичетырехлетнего Василия Никитича Татищева, потомственного Рюриковича из захудалой ветви. Посланцам предстояло взять в свои руки руководство казенными заводами, закладывать строительство новых, а заодно надзирать за частными предприятиями. Несложно представить, какие эмоции татищевская комиссия вызвала у Никиты и Акинфия Демидовых, давно привыкших считать себя хозяевами Урала. Коса, что называется, нашла на камень – Никита Демидович жаловался в столицу на Татищева, обвиняя его в мздоимстве и прочих начальственных грехах, а Татищев, в свою очередь, жаловался начальству на Демидовых… Петр принял сторону давнего фаворита и в 1722 году направил для разбирательства демидовских жалоб своего друга голландца Виллима Ивановича де Геннина.

«Демидов – мужик упрям, видя, что ему другие стали в карты смотреть… жаловался… – докладывал Петру де Геннин. – До сего времени никто не смел ему, бояся его, слова выговорить, и он здесь поворачивал, как хотел. Ему не очень мило, что Вашего Величества заводы станут здесь цвесть, для того, что он мог больше своего железа продавать и цену наложить, как хотел, и работники б вольные к нему на заводы шли, а не на ваши. А понеже Татищев по приезде своем начал придавливать или стараться, чтоб вновь строить Вашего Величества заводы, и хотел по горной привилегии поступать о рубке лесов и обмежевывать рудные места порядочно; и то ему також было досадно, и не хотел того видеть, кто б ему о том указывал… Преждь сего до Татищева… Демидов делал, что он желал, и, чаю, ему любо было, что на заводах Вашего Величества мало работы и опустели. Наипаче Татищев показался ему горд, то старик не залюбил с таким соседом жить и искал, как бы его от своего рубежа выжить, понеже и деньгами он не мог Татищева укупить, чтоб Вашего Величества заводам не быть. Ему же досадно было, что Татищев стал с него спрашивать от железа десятую долю [общепринятый налог в казну с производства]».

«К тому делу лучше не сыскать, как капитана Татищева, – продолжал де Геннин, – и, надеясь, что Ваше Величество изволите мне в том поверить, что оного Татищева представляю без пристрастия, не из любви, или какой интриги, или б чьей ради просьбы; я и сам его рожи калмыцкой не люблю, но, видя его в деле весьма права и к строению заводов смысленна, рассудительна и прилежна… Пожалуй, не имей на него, Татищева, гневу и выведи его из печали и прикажи ему здесь быть обер-директором или обер-советником».

Принято считать, что выводы де Геннина заставили Петра отказаться от пожалования Никите Демидову потомственного дворянства, которого тот, своими стараниями, безусловно заслужил. Диплом на представление дворянства был подготовлен, но Петр его так и не подписал до самой своей смерти, наступившей в феврале 1725 года. По решению недолго просуществовавшего петровского Вышнего суда[17] в ноябре 1723 года Татищев был признан невиновным, а с Демидова взыскали тридцать тысяч рублей, причем не за клевету в адрес Татищева, а за нарушение протокола, установленного вышедшим в 1714 году царским указом «О подаче просьб о всяких делах в городах Комендантам, по неудовольствию на Комендантов Губернаторам, а на сих последних Правительствующему Сенату и о недерзании подавать просьбы Ц. В. [Царскому Величеству] в противность сего порядка». Петр устал от обилия обращений на свое имя и решил учредить порядок, согласно которому устанавливалась следующая последовательность обращений к властям: местные власти (городские коменданты) – губернатор – Сенат – царь. Никита Демидович же обратился к Петру по старой памяти напрямую, «дерзнул его величество в неправом своем деле словесным прошением утруждать», за что и получил щелчок по носу – знай, мол, свое место. Можно предположить, что для нашего героя сам штраф, несмотря на свою величину, не был настолько болезненным, как причина его наложения. Славные времена, когда можно было запросто являться к царю в кожане, прошли, нужно было привыкать к новым порядкам.

Демидов был далеко не единственным петровским любимчиком, разочаровавшим своего покровителя. Таковы уж люди – сначала притворяются, будто готовы пожертвовать всем ради государственного блага, а со временем обнаруживается, что личное благо для них дороже государственного. Скажем прямо – Демидовым многое можно было простить хотя бы потому, что их продукция была чуть ли не вдесятеро дешевле импортной – один рубль восемьдесят копеек против пятнадцати рублей – и при этом нисколько не уступала ей по качеству. А еще Демидовы были надежными партнерами, действовавшими по принципу «хоть наизнанку вывернись, а требуемое исполни».

Для того чтобы получить правильное представление об условиях, в которых приходилось работать Никите Демидовичу, на одну чашу весов нужно положить выгоды, приносимые сотрудничеством с казной, а на другую – «подводные камни», минусы этого сотрудничества. Казна устанавливала объемы поставок, и их невыполнение грозило большими осложнениями. Правда, надо отдать нашему герою должное – он умел находить веские оправдания. Также казна могла устанавливать и цены, по которым закупалась продукция. Не согласовывать, а именно устанавливать – столько и ни копейкой больше. Обычного партнера в таком случае можно, что называется, послать куда подальше, но с государством подобные штуки не проходят, да и некому больше продавать железо, кроме как казне. Опять же – поставки с тебя требуют в срок («хоть наизнанку вывернись»), а расчеты сплошь и рядом производятся с задержками, постоянно приходится «выкручиваться» в ожидании просроченных платежей. Наглядным примером может служить передача казне Тульского завода: и заплатили Никите Демидовичу меньше половины того, на что он надеялся, и денег пришлось ждать годами. Личность Петра Первого тоже нельзя было сбрасывать со счетов – вспыльчив был государь-батюшка, а в гневе скор на расправу. Жизнь петровских любимчиков можно сравнить с жизнью земледельцев у подножия вулкана – почвы здесь плодородные, удобренные пеплом, но и извержения случаются.

В 1720 году Никита Демидов купил у графа Николая Федоровича Головина село Фокино в Нижегородском уезде на берегу Волги, где позднее был поставлен железный завод. За 3388 четей (более полутора тысяч гектаров) земли и 2668 душ крепостных было уплачено 33 045 рублей – весьма большая сумма, характеризующая благосостояние Демидовых. Не удивляйтесь площади купленного владения и количеству душ – Фокино продавалось с прилегающими деревнями. Приобретение Фокина стало важной вехой в истории Демидовской фамилии, деятельность которой прежде ограничивалась только Тулой и Уралом.

Впрочем, 1720 год был примечателен для Демидовых и другим – они лишились своего привилегированного положения в горнорудной промышленности. Вступила в действие Берг-привилегия, указ, изданный Петром Первым в декабре 1719 года с целью стимулирования горного дела. «Соизволяется всем, и каждому дается воля, какого бы чина и достоинства ни был, во всех местах как на собственных, так и на чужих землях искать, плавить, варить и чистить всякие металлы, – говорилось в первой статье ”Привилегии“, – сиречь: золото, серебро, медь, олово, свинец, железо, також и минералов, яко селитра, сера, купорос, квасцы и всяких красок потребные земли и камения, к чему каждой толико промышленников принять может, колико тот завод и к тому надобное иждивение востребует». Владельцы земель, на которых обнаруживались залежи полезных ископаемых, ставились перед выбором – или организуй добычу сам, или не мешай другим этим заниматься. Очень важное установление содержалось в шестнадцатой статье: «Доколе оные рудные заводы довольных работников иметь, и… содержатись будут, имеют оные промышленники рудокопных дел, по данным их привилегиям, или жалованным грамотам сим обнадежены быть, что у них и у наследников их оные заводы отняты не будут». Гарантия права наследственной собственности на заводы дополнялась запретом вмешательства в дела промышленников со стороны местных властей. А в январе 1721 года вышел указ, дозволивший фабрикантам купеческого звания покупать крепостных к своим мануфактурам. Крестьяне покупались не на вывод, а деревнями и прикреплялись к предприятиям, становясь их неотъемлемой частью, чем-то вроде живого инвентаря, и владелец не мог продавать «прикрепленных» отдельно своего предприятия. Такой подход исключал возможность приобретения крестьян купцами с целью последующей перепродажи, право владения живыми душами предоставлялось им исключительно в целях развития производства.

Шансы уравнялись, но за два с лишним десятилетия своей предпринимательской деятельности Никита и Акинфий Демидовы настолько вырвались вперед, что остальным за ними невозможно было угнаться. К 1720 году Демидовы имели шесть заводов – три в центральной части страны и три на Урале, – а также обладали статусом главных поставщиков железа в государстве. «Главное – взять разгон, а дальше само покатится», – говорят в народе. В 1750 году демидовских заводов уже было тридцать четыре (!), при этом основная их часть находилась на Среднем Урале.

И еще одно важное событие произошло в 1720 году – по ходатайству Никиты Демидовича Берг-коллегия издала приговор (постановление), согласно которому единственным наследником «железной империи» признавался Акинфий Никитич Демидов. Собственно, можно было обойтись и без этого документа, с помощью обычных способов передачи имущества по наследству, но Никите Демидовичу хотелось максимально упрочить позиции старшего сына, сделать их воистину «железными», а о событиях, предшествовавших обращению в Берг-коллегию, будет рассказано в четвертой главе, когда речь пойдет о младшем сыне и тезке Никиты Демидовича.

В ноябре 1725 года, на семидесятом году жизни, Никита Демидович Демидов скончался в Туле. Его похоронили на приходском кладбище при Николо-Зарецкой церкви, одной из трех церквей Кузнецкой слободы. На сегодняшний день точное место захоронения основателя славной династии промышленников остается неизвестным. Некоторые топографические указания относительно местоположения могилы Никиты Демидова сообщает Иван Афремов. По его утверждению, могила должна находиться к северу от современной Никольской церкви, выстроенной вместо старой деревянной (но не на том же месте). Имелся в свое время ориентир – Акинфий Демидов поставил над могилой отца чугунный саркофаг в форме гробницы длиною в два с лишним метра и весом около тонны, но после 1812 года памятник перенесли внутрь церкви. Причин тому было две: во‐первых, памятник загораживал проход из храма к Демидовской богадельне и домам церковнослужителей, а во‐вторых, любопытствующие повадились сдвигать крышку гробницы в надежде увидеть там покойника, который на самом деле лежал в земле.

Кстати говоря, в народе Никиту Демидовича и его отца считали колдунами – уж больно высоко вознесся Никита, без колдовства тут явно не обошлось. Филолог Владимир Благовещенский сохранил для нас «Рассказ тульских оружейников и мещан о волшебнике Демиде», записанный во второй половине XIX века: «Жил-был в Туле один мещанин по имени Демид. Он часто любил охотиться за птицами. Но сначала он терпел одни только неудачи. Вот однажды, когда он горько жаловался на свою судьбу, ему является в поле один старый-престарый человек и говорит: ”Демид, чего ты так запечалился-загорюнился, не печалься на свою судьбину! Исполни то, что я тебе предложу, – отдай мне свою душу, и у тебя будет много богатства и во всем успех“. Демид послушался и отдал ему свою душу. С этих пор у него завязалась самая крепкая дружба-любовь с нечистою силой, которая научила его многим чародействам и волшебствам, навозила ему так много золота, что целый двор был засыпан и полон этим добром…»