Павел Павлович Демидов, родившийся в октябре 1839 года, потерял отца в шестимесячном возрасте. Над принадлежавшим ему по закону имуществом, как уже было сказано выше, установили опеку, находившуюся под контролем верховной власти Российской империи. К слову будь сказано, услуги опекунов были вознаграждены весьма щедро – в совокупности за свои старания они получили около двухсот сорока тысяч рублей ассигнациями. По достижении совершеннолетия Павел Павлович Демидов признал услуги опекунов удовлетворительными и «с особым удовольствием» поблагодарил их за «достижение столь удовлетворительных результатов… и старание обеспечить сохранение моих интересов». Короче говоря, надзор опекунов прошел без каких-либо злоупотреблений.

О детских годах Павла Павловича известно немного. Характер у него был непосредственный (это мягкий синоним слова «вспыльчивый»), ум – живой, а натура – чувствительная. Типичный барчук, единственный сын у любящей матери. Мужским вниманием Аврора Карловна обделена не была, но детей, кроме Павла, не имела и всю свою материнскую любовь безраздельно отдала ему, отчего мальчик, честно говоря, вырос невероятно избалованным, но при таких капиталах это его нисколько не портило. Скорее даже украшало, ведь от набобов[80] окружающие ожидают какого-то необычного, изысканного поведения.

Согласно составленному еще 22 мая 1861 года раздельному акту, Павел Павлович получил двенадцать уральских заводов с двумя селами и шестнадцатью деревнями, площадь которых составляла более шестисот пятидесяти шести тысяч десятин, или свыше семисот тысяч гектаров. Число крепостных, проживавших в этих селах и деревнях, составляло двадцать пять с половиной тысяч душ. Ну и «по мелочи» – три дома в Петербурге, дом в Казани, экономии в Херсонской губернии и Крыму, а также Павловский золотой прииск в Якутской области. В дополнение к этому имуществу сын получил от матери принадлежавшую ей долю в двух домах в Петербурге, а дядя передал ему еще один дом в столице и имение в Касимовском уезде Рязанской губернии – двадцать пять тысяч десятин и около двух с половиной тысяч душ. Общая стоимость полученного имущества превышала восемь миллионов рублей серебром, что делало Павла Павловича одним из самых привлекательных женихов в империи после великих князей из дома Романовых.

Сохранились, к счастью, и сведения, касающиеся общей доходности демидовского имущества, находившегося в собственности трех владельцев, за шестнадцать с половиной лет опекунского управления – десять миллионов пятьсот шестьдесят тысяч рублей серебром, что равно шестистам шестидесяти тысячам в год, а в переводе на ассигнации можно умножать эту сумму на четыре. Для сравнения – служащие низшего разряда или же квалифицированные рабочие зарабатывали в то время около ста рублей в год и на эти деньги кормили свои семьи.

В определенном смысле Павла Павловича Демидова можно считать везунчиком. Он унаследовал огромное состояние, жил, катаясь словно сыр в масле, и умер в 1885 году, задолго до всех революционных потрясений и кризиса в делах. «Счастье – это не только родиться вовремя, но и вовремя умереть», как сказал однажды японский эстет Юкио Мисима.

Кстати говоря, Матильда Бонапарт, получавшая, по распоряжению ее супруга, пожизненное содержание из его имущества, бдительно следила за всем, что с этим имуществом происходило. В обеспечение ее содержания на одну седьмую того, чем владел Анатолий Демидов, был наложен запрет, иначе говоря, доходы от этой части в первую очередь должны были направляться на «пенсию» Матильды. Сразу же после вступления в право распоряжения наследством, полученным от отца и дяди, Павел Павлович захотел заложить принадлежавшие ему заводы, предпочитая «синицу в руке» парящему в небе «журавлю». Узнав об этом, Матильда тотчас же обратилась к министру финансов Александру Княжевичу с просьбой «не допустить снятия запрещения с имения, принадлежавшего мужу ее Анатолию Демидову и переданному ныне к племяннику его, так как запрещением этим обеспечивается право на получение доходов с означенного имения». Что бы делали Бонапарты без Демидовых? (Это, конечно же, шутка, но в ней кроется изрядная доля правды.)

Среднее, как тогда говорили – «гимназическое», образование Павел Павлович получил дома, под контролем своей матери. «Мать страстно любила сына и сама занималась его воспитанием, – писал в своем биографическом очерке ”Демидовы. Их жизнь и деятельность” Василий Васильевич Огарков, горный инженер, снискавший определенную известность в качестве писателя. – Правда, она не хотела допускать особых поблажек, желала быть даже строгою, но ведь известно, что такое строгость матери по отношению к единственному страстно любимому сыну». Определенное и, как принято считать, благотворное влияние на мальчика оказал его отчим и опекун Андрей Николаевич Карамзин, погибший в мае 1854 года в бою с османским кавалерийским отрядом у валашского[81] города Каракула.

В 1856 году Павел Павлович поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, где учился до 1860 года. Учеба в российском университете стала отступлением от семейных традиций, поскольку у Демидовых было принято учиться за рубежом. С другой стороны, владельцу заводов, находящихся в России, знакомство с тонкостями отечественного права много полезнее, нежели знание Кодекса Наполеона[82].

Впрочем, в учебе Павел, мягко говоря, особого усердия не выказывал, предпочитая библиотекам рестораны и прочие заведения, служившие местами развлечений золотой молодежи. Особо рассказывать об этом периоде, наполненном приятными событиями, нечего, достаточно сказать, что студент Демидов весело прожигал жизнь в компании таких же богатых бездельников, благо недостатка в средствах он не испытывал. Огарков отмечает, что молодой Павел Демидов «был настолько добр, ласков и участлив к товарищам, что его аристократизм даже в знаменитые бурные шестидесятые годы прощался ему; свои товарищеские связи по университету он сохранил и после, что, конечно, можно отметить в нем как симпатичную черту». Заводами Павел Павлович совершенно не интересовался, всеми делами, в меру своих способностей, занималась Аврора Карловна. В частности, строительство в 1875 году первого бессемеровского цеха на заводе в Нижней Салде, ставшее важным событием в истории отечественной металлургии, принято считать достижением Павла Павловича, хотя на самом деле решение о строительстве (по подсказке инженеров) приняла Аврора Карловна. Если кто не в курсе, то бессемерованием чугуна назывался устаревший в настоящее время метод превращения жидкого чугуна в сталь посредством продувки сквозь него сжатого воздуха, желательно обогащенного кислородом. Процесс получил название в честь своего создателя англичанина Генри Бессемера, который в 1856 году сконструировал первый конвертер для продувки. Основным преимуществом бессемеровского процесса перед мартеновским была его дешевизна. Но не надо думать, что все заводчики так вот сразу начали заменять домны конвертерами. Новый метод прокладывал себе дорогу постепенно, преодолевая косность и инерцию, и демидовский пример способствовал его внедрению по всей стране.

19 февраля 1861 года император Александр Второй издал манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав свободных сельских обывателей». По этому манифесту крепостные крестьяне получили личную свободу и гражданские права. Отныне они могли свободно распоряжаться своей жизнью и имуществом. Земля оставалась в собственности помещиков – на неодушевленную собственность своих подданных император не покушался, но крестьянской общине должны были выделяться земельные наделы. За пользование этими наделами нужно было отрабатывать барщину или выплачивать оброк. Отныне помещики могли рассчитывать только на то, что они получали в уплату за арендуемую землю, бесплатному и принудительному рабскому труду настал конец. Но это только на словах и на бумаге, а на деле многое продолжало двигаться по старой колее. На демидовских заводах фактически сохранилась система приписки крестьян, но их труд отныне приходилось оплачивать (пусть и по грабительским расценкам, но все же оплачивать), и это отрицательно сказалось на прибыли.

Павел Павлович решил пойти по дипломатической стезе и в 1863 году стал сверхштатным секретарем русского посольства в Париже. Служба была для него очередным развлечением, способом борьбы со скукой, не более того. С жалованьем дело ясное, для владельца огромного состояния никакое жалованье ценности не представляло, ну а что касается чинов, то высокий чин можно было купить за крупное пожертвование. Не напрямую, конечно, а в приложение к ордену, пожалованному за заботу о благе общества. Орден Святого Равноапостольного князя Владимира, который был установлен «в награду подвигов, совершаемых на поприще государственной службы, и в воздаяние трудов, для пользы общественной подъемлемых», в первой степени приносил своему обладателю чин не ниже третьего класса, а во второй – не ниже четвертого. Но дороже любых чинов была возможность именоваться князем Сан-Донато в пределах Российской империи, пожалованная Павлу Павловичу в 1872 году императором Александром Вторым. Незадолго до того титул князя Сан-Донато подтвердил король только что образовавшейся Италии Виктор Эммануил – подтверждение понадобилось по причине прекращения существования Тосканского герцогства в качестве суверенного государства. Таким образом, Павла Павловича Демидова можно назвать «полноценным» князем, в отличие от его дяди Анатолия Николаевича, который в Европе был «Вашим сиятельством», а в России – всего-навсего «Вашим превосходительством»[83]. Оба государя – и итальянский, и российский, также подтвердили право передачи титула князя Сан-Донато по наследству, по праву первородства. Таким образом, при Павле Павловиче Демидовы утвердились в княжеском достоинстве, правда, ненадолго. В России титулов не стало после Октябрьской революции 1917 года, а в Италии – в 1946 году, после того как была провозглашена республика.

Никто из предков Павла Павловича не имел привычки сорить деньгами. Демидовы тратили много (Павел Григорьевич был исключением, подтверждавшим правило), но никогда не сорили деньгами в прямом смысле этого слова. Расточительство юного Николая Никитича, о котором упоминалось выше, во‐первых, было следствием неопытности, а во‐вторых, не шло ни в какое сравнение с расточительством Павла Павловича, который швырялся деньгами налево и направо без счета и вдобавок имел пагубную страсть к картам, которыми никто из его предков и близкой родни особо не увлекался. Сиживали, конечно, Демидовы за ломберными столами, без этого в светском обществе обойтись было нельзя, но играли в пристойные «коммерческие»[84] игры вроде виста или появившегося позже преферанса, а «азартных» игр, в которых выигрыш определялся одной лишь удачей, избегали. А Павел Павлович, если верить современникам, не брезговал и вульгарным штоссом, в котором выигрыш или проигрыш определялись тем, на какую сторону легла карта – налево или направо. Вдобавок ко всему Павел Павлович проявлял чрезмерную щедрость к своим друзьям из числа «сливок общества»: потомку простого тульского кузнеца льстило внимание Рюриковичей и Гедиминовичей[85], а те беззастенчиво этим пользовались. И если в Петербурге Авроре Карловне удавалось хоть отчасти контролировать поведение сына и его расходы, то в Париже, куда Павел Павлович переехал в 1863 года под предлогом службы в качестве сверхштатного секретаря при русском посольстве, он, что называется, слетел с катушек. Разумеется, Павел Павлович не мог жить в нанимаемом доме, это противоречило семейным традициям и ущемляло бы достоинство князя Сан-Донато. Он купил участок в центре французской столицы и начал спешно возводить на нем дворец, а в качестве загородного поместья приобрел виллу в Довиле, на побережье Ла-Манша.

Как по-вашему, почему в 1865 году Аврора Карловна продала бриллиант «Санси», который ей подарил первый муж наутро после свадьбы. Обстоятельства дарения и то, что даритель покинул наш бренный мир, придавали подарку некое сакральное значение, а кроме того, владеть таким бриллиантом было весьма престижно, но Аврора Карловна рассталась с ним за сто тысяч британских фунтов, что примерно соответствовало одному миллиону рублей. А что прикажете делать, если нужно оплачивать долги сына, не знающего счета деньгам? С целью контроля за Павлом Аврора Карловна на зиму переезжала в Париж, но мальчик вырос и уже не слушался матушку. Можно предположить, что уральские заводы представлялись Павлу Павловичу неким Эльдорадо, неиссякаемым источником золота. Что ж, когда-нибудь до этого должно было дойти – рано или поздно в любом богатом семействе появляются транжиры.

По сути, оплачивая долги сына, Аврора Карловна расплачивалась за свои ошибки, ведь это по ее вине Павел стал таким – слишком уж баловала в детстве, а когда спохватилась, то осталось только сокрушаться (недаром же в народе говорят, что учить, то есть пороть, ребенка следует, пока он лежит поперек лавки[86]).

«Его биографы говорят, что он хотел узнать нищету и бедствия: посещал больницы, тюрьмы и притоны в Париже, Лондоне, Петербурге и Киеве, – пишет Огарков. – Это нам представляется в особенности интересным и романтическим: “великолепный” Демидов в притонах нищеты и порока! Не представляло ли это симптома гуманной совести, сознавшейся в долге своем перед забитою и угнетенною нищетою? Или Сан-Донато делал это просто в припадках тоски, угнетавшей его частыми приступами среди невероятной окружающей роскоши?»

В 1865 году Павел Павлович за участие в скандальной дуэли, точнее говоря, не столько скандальной, сколько получившей широкую огласку, был переведен из Парижа на службу в Вену, где весной 1867 года познакомился с Марией, дочерью князя Элима Петровича Мещерского. Князь Мещерский, умерший в 1844 году, когда Марии не было еще и года, ничем не прославился, но его дочери было суждено стать первой (и, пожалуй, единственной) любовью Александра Александровича Романова, будущего императора Александра Третьего. Последняя обер-гофмейстерина[87] российского императорского двора Елизавета Нарышкина писала в своих мемуарах о том, что Мария Мещерская «была необычайно красива, дивно сложена, довольно высокого роста, ее черные глаза, глубокие и страстные, придавали ее изящному лицу из ряда вон выходящую прелесть; звук голоса ее был методичен, и на всем существе ее была наложена печать какого-то загадочно-сдержанного грустного чувства, очень обворожительного». Правда, дошедшие до нас фотографии не создают столь восторженного впечатления – изображенную на них женщину можно назвать не более чем «миловидной», но, возможно, Мария Элимовна просто не обладала фотогеничностью.

В 1862 году восемнадцатилетняя Мария Мещерская стала фрейлиной императрицы Марии Александровны, супруги Александра Второго и матери Александра Третьего. Очень скоро на нее обратил внимание великий князь Александр Александрович. Вспыхнувший роман грозил обернуться серьезными последствиями. «Я ее не на шутку люблю, и если бы был свободным человеком, то непременно бы женился, и уверен, что она была бы совершенно согласна… – писал о княжне Мещерской в своем дневнике будущий император. – Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М. Э. Я хочу отказаться от свадьбы с Dagmar[88], которую не могу любить и не хочу… Может быть, это будет лучше, если я откажусь от престола… Я не хочу другой жены, как М. Э.». Александр и впрямь был готов пожертвовать престолом ради любви, но император с императрицей не допустили подобного безумства, и в октябре 1866 года цесаревич женился на Дагмаре Датской, как того хотели его родители. Любовь к прекрасной княжне сохранилась в сердце Александра Третьего до конца его дней, о чем свидетельствуют некоторые дневниковые записи…

Александр женился на Дагмаре, а Мария в июне 1867 года вышла замуж за Павла Павловича Демидова. Судьбоносное решение было принято на третьем месяце знакомства – то ли Павел Павлович был настолько хорош, то ли Марии Элимовне не терпелось «утереть нос» тому, кто променял ее на корону. Надо признать, что брак благотворно подействовал на обоих супругов. Обожание, которым окружил жену Павел Павлович, способствовало лечению душевных ран – Мария Элимовна чувствовала себя сказочной царицей, все желания которой исполнялись словно бы по волшебству. В свою очередь, влияние Марии Элимовны побудило ее мужа остепениться и начать вести благопристойный образ жизни, оставив карты, кутежи и дуэли в прошлом.

Ангелы пели на небесах, радуясь счастью четы Демидовых, а дьявол, тем временем, плел свои козни… 25 июля 1868 года Мария Элимовна родила сына, а на следующий день скончалась от эклампсии. Это осложнение беременности считается опасным и в наши дни, а во второй половине XIX века с ним вообще не умели бороться… В утешение мужу осталось письмо, в котором Мария Элимовна благодарила его за все то, что он для нее сделал. Но при всем том на пороге смерти она сказала своей подруге Александре Васильевне Жуковской, дочери известного поэта, что никогда не любила никого, кроме цесаревича Александра.

Александр Третий провел на престоле тринадцать с половиной лет, немногим менее четвертой части всей своей жизни. Стоило ли жертвовать личным счастьем ради не очень-то долгого и не очень-то славного правления? Впрочем, не будем отвлекаться от нашей темы – жизни Павла Павловича Демидова. Внезапную кончину обожаемой супруги он переживал очень тяжело, настолько тяжело, что не хотел видеть своего первенца, считая его виновником смерти матери. Сын был назван Елимом (Элимом) в честь деда по матери. Выбор имени биографы объясняют двояко. То ли Павел Павлович желал почтить память покойной жены, назвав сына именем деда с материнской стороны, то ли имя сына было выражением почтения к семейству покойной супруги, в котором Павла Павловича не очень-то жаловали, поскольку при всей своей состоятельности он не мог сравниться с «упущенной партией» – императором Александром Третьим. Мещерские явно надеялись на то, что Александру удастся «и невинность соблюсти, и капитал приобрести», то есть жениться по любви, вопреки воле отца, сохранив при этом право наследования престола.

Ну а если бы вместо сына родилась дочь, то ее назвали бы Авророй. «С первого дня нашего знакомства с Павлом его матушка стала мне лучшей подругой и ангелом-хранителем, – писала Мария Элимовна одной из своих подруг незадолго до родов. – Она окружила меня своим сердечным вниманием и ненавязчивой заботой, и все, что я могу сделать в благодарность за все, так это лишь дать ее имя своей дочери. Но если по воле Божьей первенцем нашим окажется мальчик, то Павел предложил назвать его в честь моего батюшки, и был непреклонен в своем желании».

Заботы о маленьком Елиме взяла на себя Аврора Карловна, а когда мальчик подрос, к его воспитанию подключился троюродный брат Марии Элимовны Юрий Степанович Нечаев-Мальцов, крупный фабрикант и известный меценат, благодаря щедрости которого в Москве появился Музей изящных искусств имени императора Александра Третьего, известный ныне как Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. «Бабушка заменила мне мать, а дядюшка – отца, – вспоминал Елим Павлович. – Хотя я не могу сказать, что mon papa не был со мной ласков или невнимателен к моим капризам, но не случись со мной рядом моего любезного дядюшки, не знаю, что бы получилось из меня в жизни».

Павел Павлович горевал долго. «Он затосковал, бросил дипломатическую службу, поселился в Каменец-Подольске, где принял скромное место советника губернского правления, – пишет о Павле Демидове Василий Огарков, – но эта служба была слишком плохим лекарством от его тоски, и он ее скоро оставил, переселившись в Киев. Наступившая пора оживления в общественной жизни разбудила и в его нервной душе желание послужить родине. Наиболее честною и почтенною службою представлялась ему служба по выборам, как знак доверия общества к избраннику. И вот мы видим его в Киеве почетным мировым судьею, а потом и городским головою. В 1871 году он женился во второй раз (на княжне Трубецкой) и устроился на постоянное житье в Киеве. Такие люди, как он, много пережившие и испытавшие даже в молодости, нередко прибегают к религии как к средству забыться от тоски, отдав на волю высшего Существа свою исковерканную жизнь, причем нередко религия представляет для них тихое пристанище, в котором они успокаиваются. И вот мы видим часто Павла Павловича в келии ректора духовной академии, архимандрита Филарета, беседующим о божественных предметах».

В память о Марии Элимовне Павел Павлович построил в Париже трудовой дом для женщин, в котором могли находиться до двухсот пансионерок. В целом благотворительная деятельность Павла Павловича сильно уступала по масштабам тому, что делали его предки, но лучше меньше, чем ничего, разве не так?

Виллу в Довиле и только что построенный дворец в Париже Павел Павлович продал еще до свадьбы для того, чтобы удовлетворить очередные требования своих кредиторов, а в Вене никакой недвижимостью обзавестись не успел, так что европейской демидовской «базой» продолжала оставаться флорентийская вилла Сан-Донато, унаследованная нашим героем от дядюшки. В 1873 году Павел Павлович добавил к ней имение Пратолино, купленное у наследников герцога Тосканского Леопольда Второго. Вилла Сан-Донато напоминала Павлу Павловичу об умершей жене, поэтому он пожелал жить в другом месте. Пратолино представляло собой запущенный участок земли, на котором когда-то стоял дворец, построенный во второй половине XVI века по заказу герцога Франческо Первого из дома Медичи. Павел выстроил здесь новый дом и в 1881 году переехал в него со своей второй женой и четырьмя детьми, а виллу Сан-Донато продал (надо сказать, что вилла Пратолино заметно уступает по роскоши и размерам вилле Сан-Донато).

Впрочем, мы снова забежали вперед и должны вернуться в 1871 год, когда Павел Павлович был избран киевским городским головой и женился вторично на княжне Елене Петровне Трубецкой, внучатой племяннице декабриста князя Сергея Трубецкого и княгини Зинаиды Волконской. Отец Елены, князь Петр Никитич Трубецкой, был из Гедиминовичей, а мать Елизавета Эсперовна происходила из семейства Белосельских-Белозерских, которые вели свой род от Рюрика. Трубецкие и Белосельские-Белозерские стояли выше Мещерских, происходивших от крымских беев. Можно сказать, что во втором браке Павел Павлович «повысил планку», точнее – поднял ее «выше некуда» (выше Трубецких и Белосельских-Белозерских стоял только правящий дом Романовых).

Городской голова возглавлял городскую управу, местный исполнительный орган, иначе говоря, был аналогом современного мэра. Он подчинялся генерал-губернатору, назначаемому императором. Скажем прямо – никаких талантов, способствовавших избранию на эту высокую должность (Киев был четвертым по величине городом Российской империи) Павел Павлович не проявлял. Его избрание было обусловлено его состоянием – киевляне, в первую очередь, надеялись на то, что такой богач и сам не будет брать взяток, и не позволит этого своим подчиненным, а во‐вторых, ожидали от Павла Павловича вложений в городское хозяйство (все помнили о том, как его отец губернаторствовал в Курске). До отца Павлу Павловичу было далеко во всех смыслах, но кое-что для киевлян он все же сделал, в частности – основал детскую больницу в память о сыне Никите, умершем в 1874 году в двухлетнем возрасте. Никита был первым ребенком Павла Павловича от Елены Трубецкой, кроме него она родила мужу сыновей Павла и Анатолия, а также дочерей Аврору, Марию и Елену. Все пятеро дожили до взрослого возраста.

Помимо строительства детской больницы в Киеве, Павел Павлович содержал ряд благотворительных заведений на уральских заводах, заботился о Демидовском доме трудолюбия и Николаевской детской больнице в Петербурге, открывал приюты и столовые для бедных во Флоренции… А после продажи виллы Сан-Донато он передал русской православной церкви во Флоренции церковную утварь, иконы, деревянный иконостас и трехметровые резные двери тонкой работы из домовой церкви Демидовых. «Храм сей своим благолепием обязан Павлу Павловичу Демидову, князю Сан-Донато и его супруге Елене Петровне, урожденной Трубецкой», – написано на висящей в церкви мемориальной доске.

Мы не можем с уверенностью судить о том, какие именно чувства испытывал Павел Павлович к Елене Петровне. Была ли любовь, или же к повторной женитьбе его склонили другие соображения?.. Но вот что писала в своих дневниках Александра Викторовна Богданович, жена генерала от инфантерии Евгения Васильевича Богдановича и хозяйка одного из известнейших светских салонов Санкт-Петербурга: «[1888] 22 января. Слышала много новостей из разных источников. Все скандалы. У Демидовой Сан-Донато, вдовы, родился ребенок в Киеве от второго викария киевской епархии… [1889] 28 мая. Были у архиерея Антония. Это – достойный монах, не чета киевскому викарию Иерониму, у которого ужасная репутация. Он открыто живет с Демидовой Сан-Донато, водворил к ней своих шестерых детей, которые с ним у нее ежедневно обедают. Гр. Владимир Бобринский говорил Е. В., что даже из-за этого перестал совсем ездить к Демидовой, где Иероним разыгрывает хозяина. Говорят, что он пленяет своими глазами». Уточним на всякий случай, что нет никаких свидетельств, указывающих на неприязненное отношение генеральши Богданович к Елене Петровне Демидовой.

О самом Павле Павловиче Богданович тоже кое-что сообщает: «29 декабря… Безродная нам говорила, что его вторая жена бросила его оттого, что он ее сводил с Демидовым Сан-Донато. Муж ей из-за этого сделался так противен, что она бежала к Демидову, с которым и оставалась до самой его смерти. Муравьев же в третий раз женился на своей первой жене, что по закону не дозволено, но он сумел обойти закон». Упомянутый Муравьев – это Николай Валерианович Муравьев, видный юрист, занимавший с 1894 по 1905 год посты министра юстиции и генерал-прокурора. Второй женой Муравьева была Екатерина Васильевна Слепцова, которая после развода с ним вышла замуж за Гвидо Хенкеля фон Доннерсмарка, представителя одного из богатейших германских родов. А упомянутая Александра Безродная была женой Александра Васильевича Безродного, занимавшего должности товарища (заместителя) прокурора Петербургского окружного суда и начальника сенатского архива.

Если верить генеральше Богданович, то выходит, что во втором браке Павел Павлович был несчастлив, да и супруга его не отличалась высокой нравственностью, раз после смерти мужа позволила себе открыто сожительствовать со священнослужителем, давшим монашеский обет[89]. Но хочется верить, что хотя бы в самом начале романа с молодой красавицей (Елена Петровна была на тринадцать лет младше мужа) Павел Павлович чувствовал себя счастливым…

С началом Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Павел Демидов показал себя истинным патриотом – он вернулся в Киев из Пратолино и занял должность чрезвычайного уполномоченного Российского общества Красного Креста. Общество Красного Креста было одной из крупнейших общественных благотворительных организаций империи. В 1875 году в нем насчитывалось свыше десяти тысяч членов, причем членство было действительным – каждый состоящий в Обществе участвовал в спонсировании его деятельности, а многие еще и сотрудничали в его местных учреждениях. Павел Павлович мог ограничиться благотворительным вкладом и продолжать жить в Пратолино, занимаясь его восстановлением, но счел своим долгом вернуться на родину и принять личное участие в делах Общества, для которого Русско-турецкая война стала первым серьезным испытанием (Общество Красного Креста было основано в 1867 году). Более года Павел Павлович провел в Киеве. «Он неутомимо работал, организуя перевозку больных и раненых с места военных действий и устраивая помещения для их размещения, щедро расходовал собственные средства, – пишет Василий Огарков. – Он был главным деятелем в деле снабжения солдат всем необходимым и во временных бараках, и в санитарных поездах, и при отправлении воинов на родину. Демидов сам лично, и днем и ночью, встречал и провожал санитарные и пассажирские наскоро переделанные поезда с больными и ранеными, вникая во все детали. Многие оценивали это как ”широкий подвиг благотворительности истинного гражданина”». Другой современник заметил по этому поводу: «Эта война, напрягшая все силы общества, заставила и князя Сан-Донато усердно работать. Обладая громадными средствами, он не щадил их. И было бы, конечно, непростительным эгоизмом жалеть деньги там, где тысячи жертвовали жизнью».

За свою деятельность на благо Отечества Павел Павлович был награжден орденами Святой Анны второй степени и Святого Станислава первой степени и получил чин статского советника с последующим повышением до действительного статского советника. Но высшим из отличий Павла Павловича было звание егермейстера двора Его Величества, пожалованное императором Александром Вторым в 1873 году. К слову, до Русско-турецкой войны Павел Демидов был награжден орденом Святого Владимира третьей степени, орденом Святого Станислава третьей степени и орденом Святой Анны третьей степени. Имелись у Павла Павловича и иностранные награды, самой почетной из которых был итальянский орден святых Маврикия и Лазаря первой степени.

Павел Павлович Демидов скончался 17 января 1885 года в возрасте сорока пяти лет от абсцесса печени. Похоронили его в Нижнем Тагиле.

«Ни одна семья не остается очень богатой или очень бедной дольше трех поколений», – говорят китайцы. Демидовым повезло – в золоте купались пять поколений (если не считать Никиту Демидовича), да и шестое, в целом, не бедствовало. Не иначе как колдун Демид наворожил счастья своим потомкам…

Имущество, оставшееся после Павла Павловича, было поделено на тысячу пятьдесят долей, которые были распределены между членами семьи следующим образом. Елим получил двести восемьдесят долей, Анатолий – двести пятьдесят пять, Павел – триста, Аврора – пятьдесят, а Мария с Еленой – по сто. Елена Петровна Демидова отказалась причитавшейся ей части наследства в пользу детей. Было решено, что заводы станут находиться в совместном управлении, хотя уместнее было бы сказать – «в совместном неуправлении».