Имя Елим, или Элим, чаще всего считают произошедшим от древнееврейского слова «элэм» – «немота», но, скажите на милость, какому родителю захочется называть своего сына «немым»? Скорее всего, распространенное мнение ошибочно и гораздо приятнее назвать сына в честь троянца Элима (Гелема), упомянутого в вергилиевской «Энеиде»:

Елим Демидов (так уж сложилось, что его имя, в отличие от имени деда, писалось с буквой «е») родился в 1868 году. Как уже было сказано выше, его воспитанием занимались бабушка Аврора Карловна и ее троюродный брат Юрий Степанович Нечаев-Мальцов. Учился Елим сначала дома, а с 1884 года – в Александровском лицее, бывшем Царскосельском, курс обучения в котором составлял шесть лет. Лицейское образование считалось высшим и ценилось выше университетского по той причине, что в лицее могли учиться только представители знатных семейств, crème de la crème светского общества, к которому по материнской линии принадлежали дети Павла Павловича Демидова. Род ведется по отцу, но происхождение матери тоже имеет важное значение, как и прилагающиеся к нему связи.

В 1890 году Елим окончил лицей и поступил на службу в Министерство иностранных дел. Товарищ министра граф Владимир Николаевич Ламсдорф в дневниковой записи от 1 апреля 1894 года сообщает о разговоре, состоявшемся между ним и вице-директором канцелярии министерства Платоном Львовичем Вакселем. Говорили они о Елиме Демидове следующее: «Сей мальчуган, весьма богатый зять министра двора, легкомысленно относится к служебным обязанностям, подавая деморализующий пример своим коллегам, – пишет Ламсдорф. – Службу он начал с того, что без всякого разрешения четыре дня пропадал на охоте. Ваксель рассказывает, что с первых же дней пребывания на работе Демидов счел уместным сказать сослуживцам, с которыми только-только познакомился: “У нас замечательный директор – деревянный человечек со стеклянными глазами”. Такое высказывание многообещающе! В свое время я уклонялся от назначения подобных субъектов; на месте Оболенского[91] я бы сделал все от меня зависящее, чтобы сбыть с рук этого ни на что не годного бездельника, хотя бы прикомандировав к одному из наших посольств».

Вскоре после описанных событий Елим Демидов получил назначение на сверхштатную секретарскую должность в российском посольстве в Лондоне.

Вот любопытный факт – в архиве Александра Захарьевича Мышлаевского, недолго занимавшего в 1909 году должность начальника Главного управления Генерального штаба, отыскалась бумага, в которой говорится о том, что «г-н Демидов, кн. Сан-Донато, помимо своих прямых обязанностей, выполнял поручения ГУГШ Е. И. В. секретного характера». О характере этих поручений ничего не известно, но сценаристы могут обратить внимание на Елима Демидова, богача, красавца, дипломата и секретного агента, да вдобавок – близкого ко двору… Это же идеальный герой!

В 1891 году Елим Павлович побывал в Нижнем Тагиле. Поездка носила сугубо экскурсионный характер: Елим не собирался знакомиться с постановкой дела и учиться управлять им, не проявлял почти никакого интереса к заводским делам. Об этом он и сам неоднократно говорил и писал. «Я выбрал дипломатическую службу, как раз в силу того, что фамильное дело более интересовало моих братьев – Анатолия и Павла – а мне сие занятие казалось непосильным, – писал Елим Павлович Юрию Нечаеву-Мальцеву в 1909 году. – Но после кончины Павла Анатолий заявил нам, что более не имеет интереса к родительским предприятиям, чем поставил нас всех в затруднительное положение…» Но если уж говорить начистоту, то нужно сказать, что никто из детей Павла Павловича заводами толком не занимался, переложив эту скучную задачу на плечи управляющих. Если потусторонний мир существует и пребывающие в нем могут наблюдать за происходящим в нашем мире, то можно только посочувствовать Николаю Никитичу Демидову – грустно смотреть на то, как правнуки своей нерадивостью губят дело, в которое ты вложил столько сил. Ну а об Акинфии Никитиче и говорить нечего…

«Как-то летом Елим приехал в Тагил, – вспоминал один из заводских работников. – В то время я собирал на заводе воздуходувные машины. Демидов ходил по всему заводу, во все цеха заглянул. Вообще нужно сказать, что в роду Демидовых принято выкидывать разные такие штуки. Вот однажды утром, часов так в девять, Елим вышел из своей квартиры на площадь, где тогда был собор. На Елиме тогда была светлая летняя пара, низенькая шляпа. Увидал, что мимо едет на таратайке рабочий. Подозвал его к себе. Тот подъехал к Демидову. Все-таки знал, что хозяин. Елим начал спрашивать рабочего, откуда и куда он едет. Тот сказал, что едет с рудника к новому мосту домой.

– Давай, вези меня…

А таратайка на двух колесах, вся испачкана рудой. Рабочий и говорит Елиму:

– Да куда вы сядете, ваше сиятельство! Видите, как вся испачкана.

– Ничего не значит!

И Демидов сел в эту таратайку.

Елим расспросил рабочего, как он живет, сколько зарабатывает, какое семейство.

Когда подъехали к дому рабочего, Елим слез и подал ему пятьдесят рублей. Сказал при этом:

– Одень семейство как следует. Водки много не пей, а только в праздник.

Ну, мужик редко с лошадью зарабатывает такую сумму в месяц. Был, конечно, очень доволен, поправил свои дела, семью одел. Елим, весь перепачканный, так и отправился к себе обратно».

Инженер-металлург Владимир Ефимович Грум-Гржимайло, начинавший свою карьеру на уральских заводах, говорил о Елиме Демидове: «Глупый, ничтожный человек, съедающий результаты работы многих тысяч людей. И, тем не менее, мы усердно работали на этого паразита. Но вред его был не только в том, что поедал барыши. Это еще не так страшно. Вред его был в окружающей его публике, управлявшей заводами от его имени… Анекдотов о Демидовых в заводах была масса. Анекдоты эти передавались из уст в уста. Мы смеялись над Демидовыми, над их “дырявыми шелковыми карманами” и служили им. Работали на совесть от мала до велика. Для чего мы работали? Мы смотрели так: Демидовы, барыши, которые мы им давали, – это была жертва Молоху. Заводы работали, заводы процветали. Кормилось семьдесят тысяч рабочих. Это – главное и существенное, а Демидовы – неизбежное зло, на которое мы смотрели иронически. Эта философия помогла нам очень благожелательно относиться к населению заводов. Мы никогда не были жестокими, никогда не жали пота. Люди должны были достаточно зарабатывать для приличной жизни, остальное шло Демидову… Что же касается рабочих, то они считали заводы своими и барина Демидова своим. Его содержали, а сами кормились».

Сам же Елим Павлович вспоминал о знакомстве с заводами так: «Это было ужасно! Везде грязь, копоть. В цехах темень, невыносимые запахи и грохот. Жонес[92] повез нас на рудник, в шахту, куда спускался сам государь, но по дороге, слава Богу, экипаж сломался…» Помимо Нижнетагильского завода, были запланированы посещения Антоновского, Черноисточинского, Висимского и Нижнесалдинского заводов, но Елим избежал этого «ужаса», сказавшись больным.

18 апреля 1893 года в Исаакиевском соборе состоялось венчание Елима Павловича Демидова с Софьей Илларионовной Воронцовой-Дашковой, дочери министр Императорского двора и уделов Иллариона Ивановича Воронцова. Жениху шел двадцать пятый год, а невесте – двадцать третий.

Одним из поручителей со стороны невесты был великий князь Сергей Михайлович, двоюродный брат императора Александра Третьего, с которым граф Воронцов-Дашков был, что называется, на короткой ноге – дружили семьями.

Рюриковичи, князья Дашковы, объединились с графским родом Воронцовых, происходившим из мелкопоместного дворянства, в 1759 году, когда подруга императрицы Екатерины Второй Екатерина Романовна Воронцова вышла замуж за князя Михаила Ивановича Дашкова. Их сын Павел, не имевший прямых наследников, завещал свое имущество графу Ивану Илларионовичу Воронцову, который приходился его матери внучатым племянником. За пресечением рода князей Дашковых император Александр Первый в 1807 году позволил Ивану Илларионовичу Воронцову именоваться графом Воронцовым-Дашковым. Воронцовы-Дашковы считались одними из крупнейших землевладельцев империи, так что о браке Елима и Софьи можно сказать «деньги к деньгам».

В 1901 году по протекции тестя Елим Павлович был назначен егермейстером Императорского двора. Обратите внимание – «был назначен», то есть поступил на придворную службу, а не просто получил звание в виде награды. В рамках своих обязанностей Елим Демидов, в частности, организовал охотничий заказник в богатом дичью Лагодехском ущелье. Говорят, что на улице Важи Пшавелы в городе Лагодехи сохранился охотничий домик, служивший резиденцией Елима во время его редких приездов в заказник. А император Николай Второй, для которого все и создавалось, сюда так ни разу и не выбрался. Но это не так уж и важно, важно то, что природоохранный режим, введенный в императорском заказнике, поспособствовал сохранению местной фауны и флоры.

У Елима Павловича было два увлечения – охота и шахматы. Тагильчанин Василий Дмитриевич Белов, некоторое время занимавший должность управляющего главной демидовской конторой в Петербурге и хорошо знавший Демидовых, отзывался об увлечении Елима охотой довольно снисходительно: «Несмотря на то что охотничьи экспедиции Елима Павловича готовились очень тщательно и результат порою был великолепен, все это больше походило на игру взрослого человека, впавшего в детство, нежели на серьезное научное предприятие. Все шесть книг, изданные им, скорее можно было отнести к жанру дворянской мемуаристики, которая в те годы стала невероятно популярной в провинциях Империи». Впрочем, эта «мемуаристика», издававшаяся в Лондоне на английском языке и дополненная большим количеством интересных фотографий, была полезна тем, что расширяла представление иностранцев о России и о ее природных богатствах, выражаясь современным языком, работала на имидж страны.

Интерес к шахматам привил Елиму дядюшка Юрий Степанович. Надо сказать, что если бы Елим Демидов уделял своим заводам столько же внимания, сколько он уделял шахматам, то вместо упадка на заводах наблюдался бы прогресс (правда, в 1918 году все закончилось бы той же национализацией, поскольку император Николай Второй по части управления полученным от отца наследством сильно походил на Елима).

Елим изучал теорию шахмат, для чего собрал большую тематическую библиотеку, участвовал в турнирах, многие из которых сам и спонсировал, писал статьи на шахматные темы, переписывался с известными гроссмейстерами… «С господином Демидовым меня познакомил Бертольд[93] на одном благотворительном турнире в Париже, – вспоминал Эмануил Ласкер, второй чемпион мира по шахматам, сохранявший это звание на протяжении двадцати семи лет. – Он весьма хорошо играл сам, но большим удовольствием было беседовать с ним о теории шахмат и перспективах их развития. Мы расстались как добрые друзья, а через полгода или чуть больше я получил от него письмо, в котором содержалось приглашение в Санкт-Петербург… Уже в России мне сообщили, что наше размещение и передвижение было полностью оплачено князем. Он же выступил соучредителем призового фонда». Благотворительность Елима Демидова не ограничивалась одним лишь спонсированием турниров. Он оказывал материальную поддержку талантливым шахматистам, помогал нуждающимся. Так, например, узнав о бедственном положении вдовы и детей умершего в нищете первого чемпиона мира Вильгельма Стейница, Елим Павлович назначил вдове содержание и оплатил обучение детей.

Знание шахматной теории и умение хорошо играть в эту мудрейшую из игр предполагает наличие глубокого ума, но сохранившиеся путевые записки Елима Демидова никакой глубины не обнаруживают – одно лишь простое изложение фактов, без выводов и обобщений, к которым так располагают путешествия. Судите сами.

«13 мая мы выехали из Петербурга – я, жена, доктор и мой лакей Кристо и на следующее утро были в Москве, где на вокзале встретились с нашим переводчиком Джозефом.

Мы позавтракали в Славянском базаре с Литлделем и его женой и обсудили вопросы предстоящего путешествия. У них был слуга Габриэль, с которым они раньше ездили на Кавказ.

Мы решили отплыть на пароходе из Нижнего, в то время как наш багаж, составлявший целую тонну, плыл на другом пароходе – до Тагила, где было наше фамильное имение и где мы хотели отдохнуть перед путешествием на Алтай.

15 мая были в Нижнем и видели, как велись приготовления к открытию ярмарки.

Мы сели на пароход «Екатеринбург» и поплыли по Волге.

18 мая мы были в Перми. Сели там на поезд.

Приехали в Тагил. Посетили заводы.

Наш специальный вагон прибыл в Тагил 26‐го мая.

Я нанял повара, которого звали Василий.

28‐го мая мы доехали до Оби. Нас встречал генерал Ломачевский, томский губернатор. Также – генерал В.К. Болдырев, начальник Алтайского горного округа из Барнаула. Они нам объяснили, что будет очень трудно ехать Чуйской долиной до Кош-Агача, так как дорога очень узкая…»

Похоже на отчет о командировке, написанный для руководства, не так ли?

В этом путешествии Демидовых сопровождали английские друзья – натуралист Джордж Литлдел и его супруга. Литлдел в своих мемуарах, помимо прочего, описал случай, произошедший в Барнауле во время посещения местного музея: «Когда мы закончили осмотр, нас попросили оставить запись в книге посетителей, что мы и сделали. Но смотритель музея попросил Демидова подписаться еще и титулом. Елим смутился и ответил, что ему не кажется это уместным… Софи [Софии Илларионовне] пришлось уговаривать его…» О скромности Елима упоминали и знавшие его шахматисты. Так, например, во время петербургского турнира 1909 года, посвященного памяти Михаила Ивановича Чигорина, Елим Павлович в последний момент отказался от участия, поскольку стеснялся играть с такими корифеями, как Эмануэль Ласкер или Рихард Тейхман, автор известного выражения «Шахматы на девяносто девять процентов состоят из тактики».

Скончавшийся в 1909 году Павел Павлович завещал свои «триста долей» Елиму, что сделало того крупнейшим совладельцем семейного дела. Волей-неволей Елиму Павловичу пришлось вникать в состояние дел на заводах. При этом он продолжал службу в Министерстве иностранных дел, правда, с перерывом – оставил должность первого секретаря русского посольства в Вене в 1908 году, а назначение на должность советника посольства в Париже получил в 1911 году. К числу достижений Елима Демидова относят строительство железнодорожной ветки до Алапаевска и открытие шахты «Софья» в Егоршине[94], но на самом деле оба события, можно сказать, были предопределены, произошли бы и без его участия. Только шахта называлась бы иначе, а не именем супруги Елима Павловича. Попытки раздобыть средства на модернизацию завода успеха не имели, а выделенных правительством семисот пятидесяти тысяч и миллиона, который Елим собирался взять из наследства дядюшки Нечаева-Мальцева, для этого было недостаточно.

Говоря об упадке демидовских заводов при последних владельцах, нужно понимать, что упадок наступил не сразу. Первые пятнадцать лет, прошедших после смерти Павла Павловича, были относительно благополучными. Один только Нижнесалдинский завод, который выпускал железнодорожные рельсы и считался наиболее прибыльным демидовским предприятием, в девяностых годах XIX века ежегодно приносил более миллиона рублей чистой прибыли. Согласно сорок шестому параграфу Положения об управлении имением наследников действительного статского советника Павла Павловича Демидова, прибыль должна была распределяться следующим образом: двадцать пять процентов шло на составление капитала погашения, по десять процентов отводилось на образование запасного и оборотного капиталов, пять процентов шло на вознаграждение членов правления, а половина прибыли выдавалась владельцам, причем такой порядок был установлен только в неблагополучном 1906 году, а до этого доход владельцев составлял семьдесят пять процентов от прибыли. И нужно отметить, что порядок постоянно нарушался. Правдами и неправдами, «не мытьем, так катаньем», владельцы ежегодно вытягивали из заводов больше того, что им полагалось, и совершенно не думали о том, что любое дело требует регулярных вложений.

Вот еще один фрагмент из воспоминаний Грум-Гржимайло, демонстрирующий отношение последних Демидовых к своим заводам: «Строение промышленного предприятия, его жизнь были совершенно недоступны пониманию Демидовых. Помню, меня вызвали в Выйский завод по вопросу о мехах. Я сделал визит Жонесу и Демидову, кажется, Павлу Павловичу. Они спросили меня, каким ветром меня занесло в Нижний Тагил, куда я выезжал очень редко. Я сказал, что вожусь с Выйскими мехами и что придется скоро потребовать денег на новую машину, потому что с таким хламом, как в Тагиле, много не наработаешь.

– Ну, ну, не все же хлам! – вступился Жонес. – В Тагиле недавно поставлена новая паровая машина, стоящая пятнадцать тысяч рублей.

– А сколько Вы взяли за это время с Тагила, Анатолий Октавич?

– Взяли – это наше дело!

– А сколько Вы нам дали?

– Вам все мало, молодой человек! – рассмеялся Жонес.

Наша пикировка поставила в тупик Демидова, и он спросил:

– Я все-таки не понимаю. Ведь пятнадцать тысяч – хорошие деньги, почему Вы еще недовольны?

Я объяснил ему, что заводам нельзя не давать денег, заводы нельзя не поддерживать, и тот, кто давать денег не будет, с заводов ничего не получит. Недоуменные взгляды Демидова ясно показали, что для него это было откровением, и неприятным откровением. Он привык думать, что благодетельствует заводам, соглашаясь на затрату средств. Жонес заметил, что эта тема не по зубам Демидову, и переменил разговор, а я заключил, что сказал то, что говорить при этом ребенке не следовало бы. Пусть спит пока… Зачем его тревожить вопросами, которых он боится и решить которые он не в силах все равно…»

В 1899 году по инициативе выдающегося химика Дмитрия Ивановича Менделеева и при поддержке министра финансов Сергея Юльевича Витте была создана комиссия по изучению кризисного состояния уральской промышленности. Итогом работы комиссии стал отчет «Уральская железная промышленность в 1899 году», согласно которому развитию промышленности препятствовали следующие факторы: чрезмерное сосредоточение больших площадей земли в руках одних владельцев, сохранение остатков крепостной системы в виде приписки крестьян к заводам, использование владельцами только собственного леса, плохая развитость путей сообщения и недостаточная предприимчивость владельцев. Собственно, предприимчивость проявляли только управляющие, которым в виде премий перепадали крохи от хозяйских доходов, а сами владельцы даже при большом желании ничего толкового предпринять не могли, поскольку не разбирались в делах. Единственное, на что они были способны, так это «выбить» очередной кредит.

Один из членов менделеевской комиссии, профессор Константин Николаевич Егоров, составил после осмотра Нижнетагильского завода двоякое впечатление: «Мы видели хорошо оборудованные и находящиеся в прекрасных помещениях механический цех и фабрику рельсовых креплений с паровыми машинами, мощными электрокранами, электрическим освещением. А рядом – домны, расположенные в полутемных помещениях с железными решетками на окнах, с саженными стенами; мрачные, тесные закоулки, старинная воздуходувка, действующая от балансирной машины Уатта; деревянные краны, водяной ларь, кричные горны и сталетомильные печи – все остатки древности, грузные, прочные, исправные и все же требующие замены, как не отвечающие современным представлениям о быстроте, точности и экономичности действия».

До 1902 года заводские дела шли хорошо, однако проблемы постепенно накапливались (пока не достигли критического уровня) и возникающие «дыры» затыкались ссудами, получаемыми от правительства и частных банков. Но, как известно, охотно кредитуют лишь тех, кто крепко стоит на ногах… В 1902/03 финансовом году демидовские заводы вместо прибыли принесли около четырехсот тысяч убытков, и в мае 1903 года правление было извещено о прекращении финансирования со стороны Государственного банка и Министерства финансов. Частные банки тоже «зажались». С трудом удалось получить семь миллионов рублей от Нижегородско-Самарского банка, но ссуда не помогла выправить положение – дырявое ведро невозможно наполнить водой, сколько ее ни лей, пока не будут запаяны дыры.

К 1908 году заводские дела разладились окончательно.

В 1909 году главный начальник уральских горных заводов Павел Петрович Боклевский сообщит в ответ на запрос депутатов Государственной думы, что «не имея нисколько оборотного капитала, заводы давно уже жили только залогом металлов и полупродуктов в Государственном и частных банках, все более и более запутывая свои денежные дела и расчеты». А председатель Совета министров Петр Аркадьевич Столыпин доложит императору Николаю Второму о том, что «некогда прочно поставленное горнозаводское предприятие Демидовых давно уже находится в состоянии полного упадка. Заводы ведутся крайне нехозяйственно, чрезвычайно задолжали, запущены в смысле технического оборудования и дезорганизованы в отношении управления. Рудники затоплены, плотина расхищается на глазах у заводоуправления в невероятном количестве». Сами владельцы заводов, стараясь извлечь возможно больше доходов, использовали их «на посторонние предприятиям цели».

А ведь еще в 1863 году Нижнетагильские заводы, по мнению известного экономиста-статистика, действительного статского советника Владимира Павловича Безобразова, представляли собой «самый видный центр всей частной горной промышленности на Урале». Безобразову можно верить, ведь в своей области он считался наиболее компетентным экспертом, и, к слову будь сказано, преподавал политическую экономию и финансовое право великим князьям Алексею Александровичу, Николаю Константиновичу, Сергею Александровичу и Константину Константиновичу.

В марте 1909 года печи Нижнетагильского и Нижнесалдинского заводов были «приостановлены на неопределенное время». Следом остановились Висимо-Уткинский, Висимо-Шайтанский, Лайский, Черноисточинский и Антоновский заводы, а также были прекращены работы на Высокогорском руднике.

Всерьез обсуждался вопрос о продаже заводов иностранным компаниям. Разумеется, правительство не могло позволить, чтобы столь важные для государства заводы с прилагавшимися к ним месторождениями попали в руки иностранцев. Демидовы получили правительственную ссуду в семьсот пятьдесят миллионов рублей, и столько же удалось получить от французской Платиново-промышленной компании на условиях, которые правильнее было бы назвать не «плохими», а «кабальными». Финансовые вливания не поправили дела. Лайский завод так и не возобновил работу, а в 1911 году был законсервирован «до лучших времен» Висимо-Уткинский завод.

Начавшаяся в августе 1914 года мировая война не улучшила, а ухудшила положение демидовских заводов. С одной стороны, посыпались военные заказы, а с другой – мобилизация вызвала критический дефицит рабочей силы и начались проблемы с сырьем. В 1915 году пришлось закрыть Висимо-Шайтанский завод и остановить доменные печи на Нижнетагильском заводе… В марте 1917 года был подписан устав «Акционерного общества Нижнетагильских и Луньевских горных и механических заводов наследников П. П. Демидова, князя Сан-Донато», созданного при участии Русского для внешней торговли банка, которому Демидовы задолжали более шестнадцати миллионов рублей. Согласно записи, сделанной в Екатеринбургской нотариальной конторе относительно продажи банку Нижнетагильского и Луньевского горных округов, условия сделки были следующими: «Продажно-покупная сделка за все имения выражается в семнадцать миллионов тридцать семь руб., из коих переводятся девять миллионов двести девяносто шесть тыс. рублей и остальная сумма – семь миллионов семьсот сорок одна тысяча – получена продавцами акциями общества, соответственно уступленными ими долями участия в общем имении…»

1917 год выдался бурным, и в условиях возникшей неопределенности люди охотно вкладывались в казавшееся таким надежным дело: железные заводы – это вам не шутки! Около четверти пакета акций досталось бывшим владельцам, а остальные разошлись по рукам… Радость от удачного вложения средств оказалась недолгой – 28 января 1918 года вышел декрет Совета народных комиссаров РСФСР о национализации всех промышленных предприятий «Акционерного общества Нижнетагильских заводов и рудников наследников П. П. Демидова». В июне того же года частный декрет был подкреплен общим – декретом «О национализации крупнейших предприятий по горной, металлургической и металлообрабатывающей, текстильной, электротехнической, лесопильной и деревообделочной, табачной, стекольной и керамической, кожевенной, цементной и прочим отраслям промышленности, паровых мельниц, предприятий по местному благоустройству и предприятий в области железнодорожного транспорта».

С 1912 года Елим Демидов занимал должность чрезвычайного посланника в Греции, где он в 1913 году был произведен в действительные статские советники. Февральская и Октябрьская революции застали Елима Павловича в Афинах, где он продолжал жить до конца своих дней. В 1920 году Елим Демидов представлял в Европе интересы генерала Петра Николаевича Врангеля, Правителя Юга России, а затем некоторое время был почетным атташе Югославии в Греции. Эту должность он получил благодаря родственным связям с югославским двором – Аврора Павловна Демидова в 1892 году вышла замуж за принца Арсена Карагеоргиевича и до развода, последовавшего четырьмя годами позже, успела родить ему сына Павла, который с 1934 по 1941 год был регентом при своем несовершеннолетнем племяннике – короле Петре Втором, иначе говоря – являлся фактическим правителем Югославии. В начале двадцатых годов Елим Павлович поспособствовал устройству брака между Павлом Карагеоргиевичем и принцессой Ольгой, старшей дочерью Греческого Николая.

Елим Павлович Демидов скончался в 1943 году в Афинах и был похоронен там же, у Троицкой посольской церкви. Рядом с ним похоронена София Илларионовна, пережившая мужа на десять лет. Поскольку детей у них не было, титул князя Сан-Донато перешел к младшему брату Елима Анатолию, которому было суждено стать четвертым и последним князем Сан-Донато.