На протяжении всей своей истории человечество борется с таким нехорошим явлением, как взяточничество, и всячески его осуждает. «Не извращай закона, не смотри на лица и не бери даров, ибо дары ослепляют глаза мудрых и превращают дело правых»[59], – сказано в Ветхом Завете. А в Новом Завете рассказывается о некоем волхве Симоне, который предлагал апостолам взятку за дар Святого Духа, «но Петр сказал ему: серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги»[60].

Однако «воз и ныне там», как говаривал дедушка Крылов. Несмотря ни на что, люди продолжают давать и брать взятки… А вот Павел, сын Николая Никитича Демидова, в бытность свою курским губернатором сумел искоренить взяточничество среди своих подчиненных, причем для этого ему не понадобилось заменять старых чиновников на новых… Как удалось такое? Читайте дальше и узнаете!

Павел Николаевич Демидов родился 6 августа 1798 года в Санкт-Петербурге. В 1800 году, после смерти старшей сестры Александры и младшего брата Николая, Павел стал единственным ребенком Николая Никитича и Елизаветы Александровны Демидовых и оставался таковым до появления на свет в 1812 году брата Анатолия.

Елизавета Александровна, преклонявшаяся перед всем французским, уговорила мужа устроить Павла в парижский Императорский лицей. Эти лицеи, создаваемые по указу Наполеона Бонапарта с 1802 года, были шестилетними учебными заведениями закрытого типа, в которых делался упор на латынь и математику, а естественные науки там начали преподавать лишь с 1821 года. Долго Павел в лицее не проучился – напряженная политическая обстановка вынудила Демидовых вернуться в Россию.

Классическая модель «ребенок в богатом семействе» подразумевает теплые отношения ребенка с матерью и определенную дистанцию в отношениях с вечно занятым делами отцом, однако в семье Демидовых отношения сложились противоположным образом. При всей своей занятости Николай Никитич не забывал о сыне, в то время как Елизавету Александровну интересовала лишь светская жизнь. Практически открытое сожительство Елизаветы Александровны с Ираклием Полиньяком окончательно оттолкнуло сына от матери… Но недаром же принято считать, что дочери бессознательно стремятся выбирать мужей, похожих на их отцов, а сыновья выбирают жен, похожих на матерей. В свое время Павел Николаевич женится на светской львице баронессе Авроре Шернваль, воспетой поэтом Евгением Баратынским (Елизавете Александровне никто из известных поэтов стихов не посвящал):

Совместная служба в Первом егерском полку, куда Павел был зачислен юнкером, способствовала еще более тесному сближению отца и сына. Вместе с отцом Павел участвовал в Бородинской битве. За отличие он был произведен в прапорщики и переведен в Перновский гренадерский полк.

Есть мнение, что Павел Демидов мог стать прототипом толстовского Пети Ростова. Впрочем, в прототипы Пети записывают всех юных офицеров, сражавшихся при Бородине. Но как знать? Хотя, если уж вдуматься, то у Павла Николаевича можно обнаружить гораздо больше общего с другим персонажем «Войны и мира» – Пьером Безуховым. Внешним сходством – высокий рост, полнота, очки – дело не ограничивалось. Подобно Пьеру, в детстве Павел Николаевич жил и воспитывался за границей, подобно Пьеру, он унаследовал после смерти отца солидное состояние и, подобно Пьеру, был женат на светской красавице, в которой очень скоро разочаровался… Ну а толстовская характеристика Пьера: «Он любил хорошо пообедать и выпить и, хотя и считал это безнравственным и унизительным, не мог воздержаться от увеселений холостых обществ, в которых он участвовал», – полностью подходит к Павлу Николаевичу, которому не было чуждо ничто человеческое. Правда, второго, счастливого брака у Павла Николаевича не было, не дожил…

По свидетельствам современников, Павел Демидов отличался служебным рвением, несмотря на то что служил исключительно ради чести – офицерское жалованье не могло сравниться с ежемесячным содержанием в три тысячи рублей, которое назначил ему отец. На военной службе Павел Николаевич пребывал до декабря 1826 года, до тех пор, пока, по настоянию отца, ему не пришлось подать в отставку в звании ротмистра[61]. Здоровье Николая Никитича к тому времени окончательно разладилось, он чувствовал, что близится конец, и торопился посвятить старшего сына в курс заводских дел. От военной службы Павел Николаевич был уволен с формулировкой «для определения к статским делам» с гражданским чином коллежского советника, соответствовавшим армейскому полковнику. Этот чин был на ступень выше гвардейского ротмистра, но повышение в чине при выходе в отставку было отечественной традицией.

Вообще-то Николай Никитич поощрял сына к продолжению военной службы. «При этом запрещаю тебе без моего позволения отнюдь выходить из военной службы – это одна кариера, где дворянину должно служить», – говорилось в одном из его писем Павлу. Но заводы, составлявшие основу семейного благосостояния, были гораздо важнее карьеры и чинов, так что Павлу Николаевичу пришлось снять кавалергардский мундир ради прохождения курса управления заводами под руководством отца. Николай Никитич начал приобщать Павла к решению заводских проблем еще в то время, пока тот служил в гвардии, давая ему отдельные поручения, среди которых на первом месте стояло наблюдение за деятельностью московской конторы. Полученная основа позволила Павлу за год с небольшим полностью войти в курс дела, усвоить все, что было необходимо для рационального управления заводами и прочим демидовским имуществом. Помимо этого на плечи Павла Николаевича легли заботы о младшем брате Анатолии.

Надо признать, что с ролью хозяина Павел Демидов справлялся весьма успешно. Если что и можно поставить ему в вину, так это чрезмерное доверие к людям. Так, например, выделив крепостным изобретателям Черепановым на «пароходную[62] затею» свыше десяти тысяч рублей, Павел не стал проверять расчеты, представленные ему управляющим заводами Александром Любимовым: «…раз сия паровая машина пошла, то учинять сыск представляется нам пустым». А брату Анатолию по этому же поводу было сказано, что «на нужное дело деньги всегда найдутся». При наличии жесткого, хорошо организованного управления заводами на местах владелец мог иногда позволять себе подобное «прекраснодушное легкомыслие» без ущерба для дела.

При Павле Николаевиче на демидовских заводах начали выплачивать пенсии, правда, только служащим, но все равно по тем временам это новшество было крайне прогрессивным. Уволенные по старости до конца дней своих получали половину былого оклада и могли существовать более-менее достойным образом без сторонней помощи. Попутно Павел Николаевич завел пособия, выплачиваемые увечным и немощным служителям и мастеровым, а также семьям жертв несчастных случаев. На эти цели ежегодно выделялось десять тысяч рублей. Половина этой суммы шла из конторских средств, а другая половина – из хозяйских доходов. Подобная политика давала демидовским работникам уверенность в завтрашнем дне, что было очень ценно. Разумеется, не стоит идеализировать заводскую обстановку – наряду с хорошим, там и плохого хватало, но в целом демидовским работникам жилось лучше прочих.

В 1829 году Павел Николаевич пожертвовал пятьсот (!) тысяч рублей в помощь тем, чьи мужья и отцы погибли во время русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Николай Первый вознаградил благодетеля камергерским званием[63]. Изначально ежегодный процент с пятисот тысяч составлял двадцать пять тысяч рублей, но вскоре процентные ставки снизились с пяти процентов до четырех, и тогда Павел Николаевич увеличил внесенный капитал до шестисот двадцати пяти тысяч, чтобы вдовы и сироты продолжали бы получать вспомоществование в прежнем размере. Этот благотворительный акт был не первым в биографии нашего героя, первым стало открытие в 1820 году сельского приходского училища в отцовском имении, которое находилось в Касимовском уезде Рязанской губернии.

В октябре 1830 года Павел Николаевич делает пожертвование для учреждения в Императорской академии наук премий, целью которых было содействие «преуспеянию наук, словесности и промышленности в своем Отечестве». Демидов обязался ежегодно вносить «в счет Министерства народного просвещения сумму в двадцать тысяч рублей ассигнациями[64] для вознаграждения оной пяти тысячами рублей каждого, кто в течение года обогатит российскую словесность каковым либо новым сочинением… Таковыми же суммами награждать за подобные сочинения в особенности по части медицины, хирургии и изящности». Годом позже к двадцати тысячам добавилось еще пять «на издание увенчанных Академиею рукописных творений». Согласно воле Павла Николаевича эти премии, называемые Демидовскими, присуждались на протяжении всей его жизни и еще в течение двадцати пяти лет после его смерти. Всего же за тридцать четыре года существования премии ею было отмечено двести семьдесят пять произведений различной направленности, начиная с «Розыскания о финансах древней России» Юлия фон Гагемейстера и заканчивая «Китайской грамматикой» Иакинфа (Бичурина).

Составленное Павлом Николаевичем положение о порядке награждения премиями исключало из числа соискателей авторов художественных произведений, получавших гонорар за публикацию. В 1836 году, незадолго до отъезда за границу, Павел Николаевич смотрел на сцене гоголевского «Ревизора» и впечатлился настолько, что обратился в Петербургскую Академию с предложением присудить гоголевской пьесе Демидовскую премию, но получил отказ со ссылкой на правило, установленное им же самим.

За учреждение премий Павел Демидов был избран почетным членом Петербургской Императорской и Российской Академий наук, Вольного экономического общества, а также почетным членом Московского и Харьковского университетов. От императора Николая Демидов получил Владимира третьей степени и выражение особого благоволения. Вскоре после того Павел Николаевич был повышен в чине до статского советника и назначен на должность курского губернатора, которую он занимал с 1831 по 1834 год.

Вступление в должность совпало с эпидемией холеры. Павел Николаевич за свой счет построил четыре лазарета, а после того, как холера отступила, принялся за благоустройство Курска и наведение порядка в управлении губернией. Наиболее видным свершением нового губернатора стало благоустройство общественного Лазаретного сада, который, по свидетельству современников, «запущенностью своею более напоминал дикий лес». Разумеется, благоустройство пришлось оплачивать из своего кармана, но на хорошие дела денег было не жалко. Приведя сад в должное состояние, Павел Николаевич сделал вход в него бесплатным и общедоступным. Забота о малоимущих не ограничилась возможностью свободного посещения городского сада – губернатор сделал двадцатитысячный вклад, проценты с которого ежегодно должны были раздаваться неимущим. Были и другие добрые дела, но, как это часто бывает, вместо благодарностей в столицу посыпались жалобы на нового губернатора, которого обвиняли в различных злоупотреблениях, – далеко не всем Павел Николаевич пришелся по душе.

Более всего прочего местным дворянам не понравилась принципиальность, проявленная новым губернатором при расследовании обстоятельств смерти крепостной девушки Жмыревой, забитой насмерть помещиками Льговского уезда Луниными. Лунины подкупили уездного врача Лейдлова, который проводил освидетельствование тела. Причиной смерти была указана холера. Павел Николаевич добился увольнения Лейдлова от службы с последующим шестимесячным арестом. Местное дворянство, во главе со своим предводителем Ильей Александровичем Григорьевым, пыталось смягчить участь Лейдлова, который, с точки зрения большинства помещиков, ничего предосудительного не совершил. Но губернатор твердо стоял на своем. «При всем моем желании делать всё приятное для дворянства здешней губернии я, к сожалению, не нахожу возможным предпринять ходатайство о бывшем льговском уездном медике Лейдлове, – писал Демидов Григорьеву, – ибо произведенное им свидетельство мертвому телу крестьянской девушки Жмыревой, давшее случай сокрыть настоящую причину смерти ея, от побоев происшедшую, есть такое преступление, которое отнюдь не может быть оправдываемо никакими другими хорошими качествами».

В столице у Павла Николаевича тоже имелись недоброжелатели, осуждавшие «непродуманное» решение императора. В частности, николаевский фаворит граф Александр Христофорович Бенкендорф, занимавший должности шефа Отдельного корпуса жандармов и начальника Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии (политической полиции), писал в своих мемуарах: «Мы направились в Курск… В этой губернии уже несколько лет было плохо с управлением. Последний губернатор богач Демидов тратил, сколько мог из своих средств на нужды управления, но он не имел способностей заставить себе подчиняться и прекратить произвол и злоупотребления. Преемником его был господин Муравьев[65], человек деятельный и суровый, но его ненавидели за жестокое обращение и поспешность, с которой он пытался восстановить порядок. Дела в губернии пошли лучше, но нигде не были довольны его управлением».

В 1832 году для расследования жалоб в Курск прибыла столичная комиссия, которая усердно рыла-копала, но ничего серьезного накопать не смогла, и жалобы были признаны несостоятельными. Помимо прочего, комиссия отметила такой удивительный факт, как полное отсутствие мздоимства среди губернских чиновников. Оказалось, что губернатор ежемесячно выплачивал подчиненным из своего кармана премии, превышавшие то, что они могли заработать на взятках. К этому «прянику» в роли «кнута» прилагалось обещание суровых кар за малейшую провинность. Разумеется, при подобных раскладах чиновникам выгоднее было не пачкать рук. Правда, при преемниках Павла Николаевича все вернулось на круги своя, так что примененный им метод не следует считать «панацеей от коррупции».

Прогрессирующий ревматизм вынудил Павла Николаевича подать весной 1834 года в отставку. За усердие по службе он был награжден орденом Святого Станислава первой степени.

Куряне, привыкшие рассчитывать на демидовскую щедрость, изрядно докучали Павлу Николаевичу и в Петербурге. Надо сказать, что наш герой проявлял щедрость не только в больших делах, но и в повседневности. Так, например, во время своих вечерних прогулок по Курску он мог подать нищему трехрублевую платиновую монету[66]. Обилие просителей из Курска довело Павла Николаевича до того, что он распорядился вывесить на дверях своего особняка объявление: «Для курян меня дома нет!» Но не спешите думать, что после отставки Павла Николаевича обуяла жадность – он просто считал свои обязательства по отношению к ним полностью выполненными. Что же касается благотворительности, то вскоре после выхода в отставку Павел Николаевич жертвует сто тысяч рублей на строительство Николаевской детской больницы в Петербурге, а в 1834 году передает императрице Александре Федоровне «для использования на нужды общества» свою московскую загородную усадьбу Студенец стоимостью четыреста тысяч рублей. Здесь была открыта «с целью подготовки опытных садовников» школа садоводства, просуществовавшая до 1917 года (ныне на этом месте находится московский парк «Красная Пресня»). В том же 1834 году Павел Николаевич был пожалован в должность егермейстера высочайшего двора, налагавшую обязанность присутствия на придворных церемониях, но во всем остальном совершенно необременительную.

Возраст близился к сорока годам, и в обществе Павла Николаевича привыкли считать убежденным холостяком, но корни его одиночества крылись не в убеждениях, а в поисках идеала, который никак не удавалось найти… Впрочем, в молодости с Павлом Николаевичем, как было принято выражаться в то время, «вышел казус» – в 1820 году он хотел жениться на некоей Аннет Боден, отец которой был торговым партнером Демидовых в Лионе. И женился бы, но этому воспротивился Николай Никитич, которого не тронули ни мольбы сына, ни то, что младенца, рожденного Аннет, назвали в его честь Николаем. Бытует мнение, будто незаконнорожденный сын был усыновлен графом Ипполитом д’Эспеншалем, но достоверно известно лишь то, что Павел Николаевич вел с графом переговоры об этом. А по сохранившемуся до наших дней решению гражданского суда первой инстанции Департамента побережья Сены в Париже от 16 мая 1843 года за номером 32 о запрещении Николаю Дубовейеру, внебрачному сыну Павла Николаевича Демидова и Анны Боден, именовать себя Демидовым, можно судить, что усыновление не состоялось, иначе бы Николай был бы д’Эспеншалем, а не Дубовейером. По завещанию, составленному Павлом Николаевичем в 1835 году, Николаю причитался «капитал, могущий выручиться из продажи количества трехсот тринадцати тысяч пудов полосного железа Нижнетагильских заводов». Половину процентов с этого капитала должна была получать «французскоподданная госпожа Аннета Боден», официально значившаяся воспитательницей своего сына. Оцените предусмотрительность Павла Николаевича – он собирался жить долго, и потому указал капитал в железе, которое с течением времени росло в цене. Примечательно, что Павел Николаевич именовал в документах сына «воспитанник мой Николай Павлов сын Демидов», то есть не отказывал ему в праве носить родовую фамилию. Но недаром же говорится, что «жена за мужем и перерешит, и переделает». Законная супруга Павла Николаевича Аврора Карловна не желала, чтобы у ее сына Павла Павловича был старший брат, да и отдавать бастарду «капитал, могущий выручиться из продажи количества трехсот тринадцати тысяч пудов полосного железа», тоже не собиралась, несмотря на то что, в сравнении с мужниным наследством, этот капитал был что капля в море.

Громом среди ясного неба прозвучало весной 1836 года известие о том, что «заядлый холостяк Демидов» попросил руки первой красавицы Петербурга Авроры Шернваль, фрейлины императрицы Александры Федоровны. Отец Авроры, барон Карл Юхан Шернваль, происходивший из знатного шведского рода, в 1808 году попал в русский плен и вскоре решил перейти на русскую службу, где получил должность выборгского губернатора. У Авроры было много общего с матерью Павла Николаевича, разве что пиетета к французам она не испытывала.

По поводу грядущей женитьбы Павла Демидова известный сплетник граф Михаил Дмитриевич Бутурлин распустил слух о том, что Аврора Карловна должна залечить душевную рану, нанесенную Павлу Николаевичу дочерью короля Обеих Сицилий[67] Франциска Первого Каролиной, тоже известной в то время красавицей. Якобы принцесса Каролина не пожелала связывать свою жизнь с «тульским мужиком», вот и приходится отвергнутому возлюбленному искать утешения в объятиях Авроры. На самом же деле Павла Демидова связывали с Каролиной Неаполитанской исключительно деловые отношения – он приобрел у нее бриллиант «Санси»[68] весом в пятьдесят пять с лишним каратов, который был вставлен в жемчужное ожерелье, подаренное Авроре Карловне. Тем не менее вымысел Бутурлина пользовался широкой популярностью. Дамы жалели «несчастного Поля», а мужчины ему завидовали – меняет, бонвиван этакий, красавиц, словно перчатки.

Бракосочетание состоялось в Гельсингфорсе (Хельсинки) 9 ноября 1836 года. «Двора Его императорского Величества состоящий в должности Егермейстера Г. Действительный Статский Советник и кавалер Павел Николаевич Демидов, холостый с дочерью умершаго Выборгского ландлевдинга[69] Карла Шернваля, Двора Ея императорского Величества фрейлиною девицею Авророю Шернваль, с разрешения их императорских величеств, сочетались законным браком», – говорилось в официальном свидетельстве о браке.

Известно, что Аврора Карловна вышла за Павла Николаевича не по любви, а по принуждению – она дважды отказывала ему, но он сумел настоять на своем при помощи императрицы, которой фрейлина не смогла отказать. Павел Николаевич явно уповал на древний постулат «стерпится – слюбится», но как-то не слюбилось. Тем не менее в октябре 1839 года Аврора Карловна родила мужу сына Павла, единственного наследника. Пожалуй, самую яркую оценку этому браку дал камер-юнкер Владимир Алексеевич Муханов, брат которого Александр в 1834 году собирался жениться на Авроре Карловне, но умер от воспаления легких в день назначенного бракосочетания: «Эта женщина совершенство, она, кажется, обладает всем для счастья: умна, добра, чиста сердцем, красива, богата. Дай Бог ей со всеми этими преимуществами найти человека достойного ее и который сделал бы ее счастливой; она этого вполне заслуживает, и я надеюсь, что, за все выстраданное ею [в браке с Демидовым], судьба не замедлит вознаградить ее».

Александр Муханов умер в день свадьбы. Павел Демидов пробыл мужем Авроры Карловны менее четырех лет. Второй ее муж, Андрей Карамзин, старший сын историка и писателя Николая Карамзина, погиб в Крымскую войну на восьмом году супружеского счастья. После Карамзина был поляк Иосафат Огрызко, отношения с которым официально не оформлялись. За свою антигосударственную деятельность Огрызко в 1874 году был сослан и в 1890 году умер в Иркутске. Словосочетание «черная вдова» приходит на ум само собой… Но при всем том человеком Аврора Карловна была хорошим – ее стараниями на демидовских заводах открывались приюты, больницы и училища. По поводу приютов нужно сделать пояснение. Так назывались не только пристанища для тех, кому некуда было деться, но и аналоги наших детских садов, принимавших детей в возрасте от года до восьми на то время, пока их родители были заняты работой (речь шла о детях, имевших одного родителя, поскольку в полных семьях за детьми присматривали неработающие матери). «Как никто из владельцев до нее, она умела обращаться с людьми, – писал об Авроре Карловне Дмитрий Мамин-Сибиряк. – Она крестила детей рабочих, бывала посаженой матерью на свадьбах, дарила бедным невестам приданое, по ее инициативе построены богадельня, родильный дом, несколько школ и детский приют, стали выделять пособия при несчастных случаях».

Летом 1837 года супруги Демидовы уехали за границу, сначала в Карлсбад, а затем в Италию. Сама собой сложилась привычка проводить летние и осенние месяцы на немецких курортах, а зиму и весну – в Италии. Семейная жизнь Павла Николаевича «один в один» копировала семейную жизнь его отца – Аврора Карловна блистала в свете, совершенно не считаясь со своим мужем. Собственно, в браке никогда не бывает паритета чувств – одни любят, а другие позволяют себя любить, но в данном случае все было как-то слишком уж нехорошо… Периодически возникали слухи о том, что Демидов «наконец-то» расстался со своей ветреной супругой, но по прошествии некоторого времени становилось ясно, что до радикальных мер дело снова не дошло.

На фасаде флорентийского собора Санта-Мария дель Фьоре (Святой Марии с цветком), слева от портала, высечен демидовский герб. Павел Николаевич участвовал в финансировании отделки фасада, которая была сбита еще в 1587 году по приказу великого герцога Тосканы Франческо Первого Медичи. Герцог замыслил реконструкцию, но успел только разрушить то, что было, а нового взамен не создал. На протяжении четырех веков фасад кафедрального столичного собора пребывал в крайне неприглядном задрапированном виде, поскольку у городских властей вечно не хватало денег на его отделку. Павел Николаевич не дожил до того дня, когда собору было возвращено былое великолепие, но жители Флоренции не забыли о щедром жертвователе и увековечили его память на видном месте. И надо уточнить, что отделка собора была не единственным благодеянием Павла Демидова во Флоренции.

В Галерее современного искусства, которая находится во флорентийском палаццо Питти, есть Демидовский зал, в котором можно увидеть скульптурный портрет Павла Николаевича работы Джузеппе Джирометти, а также портрет Анатолия Николаевича, написанный Карлом Брюлловым. По выражению итальянского искусствоведа Умберто Бальдини, «Демидовы не просто жили во Флоренции, они вросли в нее и стали частью нашего славного города».

Зарубежная благотворительность Павла Демидова не ограничивалась одной лишь Флоренцией, он оставил о себе добрую память и в Париже, и в Берлине, и в Линце. Давайте вернемся к объявлению «Для курян меня дома нет!» ради того, чтобы уточнить одно важное обстоятельство. К благотворительной деятельности Павел Николаевич, как, впрочем, и все Демидовы, относился вдумчиво – не раздавал подачки налево и направо (милостыня не в счет), предпочитая вкладываться в масштабные проекты, дарующие благо многим людям. Иногда хотелось сделать доброе дело, но не было конкретики, и тогда Павел Николаевич делал распоряжения, если можно так выразиться, общего характера, например – о ежегодном переводе флорентийским властям определенной суммы «для какового-либо другого богоугодного заведения, по усмотрению тамошнего начальства».

Павел Николаевич Демидов скоропостижно скончался от сердечного приступа в городе Майнце по пути из Брюсселя во Франкфурт 23 марта 1840 года на сорок втором году жизни. «Павел Николаевич Демидов, егермейстер двора его императорского величества, владелец знаменитых Сибирских заводов, потомок незабвенного Н.А. Демидова, скончался в Майнце, 25‐го марта. Имя его, наряду с другими Демидовыми, основателем Воспитательного дома, благотворителем Московского университета и основателем Ярославского лицея, останется в памяти русских, – говорилось в статье, опубликованной в популярном журнале “Сын отечества”. – Как человек добродетельный и верный слуга царский, он памятен жителям Курска, где был несколько времени губернатором. Как гражданин, употреблявший на добро богатства, Богом ему дарованные, он останется в летописях благотворения и просвещения. Комитет инвалидов, детская больница, приют для бедных, премии академические, Общество садоводства были его жертвованиями означены. Да и где не участвовал Демидов, когда дело шло о добре и чести отечества, о страдании и утешении ближнего? Там, где другие, может быть, не менее его богатые, едва давали сотни рублей, Демидов жертвовал сотнями тысяч. Теперь, на могиле его, смело должен возвыситься сей отзыв благодарных соотечественников, с благословением памяти незабвенного согражданина, столь рано нами утраченного…»

Похоронили Павла Николаевича в Александро-Невской лавре. В 1875 году Павел Павлович Демидов перенес останки отца в Нижний Тагил. Впрочем, есть версия, согласно которой на закате своей долгой жизни Аврора Карловна Шернваль-Демидова-Карамзина пожелала быть похороненной рядом со своим первым мужем, и по ее распоряжению прах Павла Николаевича был тайно перевезен из Нижнего Тагила на виллу Хакасалми близ Хельсинки, где жила Аврора Карловна на закате жизни, а впоследствии захоронен на Старом кладбище Гельсингфорса, ныне называемом Хиетаниеми… Но ведь дело не в том, где покоятся останки человека, мир им и покой, а в том, какую память он о себе оставил, верно?

Полученного от отца наследства Павел Николаевич Демидов не приумножил нисколько – он только тратил. Пытался, правда, искать в Восточной Сибири золото, потратил на эту затею последние годы жизни и свыше двухсот тысяч рублей, но ничего не нашел – ни золота, ни каких-то других полезных ископаемых. Примечательно, что прибыль от новых рудников Павел Николаевич собирался использовать для улучшения быта ссыльнопоселенцев, среди которых было много декабристов. От верного слуги престола, обласканного двумя императорами, сложно было ожидать сочувствия к тем, кто пытался совершить переворот, однако же Павел Николаевич был милостив к падшим[70].

Завещания Павел Николаевич не оставил, но это обстоятельство не осложнило раздел его наследства. 10 июня 1842 года, после того как истек срок предъявления наследственных прав, Санкт-Петербургская палата гражданского суда утвердила наследниками Павла Демидова его вдову Аврору Карловну и сына Павла Николаевича, над которым по малолетству была установлена опека. Обязанности опекунов были возложены на Аврору Карловну и Анатолия Николаевича Демидова, но последний постоянно жил за границей и потому перепоручил опекунство графу Александру Григорьевичу Строганову, тому самому, в честь которого названо мясное блюдо бефстроганов[71]. Опекунские обязанности не должны передаваться «по собственному желанию» – если не можешь их исполнять, то просто сложи с себя. В мая 1843 года по предложению министра юстиции графа Виктора Никитича Панина Санкт-Петербургская дворянская опека вместо Анатолия Демидова назначила опекунами сенатора Дмитрия Петровича Бутурлина и камергера князя Григория Петровича Волконского, состоявшего в дальнем родстве с Демидовыми – его сестра была замужем за гофмейстером Павлом Дмитриевичем Дурново, сыном Марии Никитичны Демидовой и Дмитрия Николаевича Дурново.

Порой случалось так, что претензии на наследство предъявляли внебрачные дети, но по законам Российской империи внебрачные дети представителей привилегированных сословий не имели права наследовать статус и имущество своих родителей даже в тех случаях, когда были ими воспитаны. И вообще внебрачные дети могли наследовать отцам только в том случае, если были упомянуты в завещании, «автоматически» бастарды могли получать только имущество своих матерей. Недаром же известный юрист и публицист Константин Дмитриевич Кавелин писал в одном из своих очерков[72], что «относительно незаконнорожденных детей, правильнее сказать признанных незаконнорожденными, нет законодательства суровее и беспощаднее русского». Так что Николаю Дубовейеру светило получить только то, о чем в свое время распорядился Павел Николаевич, но стараниями Авроры Карловны он и этого не увидел. Кстати говоря, по законам того времени доля Авроры Карловны составляла одну седьмую часть недвижимого имущества, оставленного Павлом Николаевичем, а шесть седьмых частей (или восемьдесят шесть процентов) отходили Павлу Павловичу. Что же касается движимого имущества, то от него вдова получала четверть, а сын – три четверти.

Интересный факт. Ныне здравствующий принц Югославии и Сербии из династии Карагеоргиевичей Дмитрий, а также его брат-близнец Михаил и младший брат Сергей являются далекими потомками Павла Николаевича и Авроры Карловны Демидовых. Потомкам тульского кузнеца Демида удалось не только разбогатеть и стать дворянами, но и породниться с царствующим европейским домом (о чем будет рассказано в четырнадцатой главе). Более того – принц Димитрий имеет право первым наследовать российский престол в случае реставрации российской монархии. Вот как высоко вознесла судьба Демидовых! А начиналось все с ружей, которые понравились Петру Первому. «Отца отечества, Великого Петра положенны труды для общего добра…»[73]