Одним из наиболее ярких эпизодов федоровского «Каменного пояса» является сцена прибытия Анатолия Демидова в Нижний Тагил: «Анатолий сидел в экипаже с гордо поднятой головой, в зеленой альпийской шапочке с пером и в короткой, до колен, шотландской юбочке.
– Бабоньки, гляди, что за диво – мужик в юбке! – закричали в толпе озорные заводские женки.
Зрелище и в самом деле было невероятное в этих краях. Мужики ухмылялись в бороды. Кержаки, встречавшие барина хлебом-солью, остолбенели. Раскрыв в изумлении рты, они смущенно смотрели на барина.
Демидов сидел в экипаже, закинув ногу на ногу. Полные колени и икры сверкали белизной. Барин, щурясь, вытащил из грудного кармашка монокль и ловко вставил в глазницу. По толпе прошел ропот недовольства. Анатолию казалось за двадцать лет, лицо было румяное, на щеке большая бородавка. Он насмешливо посмотрел на стариков и спросил управляющего:
– Это что за бородатые чучела?
Любимов нахмурился, но учтиво пояснил:
– Верноподданное население по русскому обычаю встречает своего господина с хлебом-солью! Дозвольте ручку! – Он осторожно взял Анатолия под локоток и вывел из экипажа.
Барин отодвинул стариков с подносом.
– Отойдите, я черный хлеб не ем! А-а! – обвел он толпу своим моноклем. Женщины прыскали в ладонь, смеялись над барином, с изумлением разглядывая его коротенькую шерстяную юбочку. Самые смешливые молодки прятались за спины мужиков. Хотя те и стояли с подобающим приличием, но внутри все ходуном ходило. И смешно и стыдно стало за Демидова!»
Смешно, в самом деле. Но не стыдно. Автору художественного произведения, пускай и «написанного на основе реальных событий», не может быть стыдно за вымысел, особенно если тот оживляет повествование. Но в реальности невозможно представить, чтобы в России середины XIX века здравомыслящий человек позволил бы себе показаться на людях в подобном виде. Что с того, что шотландские нехристи разгуливают в юбках? В Африке вон вообще листьями срам прикрывают. Но здесь не Африка и не Шотландия, а Россия… Точно так же невозможно представить, чтобы человек, знакомый с русскими традициями, оттолкнул бы поднесенный ему хлеб-соль со словами: «Отойдите, я черный хлеб не ем». Императоры ели – и ничего!
Приведенный эпизод хорош не только своей яркостью, но и глубиной. Сразу же становится ясно, что перед нами – чванный дурак. Дополняет впечатление фраза: «…глаза хозяина тщетно отыскивали миловидное личико среди женщин». «Шалый! Как есть шалый!..» – выносят мужики приговор молодому хозяину. Такое мнение об Анатолии Николаевиче Демидове бытовало на протяжении всего советского периода и успело пустить глубокие корни – надо же, как «выродились» Демидовы за полторы сотни лет, потомки только и могут, что пускать по ветру состояние, нажитое предками.
Признаем честно, что тратить деньги Анатолий Николаевич умел и любил. А чего стесняться-то при миллионных годовых доходах? Но тратил Анатолий не только на себя, правда, его благотворительная деятельность находится словно бы в тени того, что было сделано другими Демидовыми. А ведь Анатолий Николаевич много сделал на благо общества. И блестяще начал, подав в марте 1830 года императрице Александре Федоровне прошение, в котором говорилось: «Отец мой и брат имели счастье от избытков своих принести в дар отечеству жертвования. И столь драгоценный пример внушает и мне мысль при вступлении в права совершеннолетия учредить в столице заведение, которое могло бы принести существенную пользу и остаться памятником желания моего не отстать от предшественников в делах благотворения и пользы общественной. В этом заведении бедные люди могли бы получать ежедневную работу и заработок, не прибегая к постоянному способу испрашивать подаяние».
На устройство Дома трудолюбия Анатолий пожертвовал пятьсот тысяч рублей и вдобавок ежегодно выплачивал по двенадцать тысяч рублей на текущие расходы. Солидно для семнадцатилетнего отрока, не так ли?
Дом трудолюбия был открыт в 1833 году, и вскоре после этого Анатолий Демидов снова напомнил о себе, подарив Николаю Первому масштабное полотно Карла Брюллова «Последний день Помпеи», которое в наши дни хранится в Государственном Русском музее. Картина обошлась Анатолию в сорок тысяч франков (десять тысяч рублей), но дело того стоило, ведь для заводчика нет ничего дороже благоволения императора – как говорится, «когда солнце греет, то и земля рóдит».
Анатолий Николаевич Демидов родился 17 апреля 1812 года, став последним ребенком Николая Никитича и Елизаветы Александровны Демидовых. В четырехлетнем возрасте Анатолий потерял мать и перешел на попечение отца. Старшего своего сына Николай Никитич пустил по военной стезе (точнее, Павел сам попал на нее волею обстоятельств), а младшего готовил к управлению заводами, на которых Анатолий впервые побывал в девятилетнем возрасте. «В те дни я понял, откуда берет свое начало источник нашего благосостояния, – писал на закате жизни Анатолий Николаевич своему племяннику и наследнику Павлу, – а отец взял с меня слово быть всегда в курсе заводских дел и всеми силами поддерживать их работоспособность. Кажется, тогда я понял, что мое беззаботное детство закончилось навсегда». В 1823 году Анатолий поступил в Инженерную школу в городе Меце, а после окончания двухлетнего курса продолжил обучение в парижской Школе горной промышленности, где, к слову, обучались стипендиаты с уральских демидовских заводов. Здесь юный «принц» сдружился с одним из своих крепостных Фотием Швецовым, будущим управляющим Тагильского металлургического завода и членом Петербургского Императорского минералогического общества. Дружба с крепостным наглядно свидетельствует об отсутствии у Анатолия Демидова такого порока, как чванство.
После смерти отца Анатолий Николаевич помогал старшему брату в управлении заводами. Вместе они составляли весьма гармоничный тандем. Павел по натуре был консерватором и, при всей своей прогрессивности, с недоверием относился к различным новшествам, предпочитая восхищаться ими только после апробации. А Анатолий был восприимчив ко всему новому, он словно жил завтрашним днем, глядел в будущее. Именно Анатолий уговорил брата финансировать черепановский проект по созданию паровых машин, которым предстояло прийти на смену водяным колесам. Если принципом Павла было «лучшее – враг хорошего», то Анатолий делал ставку на лучшее и видел выгоды там, где старший брат их не усматривал. Павел Николаевич, мечтавший найти золото в Восточной Сибири, не сильно обрадовался, когда в 1836 году на Рудянском медном руднике при Выйском заводе нашли малахитовую глыбу массой более двадцати тысяч пудов. А вот Анатолий Николаевич, оценивший находку по достоинству, сразу же приступил к созданию гранильных фабрик по обработке малахита, которые, по сути, представляли собой небольшие мастерские. Фабрики появились в Нижнем Тагиле, Екатеринбурге и обеих столицах. Анатолий Николаевич активно «продвигал» малахит как в России, так и за рубежом. Об успехе, которым увенчались его старания, нам напоминает Малахитовая гостиная Зимнего дворца, отделявшая парадные залы от личных покоев императрицы. Устройством гостиной руководил Александр Брюллов, старший брат живописца Карла Брюллова. «Войдя в этот храм богатства и вкуса, недоумеваешь, чему удивляться: роскоши материалов или роскоши мысли художника Брюллова», – писал литератор Александр Башуцкий. Не мешало бы заодно восхититься и щедростью братьев Демидовых, безвозмездно предоставивших Брюллову десятки пудов ценного материала. Ну а венцом «малахитовой эпопеи» стал фурор, который произвел в 1851 году на Всемирной выставке в Лондоне малахитовый кабинет, изготовленный на петербургской гранильной фабрике. Наградив кабинет медалью, Совет выставки признал его «наиболее достопамятным и необыкновенным явлением в истории промышленности».
«Ради своей выгоды старались Демидовы», – могут сказать некоторые. Да, разумеется, о выгоде своей представители этого славного семейства не забывали, но, одновременно с «продвижением» малахита, Анатолий Николаевич профинансировал совершенно альтруистический научный проект по исследованию природных и сырьевых ресурсов Новороссии, которой в свое время заинтересовался его отец. Речь шла не об изучении мест, прилегавших к демидовским экономиям близ Одессы, а об исследовании Приазовья и Крыма. К участию в экспедиции Анатолий Николаевич привлек более двадцати известных ученых, как отечественных, так и заграничных. Обошлась затея в четыреста пятьдесят тысяч рублей, но деньги явно были потрачены не напрасно – итогом проведенных работ стал четырехтомный отчет, опубликованный сначала на французском языке, а затем – на русском.
Анатолию Николаевичу было суждено стать первым князем в роду Демидовых. Титул ему принесла женитьба на племяннице Наполеона Бонапарта Матильде. Тем, кто сейчас в восхищении закатил глаза и подумал: «Ах! На племяннице самого Наполеона!» – предлагается выдохнуть и ознакомиться с обстоятельствами брака, который для Матильды и ее отца Жерома Бонапарта оказался гораздо более выгодным, нежели для Анатолия Демидова.
Начнем с Жерома Бонапарта. Если его старший брат Наполеон показал себя авантюристом высокого полета, то Жером до такого уровня недотягивал, он был обычным «искателем приключений на свою голову», причем – крайне беспринципным. В 1800 году шестнадцатилетний Жером начинает службу на флоте в звании лейтенанта, но вскоре оказывается в Соединенных Штатах Америки, где женится на дочери богатого балтиморского купца и в течение трех лет живет жизнью мирного обывателя. В 1805 году по требованию старшего брата Жером бросает жену и возвращается во Францию, где продолжает военную службу, но теперь уже на суше. Осенью 1812 года Жером был схвачен казаками генерала Матвея Ивановича Платова, основателя Новочеркасска. Платов было обрадовался тому, что сумел пленить самого Бонапарта, но Бонапарт оказался не тот да вдобавок имел неосторожность тыкать в глаза генералу полученным от старшего брата титулом короля Вестфалии[74]. Недолго думая, Платов приказал «выпороть плетьми короля Ерёму в назидание иным французишкам», после чего Жером был отпущен на свободу… Позор был изрядным, но выпоротый король сумел его пережить. В 1815 году король Людовик XVIII из вернувшейся к власти династии Бурбонов объявил амнистию всем сторонникам Наполеона. Жером Бонапарт присягнул на верность престолу одним из первых и был пожалован за это титулом графа де Монфор и владениями этого славного аристократического семейства. Только вот беда – первая же попытка выхода в свет с новым титулом обернулась для Жерома де Монфора публичным позором – парижская знать объявила бойкот новоиспеченному графу. Жерому с семейством пришлось переехать во Флоренцию, где бомонд был не столь щепетильным. Жил Жером на широкую ногу, как и подобало графу де Монфору, но при этом делам совершенно не уделял внимания и потому скоро прожился. Короче говоря, Матильда была дочерью малодостойного человека, возвысившегося только лишь благодаря покровительству старшего брата, да вдобавок еще и подчистую разорившегося. Король? Ага – король, поротый казацкими плетьми. Одна только слава, что Бонапарт…
Удивительно, что Анатолий Демидов, сын и брат людей, воевавших против наполеоновских солдат, вырос рьяным бонапартистом, мечтавшим о том, чтобы Бонапарты вернули себе власть. Но, как известно, пути Господни неисповедимы… Убеждения поспособствовали сближению Анатолия Николаевича с Жеромом Бонапартом, которому наш герой несколько раз передавал солидные суммы на бонапартистскую реставрацию (нужно ли уточнять, что полученные деньги Жером тратил на свои нужды?). То ли стараниями Жерома, то ли волею случая двадцативосьмилетний Анатолий обратил внимание на двадцатилетнюю Матильду, которая, если верить свидетельствам современников и портретам, была весьма недурна собой. Якобы уже во время третьей встречи с Анатолием Матильда сказала ему: «Друг мой, вам выгоднее будет жениться на мне, нежели потакать финансовым запросам моего отца», но, скорее всего, Анатолия Николаевича сподвигли к браку соображения романтического, а не делового характера.
Счастливый жених за миллион с лишним франков выкупает из заклада драгоценности Матильды, заложенные ее вечно нуждающимся папашей… По этому поводу есть один исторический анекдот. «Надеюсь, что вы хорошо осознаете все риски, связанные с выходом замуж за этого русского мужика», – сказал однажды Матильде ее кузен Луи-Наполеон, будущий император Наполеон Третий. «Этот русский мужик может купить всю Францию! – ответила Матильда. – А вы, Луи, не имеете даже той малости, которая нужна для выкупа моего приданого, заложенного отцом». Суть колкости станет более язвительной, если учесть, что Луи-Наполеон некоторое время считался женихом Матильды.
Анатолий Демидов не ограничился одним лишь выкупом драгоценностей из приданого Матильды, которое за их исключением оценивалось «всего-навсего» в двести девяносто тысяч франков или семьдесят две с половиной тысячи рублей. Он буквально осыпал Бонапартов деньгами, устроил умопомрачительную по роскоши свадьбу, а в марте 1842 года, на втором году своего первого и единственного супружества, составил завещание, которое, вследствие его краткости и содержательности, приведено здесь полностью, за исключением фамилий засвидетельствовавших его лиц.
«Я завещаю моей любимой супруге Матильде Бонапарт всё движимое имущество, которое будет существовать на момент моей смерти, и всю недвижимость, в которой я живу во Франции и в иных местах, так же как и недвижимость, которая мне принадлежит, находящуюся в Российской империи и других странах. Соответственно, я завещаю моей любимой супруге всё моё движимое имущество: бриллианты, украшения, золотые и серебряные вазы, предметы искусства и редкости, табакерки, ценные камни, картины, статуи, ренты и фонды, расположенные в разных городах Европы, или, точнее, активы в виде долей в обществах промышленности и торговли, активные кредиты, разные металлы и прибыль от моей недвижимости. Я также завещаю моей любимой супруге собственность в Сан-Донато, включая все вспомогательные помещения и движимое имущество, которое является неотъемлемой частью Сан-Донато, так же, как и всё недвижимое имущество, которое я приобрёл, так же, как и то, что я могу приобрести в дальнейшем в нескольких разных странах, где бы оно ни было и в чем бы оно ни состояло.
Настоящие распоряжения вступают в силу только в том единственном случае, что на день моей смерти в нашем браке не будет детей. Если же дети будут, то права моей любимой супруги будут определяться в соответствии с положениями нашего брачного договора, который был подписан 29 октября 1840 года, после которого следовал акт дарения, все привилегии и права, которыми я обладаю, перейдут к ней в необходимом объеме.
Во всех случаях, когда в нашем браке появятся дети, к моменту моей кончины моя супруга станет обладательницей свободной от обременения собственности, и я ей делаю завещательный дар без каких бы то ни было дополнительных условий:
1. Украшение из опала и с бриллиантами вокруг него, колье, пару сережек, две подвески и одну булавку для волос.
2. Украшение из сапфира и с бриллиантами, в комплект входят гребень, диадема, колье, пара серёжек и булавка для волос.
3. Украшение из изумрудов и с бриллиантами, в комплект входят гребень, диадема, колье, пара сережек, булавка для волос и брошь с красивым изумрудом, окруженным бриллиантами.
4. Украшение из кристаллов топаза и с бриллиантами, в комплект входят гребень, диадема, колье, пара сережек и две булавки для волос. Данные предметы, их характеристика, внешний вид представлены в пункте 5 нашего брачного договора.
5. Крест Командора Иерусалимского ордена, украшенный бриллиантами и маленькой розой, был помещен отдельно, а ранее хранился вместе с жемчужными украшениями, которые я передал Принцессе в соответствии с пунктом 6 нашего брачного договора.
6. Знак отличия имени Святого Джозепа Тосканского с бриллиантами.
7. Крест из Зальцбурга с бриллиантами.
Анатолий, сын Николая Демидова, служащего канцелярии его Превосходительства Императора».
Что же касается княжеского титула, данного по названию флорентийской демидовской виллы Сан-Донато, то его Анатолий Николаевич получил, точнее – купил за пожертвования, перед бракосочетанием у тосканского великого герцога Леопольда Второго. Будучи представительницей королевского дома (пусть и «липового»), Матильда Бонапарт имела статус принцессы, который утратила бы при выходе замуж за нетитулованного кандидата, так что жениху пришлось обзавестись титулом.
Сознательно или бессознательно, Анатолий Николаевич своим браком скопировал отцовский, правда, его расставание с Матильдой вышло не в пример громким. Идиллия продолжалась недолго – очень скоро у Матильды появились любовники, а Анатолий в ответ возобновил отношения со своей давней пассией Валентиной де Сен-Алдегонд, бывшей замужем за Александром Эдмоном де Талейран-Перигором, герцогом де Дино… Впрочем, согласно альтернативной версии, Анатолий Николаевич первым ступил на стезю супружеской неверности, возобновив отношения с Валентино, а Матильда наставила ему рога в отместку за это. Но, так или иначе, корабль семейного счастья дал трещину и после ряда громких скандалов затонул, подарив миру историю о свирепом русском moujik, вознамерившемся запороть насмерть свою ветреную жену-принцессу. Такая уж схожая выпала Жерому и Матильде планида – быть поротыми… Впрочем, не исключено, что молва сильно приукрасила реальность.
Канва такова. В апреле 1846 года, во время празднования своих именин, Анатолий Николаевич начал проявлять на публике чрезмерное внимание к своей обожаемой Валентине. Матильда вспылила и наговорила своей сопернице колкостей, за что получила от мужа две оплеухи (прилюдно, все было прилюдно). «Ты – презренный рогоносец, и все это знают!» – выкрикнула Матильда в лицо мужу. Окончательно выйдя из себя, Анатолий Николаевич уволок супругу в спальню, где привязал к кровати и от души «поучил уму-разуму» плетью… Были бы у Матильды косы, так он ее и за них, небось, бы оттаскал.
Что можно сказать по поводу этой расправы? В данные на публике пощечины верится легко, а вот в порку – как-то не очень. Об Анатолии Демидове современники оставили множество свидетельств, но никто не упоминает о его жестокости, а ведь это качество скрывать очень трудно, оно пытается проявиться при каждом удобном моменте. Опять же, наказуемая плетью Матильда должна была громко вопить, и слуги, а также гости вряд ли могли бы проигнорировать этот шум. Можно, конечно, и рот жертвы платком заткнуть, но все равно порка совершенно не укладывается в известный нам образ Анатолия Демидова (а вот в отношении его прадеда Акинфия такому спокойно можно поверить).
Далее события развивались следующим образом. Супруги расстались, по одной из версий Матильда в страхе бежала от мужа вместе со своим cher ami[75] графом Альфредом Эмильеном Ньёверкерке. С собой практичная дама прихватила драгоценности из приданого, выкупленные Анатолием Николаевичем и считавшиеся его собственностью.
Мать Матильды, принцесса Вюртембергская Екатерина, по отцу приходилась племянницей императрице Марии Федоровне, матери Александра Первого и Николая Первого. Соответственно, Матильда была двоюродной племянницей Николая, у которого Анатолий Демидов, несмотря на свои пожертвования и дары, вызывал недовольство – мало того что живет за границей и там спускает свои деньги, так еще и в князи тосканские вылез… Покровительство Николая Первого стало одним из факторов, помешавшим Анатолию Николаевичу оставить неверную супругу «при пиковом интересе», то есть – ни с чем. Другим обстоятельством, сыгравшим на руку Матильде, стала ее дружба с Авророй Карловной Демидовой-Карамзиной и участие, которое она проявляла по отношению к маленькому Павлу Павловичу, единственному (и весьма любимому) племяннику Анатолия Николаевича. В результате вместо пикового интереса Матильде выпал червовый [76]– она получила от осчастливленного рогами мужа пожизненное годовое содержание в размере двухсот тысяч франков, что было эквивалентно пятидесяти тысячам рублей серебром. Этого было достаточно для того, чтобы жить, не отказывая себе ни в чем привычном. Правда, прихваченные при бегстве от мужа драгоценности пришлось вернуть законному владельцу, но спустя несколько лет Анатолий Николаевич снова подарил их Матильде. Вновь обретенные драгоценности были проданы, и половину от вырученной суммы Матильда передала Павлу Павловичу Демидову, которого продолжала считать своим племянником, несмотря на разрыв с его дядей.
О чувствах, пришедших на смену любви, мы можем судить хотя бы по объяснениям, данным Анатолием Демидовым Николаю Первому: «Сия девица оказалась лгуньей и воровкой… была блудлива, в срамных утехах принимала мужчин и женщин, а также удовольствия имела от прочих престранных и богопротивных занятий, описать которые я не имею возможности ввиду своего воспитания…» Ого! Тем не менее, сталкиваясь в обществе друг с другом после разрыва, Анатолий с Матильдой «блюли политес» – с улыбками перебрасывались парой-тройкой дежурных фраз и расходились. А о том, насколько хваткой особой была Матильда, дают представление обстоятельства ее обращения за защитой имущественных интересов к Николаю. Царственный кузен вполне мог отмахнуться от Матильды – мало ли других дел! – поэтому, страховки ради, она известила о своем бедственном положении начальника Третьего отделения императорской канцелярии графа Алексея Федоровича Орлова, приходившегося племянником екатерининскому фавориту Алексею Григорьевичу Орлову-Чесменскому. Если вынести сор из избы, то обратно его уже не занести – на это и рассчитывала Матильда.
Развода как такового не было, речь шла о разрыве, после которого каждый из супругов был волен жить своей жизнью, но Матильда сохраняла определенные права на имущество своего мужа. Те, кому «презренные цифры» неинтересны, могут сразу же перейти к следующему абзацу, а остальным автор будет иметь честь сообщить следующее. Изначально Матильде было предложено на выбор два варианта. Первый: взамен того, что следовало ей по закону после смерти мужа «из заводского и всего недвижимого родового имущества в России», она могла получить миллион двести пятьдесят тысяч рублей серебром, а также все движимое и недвижимое имущество, которое находилось в личном владении Анатолия Демидова. Заодно Матильде полностью возвращалось приданое. Такая щедрость объяснялась надеждой Анатолия Николаевича на то, что супружескую жизнь удастся вернуть в прежнюю колею, или же он готов был простить Матильде все в обмен на наследников… Тем не менее Матильда выбрала второй вариант, вариант окончательного разрыва, по которому ей причиталось ежегодное содержание в двести тысяч франков. К слову будь сказано, пятую часть этой суммы должен был получать Жером Бонапарт, пользовавшийся щедротами своего зятя до конца жизни, наступившего в 1870 году. Но при этом, как следует из записи, составленной в июле 1847 года, Матильда оставляла за собой право после смерти мужа «или довольствоваться получением от наследников определенных на содержание пятидесяти тысяч рублей серебром, или же отказаться от сего содержания и взамен оного потребовать выдела указной вдовьей части». Но до выдела дело так и не дошло – проще было получать «падавшие с неба» деньги, чем отягощаться управлением имуществом. Заметим, что Матильда не ошиблась с выбором – она скончалась в начале 1904 года, в возрасте восьмидесяти трех лет, получив пятьдесят шесть пенсионных выплат, которые в целом составили два миллиона восемьсот тысяч рублей, и это с учетом того, что во второй половине XIX века заводские дела шли все хуже и хуже, а в начале ХХ века от былого демидовского могущества уже мало что оставалось.
Покинув навсегда Флоренцию, Матильда купила дом в центральной части Парижа на улице Кюрсель и жила там со своим любимым Эмильеном. Открытый ею литературный салон пользовался большой популярностью – при всех своих недостатках она была умной, хорошо образованной женщиной и имела вкус ко всему, начиная с жизни и заканчивая искусством. С приходом к власти в 1848 году ее кузена Луи-Наполеона, который сначала был президентом, а потом стал императором, влияние Матильды резко возросло, но основой ее благосостояния продолжало оставаться содержание, выплачиваемое сперва бывшим мужем, а после – его наследниками.
Неудачная женитьба начисто отбила у Анатолия Николаевича охоту к семейной жизни. Об этом можно судить хотя бы по тому, что вскоре после разрыва с Матильдой он составил новое завещание в пользу племянника, в котором не содержалось никаких оговорок в стиле «если у меня появятся дети». Таким образом, основное демидовское состояние[77], разделенное после смерти Николая Никитича Демидова, снова соединилось в руках его единственного внука, второго князя Сан Донато.
Скажем честно – звание камергера, пожалованное Анатолию Николаевичу в 1855 году недавно взошедшим на престол императором Александром Вторым, было гораздо почетнее титула, полученного от тосканского герцога, который Анатолий Николаевич в России использовать не мог. Николай Первый отказался признавать новоиспеченного князя в пределах своей империи. «Хочет быть князем? Пусть им и остается, но только там, – сказал однажды император. – Мне и своих князей хватает».
То, что происходило в Западной Европе, нашло отражение на Урале. В 1843 году на окраине Нижнего Тагила появилось «Матильдино предместье» – по распоряжению Анатолия Николаевича его управляющие нашли «живописное местечко близ завода и непременно у воды, для постройки жилого дома для жены и, случись такое, будущих детей». Невозможно представить, чтобы блистательная Матильда могла жить здесь с детьми (скорее уж можно вообразить Анатолия Николаевича, одетого в шотландский килт), но хотя бы раз ей было бы прилично посетить источник семейного благосостояния. Ну а сыновьям, если таковые появились бы на свет, предстояло более близкое знакомство с заводами, так что дом в живописном местечке был бы весьма кстати. Ну и вообще – пора, наконец, обзаводиться собственной резиденцией на заводах…
Увы, не сложилось. После разрыва с женой Анатолий Николаевич велел на заводах имя Матильды более не вспоминать, а участок отдал своему другу детства Фотию Ильичу Швецову, который к тому времени дорос до управляющего технической частью демидовских заводов, иначе говоря – до главного инженера. «Место сие будет весьма удобным для твоих, Фотий Ильич, пароходных изысканий… – писал Демидов Швецову, руководившему разработкой паровых двигателей. – Стройся, да живи. И мне будет удобнее заехать к тебе сюда, нежели на твой рудник, в грязь и бездорожье».
«Бог сохраняет всё; особенно – слова…»[78], – сказал поэт. Народная молва сохранила имя Матильды Бонапарт и, более того, наградила ее дачей, которую на самом деле построил для себя Фотий Швецов. Особо продвинутые экскурсоводы, показывая своим слушателям это недавно восстановленное здание, рассказывают о том, как любила бывать здесь Матильда… Так и предстает перед глазами картина вечерней прогулки супругов вдоль берега Тагильского пруда. Она – в модном платье и с кружевным зонтиком в руках, а он – в сюртуке и клетчатом килте… Нет, что ни говорите, а с килтом Евгений Федоров придумал замечательно!
При всем хорошем отношении Анатолия Николаевича к невестке и племяннику установленная над Павлом Павловичем опека доставляла ему изрядные неудобства, поскольку опекуны, действовавшие исключительно в интересах своего подопечного, затрудняли управление имуществом, находившимся в общем владении. В 1842 году Анатолий Николаевич обратился к министру финансов графу Егору Францевичу Канкрину с просьбой раздела. «Влияние опеки по свойству заводского действия, простирается и на мою половину… – писал Анатолий, – что нахожу я для себя весьма стеснительным». Он был согласен на любой вариант дележа – натуральный или с выплатой компенсации. В разделе было отказано на том основании, что это не пойдет на пользу ни самим заводам, ни их владельцам, ни казне. Надо признать, что отказ был обоснованным – раздел заводов, объединенных в единый производственный организм, неблагоприятным образом отразился бы на всем бизнесе. В свою очередь опекуны упрекали владельцев в отсутствии единомыслия и единого центра по управлению заводами, что тоже было справедливо. С течением времени изменились не только обстоятельства, но и взгляды. Первые Демидовы жили ради своих заводов, а их потомки жили за счет своих заводов, улавливаете разницу?
Кое-кто из исследователей пытается объяснить упадок демидовских заводов сложными экономическими обстоятельствами, возрастающей конкуренцией и прочими соображениями подобного рода. Но давайте сразу уточним, что конкуренция возрастала на фоне перманентно увеличивающейся потребности в железе, меди и других металлах. Демидовское дело имело стабильные и широкие перспективы. Кроме того, добыча железа или любых других полезных ископаемых определяется доступом к месторождениям. Грубо говоря, если ты владеешь рудниками, то всегда будешь «на коне», то есть при деле. Ну и последнее, из серии «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Принадлежавший Демидовым Нижнетагильский железоделательный завод был не только самым крупным предприятием подобного рода в Европе, но и экспортером-монополистом, продукция которого пользовалась стабильным спросом за рубежом. Завод был не просто успешным предприятием, он, если можно так выразиться, был обречен на успех. Развитие Нижнетагильского завода продолжалось и после того, как Демидовы утратили контроль над ним. Что этот завод представляет собой сегодня, можно увидеть, если посетить Нижний Тагил. На то, чтобы обойти пешком завод по периметру, если вдруг возникнет такое желание, придется потратить не менее пяти часов…
В середине XIX века уральские заводы работали во всю мощь, исправно приносили прибыль, и казалось, что так будет всегда. Из переписки, которую Анатолий Демидов вел с заводами в то время, видно, что его преимущественно интересовало улучшение условий труда и жизни рабочих. «Желание и намерение мое побывать в Сибири, столько раз составленное и несостоявшееся по независящим от моей воли причинам, снова пробудилось во мне и исполнится, надеюсь, в скором времени, если Господу угодно будет… – писал Анатолий Николаевич в 1848 году управляющему заводами Дмитрию Васильевичу Белову. – Я уверен, что это путешествие будет сопровождено всеми благодетельными улучшениями, которых дети вправе ожидать от отца, ибо скажите и повторите нижнетагильским жителям, что я был и остаюсь для них заботливым отцом». Забота о людях – дело похвальное и нужное, но о деле тоже нужно постоянно заботиться. С одной стороны, опека, установленная над племянником-совладельцем, осложняла управление заводами, а с другой стороны, Анатолий Николаевич расслабился, начал, образно говоря, почивать на лаврах. Что же касается Авроры Карловны, то она в заводском деле практически не разбиралась, шла на поводу у управленцев, и всю свою энергию направляла на благотворительные цели. Второй муж Авроры Карловны Андрей Николаевич Карамзин, помогавший ей в управлении заводами, по образованию был правоведом. «Железное дело» Карамзин осваивал в силу необходимости и, при всех своих стараниях, не разбирался в нем так, как разбирался Анатолий Николаевич Демидов, получивший профильное образование и много перенявший у отца и старшего брата. Про опекунов, назначаемых Павлу Павловичу, вообще сказать нечего – они следили только за бухгалтерией, за тем, чтобы имущество их подопечного не расхищалось и не присваивалось. Да и вообще, при всем желании и при всем старании, о чужом имуществе человек никогда не станет заботиться так, как о собственном. «Своя рубашка ближе к телу» – это одна из мудрейших русских пословиц, ну а к месту можно вспомнить еще одну: «У семи нянек дитя без глаза». Выше было сказано о том, что со смертью Акинфия Никитича звезда династии Демидовых начала постепенно закатываться. Так оно и было – Николай Никитич при всех своих успехах не мог сравниться по могуществу и потенциалу с дедом. А Павел Павлович, несмотря на то что в его руках воссоединилось дело, не мог сравниться с Николаем Никитичем. Демидовы постепенно мельчали…
Прежде чем завершать рассказ о Анатолии Демидове, нужно упомянуть еще об одном важном и немалом демидовском пожертвовании. В 1834 году в Петербурге открылась первая в империи больница для «маленьких детей, подвергшихся различным прилипчивым и другим болезням, их возрасту свойственным». Павел и Анатолий Демидовы сделали самый крупный вклад на приобретение домов для больницы – двести тысяч рублей ассигнациями (что в пересчете на серебро составляло свыше пятидесяти тысяч). К двадцатипятилетию со дня основания больница была названа Николаевской в память Николая Первого, который, скажем честно, не имел к ней никакого отношения – инициаторами создания детской больницы выступали сенатор граф Александр Иванович Апраксин и лейб-медик[79] Николай Федорович Арендт, тот самый, что наблюдал Пушкина после роковой дуэли с Дантесом.
Анатолий Демидов скончался в Париже 16 апреля 1870 года в возрасте пятидесяти восьми лет. Насколько можно судить, причиной его смерти стало воспаление легких. Согласно собственному волеизъявлению, Анатолий Николаевич был похоронен рядом с матерью на самом крупном и самом известном парижском кладбище Пер-Лашез, так появилась еще одна демидовская усыпальница. «Похороны одного из самых богатых людей Европы прошли весьма скромно, в атмосфере общей скорби и печали, – вспоминал князь Владимир Мещерский. – Тело Анатолия Николаевича поместили в склеп, раздали по старой русской традиции денег нищим и попрошайкам и в молчании, без лишних слез, отправились в дом его бывшей жены на поминальный обед».