Духовный облик Иоанна Грозного неизбежно поднимает огромную нравственную проблему, несколько веков волновавшую богословскую мысль в Константинополе, а затем по наследству перешедшую и на Русь – желанное благочестие Царя. Существовала строгая формула, обозначающая признаки совершенной нравственной конструкции верховной власти, которую среди русских богословов раньше всех сформулировал Иосиф Волоцкий. Однако его идеал Царя – только теоретическое построение. Как заключил Владыка Санкт-Петербургский Иоанн (Снычев), специально рассматривавший тему о Христапреданности Первого Царя, «поведение его всегда и во всем определялось глубоким и искренним благочестием, полнотой христианского мироощущения и твердой верой в свое царское «тягло» как Богом данное служение. Даже в гневе Иоанн пребывал христианином»[459].

Благочестие Иоанна Васильевича, его «подлинность» или «мнимость» – давняя тема светских обсуждений, рассуждений и обличений. Так, крупнейший русский культурфилософ Ф.А. Степун (1884–1965) заключал: «Весьма показательно для богословствования Грозного его твердое отрицание всякой связи между избранностью человека Господом Богом и степенью его нравственного совершенства… Особенно характерно для кесаро-папизма Грозного то, что он не любил духовенства и указывал, что когда понадобилось спасать евреев, вождем народа был избран не первосвященник Аарон, а Моисей»[460].

Если утверждения о «кесаро-папизме» и о «нелюбви к священству» трудно признать за адекватные, то тезис о приоритете в трудные периоды истории «вождя» перед «первосвященником» действительно – отличительный знак мировоззрения Грозного. Он никогда себя напрямую не отождествлял с Моисеем. Как уже ранее говорилось, ощущал себя он не только «вождем», но и пастырем, так как являлся Царем Миропомазанным и своим предназначением уподоблен был уже не только Моисею, но и Царю Давиду.

Подобным же мироощущением обусловлены многие поступки Царя, в том числе и такое событие, как Опричнина. По точному заключению историка И.Е. Забелина, «Библия являет Опричнину Грозному. Хотя для нее был свой повод, но оправдание – в Библии»[461].

Первый Царь, борясь за нераздельную властную прерогативу, за полнокровное «самодержавство», чаял обратить души людей к Лику Небесному, стремился сделать православных желанными для Царствия Неземного. Иоанн Васильевич, как первый слуга Господа на земле, действовал и наставлением, и запрещением, и карой. Он долго полагал, что добротой и прощением можно добиться от людей беспрекословного исполнения воли Царя Миропомазанного, а следовательно – и воли Божией.

Летом 1564 года, в письме князю Курбскому, Иоанн, отметая упреки в жестокости, заявлял: «А за вашу службу, о которой говорилось выше (чуть раньше он говорил о «злобесивом сопротивлении» таких людей, как Курбский. – А.Б.), вы достойны казней и опалы; но мы еще милостиво вас наказали, – если бы мы наказали тебя, как следовало, то ты бы не смог уехать от нас к нашему врагу; если бы мы тебе не доверяли, то не был ты отправлен в наш окраинный город и убежать бы не смог»[462]. Главный грех Курбского, по мнению Иоанна, не в том, что тот бежал за рубеж, а в том, что бежал от Царского гнева, т. е. противился Божией воле…

Постепенно, по мере нарастания опыта проб и ошибок, Иоанн Васильевич разуверивался все больше и больше в добросердечии натуры человеческой, все меньше и меньше полагался на «увещевания», которые «злобесивыми» людьми воспринимались как «слабость» или не воспринимались вовсе.

Преодолев возраст Христа – 33 года, – Первый Царь стал являть свой новый, грозный образ, ранее широко не известный. Как написал Иоанн в 1564 году: «Добрым – милосердие и кротость, злым же – жестокость и муки, если этого нет, то (тот) не царь. Царь не страшен для дел благих, а для зла». Царский меч – «для устрашения злодеев и ободрения добродетельных»[463].

Его карающий меч теперь обрушивался не только на иноплеменных врагов, но и на своих, на ближних, кому доверял, кого порой любил, кто клялся на кресте быть «верным до гроба», но кто при первой же возможности изменял и предавал. Они ведь тоже оказались врагами, не менее страшными, чем «басурмане» и «латыны». Подобные отступники предали поруганию Крест Христов, выступив открытым предательством или тайным злоумышлением против Царя, а значит, и против Всевышнего! Фигура князя А.М. Курбского самая показательная и известная, но таковые находились и раньше, и потом; кому-то, как пресловутому князю, удалось убежать[464], иных настигала царская кара…

Здесь неизбежно возникает тема – фокусная и стрежневая – о «репрессиях» Грозного Царя. Уместно напомнить, что общее количество погибших по его приказу составляло менее четырех тысяч человек. Сюда входили не только собственно «враги», но и уголовные преступники. И это данные за сорок с лишним лет! В этой связи все тенденциозные историографические демагогические глупости о «царстве террора» можно оставлять на совести сочинителей.

Первый Царь казнил людей разного звания, казнил прилюдно и тайно, казнил после следственного разбирательства и после судебного решения, казнил и по своей воле, без всяких проволочек и процедур. Однако из этого ровным счетом не следует, что предание смерти являлось «прихотью», диктовалось «кровожадным нравом», «маниакальным страхом», или того больше, было следствием «умственного помешательства». Эти пустопорожние «перлы» светской историографии, заимствованные из записок русофобски настроенных иностранцев, так называемых «очевидцев», можно вообще оставить без внимания. Они ведь никогда не были доказаны, а потому и опровергать тут нечего и незачем. Насколько можно установить, в подавляющем большинстве случаев, мотивация предания смерти ничего общего не имела с «прихотью».

Приходится с сожалением признать, что и церковные историки оказывались в плену расхожих предрассудков. Так, святитель Макарий (Булгаков) в своей фундаментальной «Истории Русской Церкви» от своего имени фактически пересказал сентиментальные стенания Н.М. Карамзина.

Царь Иоанн Васильевич «был величайшим ревнителем церковных уставов, каждый день посещал все церковные службы и окроплялся святою водою, каждое дело начинал крестным знамением, а в слободе Александровской вместе со своими опричниками старался выполнять даже монашеский устав: носил иноческую одежду, выстаивал продолжительные богослужения, сам звонил и читал жития святых за братскою трапезою и молился так часто и так усердно, что на лбу его от земных поклонов были шишки».

Казалось бы, что это – явленное благочестие, отражающее глубокие религиозные переживания. Однако оказывается, что это все почему-то только «внешнее» благочестие. Совершенно, правда, непонятно, зачем оно было нужно Царю, ведь не для, как бы теперь сказали, саморекламы, которая нераздельному правителю не требовалась. Кругом только и делали, что славословили повелителя, хотя он к этому не принуждал, да и не любил выспренних славословий. Макарий, вынеся приговор о «внешнем», т. е. фальшивом благочестии, должен был пойти в своих суждениях дальше, и он пошел.

«Но в душе, казалось, у него не было ничего не только христианского, даже человеческого, ни искры христианской любви, чистоты, справедливости. Как лютый зверь, жаждал он крови человеческой, услаждался пытками и страданиями своих несчастных жертв, измучил и истерзал тысячи невинных…»[465]

Оставим в стороне риторически-публицистические утверждения о «каплях любви» и о «тысячах невинных», как и вообще о «грехах» людей давно ушедших. Негоже потомкам выносить морально-нетерпимые суждения о «грехах» правителей-христиан, ушедших в мир иной, которые воздаяние, мзду и кару давно уже получили, и не от земных инстанций. Замечательно в этой связи выразился А.С. Пушкин в «Борисе Годунове:

Показательно, что вышеуказанный беспощадный морально-исторический вердикт опровергнут… самим же Митрополитом Макарием, точнее говоря, суммой фактов и документов, приводимых в его обширном труде. Из них с неумолимой ясностью следует, что сорокалетний период царствования Иоанна Васильевича явился периодом всестороннего расцвета Русской Церкви, а отнюдь не временем ее упадка. А раз это так, то невозможно от этого созидательного процесса дистанцировать Царя, который этот самый процесс поощрял, стимулировал и инициировал. Такое ведь было бы просто невозможно, если бы на троне находился не Царь-Христианин, а лицедей.

Первый Царь прекрасно понимал соборную природу Православной Церкви, и, в противоречие с растиражированными умозаключениями о «тирании», многие важнейшие проблемы выносил на соборное церковное одобрение, которое и становилось определяющим.

По этому поводу историками-моралистами и прочими «специалистами» было произнесено много гневных слов об «управляемости» пастырей, об их «страхе», «малодушии», «пресмыкательстве». Однако тут нет никакой вины Иоанна Грозного. Если отдельные пастыри, но особенно архипастыри, и «пресмыкались» перед властью, лгали и наушничали во имя карьеры, а такие примеры можно найти применительно ко всем историческим эпохам вплоть до наших дней, то это лишь свидетельство слабостей и несовершенства человеческой натуры, часто не способной вынести тяжелую ношу пастырского подвижничества. Подобные иерархи или, по выражению Царя Иоанна, «епархи», служили не Богу, а суете земной. Царь таких не порождал, но всегда относился к подобным «слугам» с пренебрежением, а некоторые из таковых удостаивались и нелицеприятной царской кары.

Один из исследователей обоснованно заключал, что «казни и преследования, совершенные Государем, вовсе не плод его больной воспаленной фантазии, не следствие самодурства и нравственной распущенности. Это – совершенно сознательная борьба с изменниками Богу, с теми, кем овладел бес, кто предал истинную веру. Иван Грозный, карая измену, последовательно и целенаправленно отсекал от «плоти» Русского государства все греховное»[466].

Необходимо иметь в виду один сущностный момент, который в светской, да в церковной историографии часто или вообще игнорируется, или умышленно замалчивается. Государство в лице Царя не являлось силой внешней по отношению к Церкви. Царство было внутрицерковным установлением, а Царь, и по идее, и по факту – важнейший элемент церковного устроения. В русском историческом контексте, применительно к XVI–XVII векам, когда Россия являлась Государством-Церковью, Царь одновременно выступал силой государство-церковно образующей. Конечно, на него падала тень, когда существовало неблагополучие в Церкви, но на него же и ниспадал благодатный свет, когда сила благочестия возрастала. Поэтому совершенно неуместно отделять Иоанна Васильевича от дел благих, но «навешивать полной мерой» исключительно дела несветлые…

1564 год можно назвать переломным в умонастроении Царя Иоанна. Первые двадцать лет царствования, он хотел править миролюбиво и благочестиво – отдельные примеры опал и даже казней общей картины не меняли. Иоанн тогда чаще всего полагался на «клятвы» и «заверения» своих подданных, все еще надеясь, что строгостью, но и снисхождением можно переломить человеческую природу. Затем пришло убеждение, что люди, отмеченные клеймом первородного греха, не могут по доброй воле следователь за Царем, служить ему честно и нелицемерно.

Первый Царь точно знал, как надо повиноваться, как надо служить своим хозяевам. То святые апостолы Петр и Павел, истолкователи Божией воли, заповедовали, а наставления их Иоанн знал наизусть и не раз на эти установления ссылался.

«Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым. Ибо то угодно Богу…» (Петр. Первое послание. 2. 18–19). «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу, не с видимою только услужливостью, как человекоугодники, но как рабы Христовы, исполняя волю Божию от души, служа с усердием, как Господу, а не как человекам» (Павел. Ефесянам. 6. 5–7).

Царю даже порой было обидно, что другим так преданно слуги служат, что только умиляться можно. Вот тот же холоп князя Курбского Васька Шибанов. Бежал вместе с хозяином в Литву, а потом по воле Курбского вернулся тайно на Русь, чтобы новых изменников соблазнить бегством. Был схвачен, подвергнут пыткам, все рассказал, и уж когда казнили, то и тогда, до последней минуты, пел хвалу своему хозяину-извергу. Царь особо подчеркнул в послании Курбскому назидательный смысл данного эпизода.

«Как же ты не стыдишься раба своего Васьки Шибанова? Он ведь сохранил свое благочестие, перед Царем и пред всем народом, стоя у порога смерти, не отрекся от крестного целования тебе, прославляя тебя всячески и вызываясь за тебя умереть. Ты же не захотел сравняться с ним в благочестии…»[467]

А ему, Царю Православному, первому среди господ, как его рабы служат? Кругом, куда ни глянь, – корысть, злоба, злоумышления и измены. Измены и предательства нельзя прощать, ведь то предательство Христа. И тогда Иоанн Васильевич прибег к другому оружию, которое всегда особенно сильно действовало на людей: страху. Царская кара – не только возмездие за худые и подлые дела, но за злобесивые умышления; она должна настигнуть всех недостойных, их родных и близких, без различия положения, пола и возраста. И первые в этом ряду – самые знатные, самые именитые, самые влиятельные – извечные враги сильной центральной власти. Их надо или образумить, или уничтожить, а потому в начале 1565 года появилась известная Опричнина, а Иоанн Васильевич принял облик Грозного Царя.

Решение не было простым. Ему предшествовала целая серия знаменательных печальных и драматических событий, поставивших во весь рост проблему существования не только лично его, Царя, но – центральной власти, а следовательно – и Руси.

1564 год начался мирно и благостно. Для избрания нового Митрополита в январе был по велению Царя созван церковный собор. Иоанн «держал слово», в котором затронул и темы более общие. Его озаботило, что Митрополит носит черный клобук, в то время как прежние митрополиты «всея Руси», в их числе святые-чудотворцы Петр (†1326) и Алексий (†1378), носили белые клобуки, что и засвидетельствовано их иконописными изображениями, а почему ныне происходит иначе, на то Царь «не нашел ответа в Писании». Собор постановил: впредь носить Митрополиту белый клобук с рясами и херувимами по примеру чудотворцев Петра и Алексия.

Белый клобук считался мистическим символом «Рима Вечного» и перешел на Русь по наследству от Папы Сильвестра (314–335), который, как принято считать в христианской традиции, крестил Императора Константина. Белые клобуки традиционно носили новгородские архиепископы, что, очевидно, и заботило Царя, всегда бывшего чрезвычайно внимательным и придирчивым ко всем элементам церковного устроения и священнодействия. Новгород – центр антимосковских настроений и ересей, и не должен иметь никаких преимуществ перед Москвой…

В своем «слове» Иоанн Васильевич выразил одну важную мысль, помогающую понять его восприятие общественной функции Первоиерарха. «Митрополит есть высший иерарх Русской Церкви, есть глава архиепископам и епископам, и он-то не имеет преимущества перед архиепископами и епископами»[468]. Иными словами, Митрополит и по обличью, и по значению – глава церковной иерархии, и все. Никакого иного и исключительного государственного предназначения он не исполняет и исполнять не может. Этот мировоззренческий нюанс позже даст о себе знать в моральном противостоянии Царя и Митрополита Филиппа.

Святой Митрополит Макарий, с которым у Царя не было не только конфликтов, но каких-то серьезных противоречий, преставился 31 декабря 1563 года. Когда Святитель заболел, то Царь велел навещать его «духовнику своему старцу Афонасию». Он же участвует в совершении Таинства Елеосвящения над больным Митрополитом. Незадолго до кончины Святитель Макарий пожелал уйти на покой в место своего пострижения – в Пафнутиево-Боровский монастырь, о чем написал Царю. «И писмо то ко государю посла старцем Афонасием з духовником». Перед своей кончиной Митрополита Самодержец послал к нему «духовника Государева», который, придя, уже не застал в живых Святителя. «Старец Афонасий прииде после преставления и пойде о том сказывати боговенчанному Царю… И повелел (Царь) старцу Афонасию и казначею Корнилию погребение готовить, яко же подобаше и прочим святителем».

В начале 1564 года перед Царем «со всей очевидностью встал вопрос о том, кто должен занять освободившийся престол Первоиерарха Русской Церкви. Вопрос этот для Царя был непростым – дело в том, что новый Митрополит должен был стать первым, поставленным непосредственно по воле Иоанна Васильевича. Очевидно, что и в более спокойные времена сделать выбор было бы трудно. Но о спокойных временах можно было только мечтать. Вся граница Руси – от холодных вод северных до степей южнорусских – сплошная линия фронта. В таких условиях возглавить Русскую Церковь должен был самый близкий к Царю человек духовного звания, такой, кому Грозный мог безусловно доверять. Кроме того, необходимо было сохранить при поставлении нового Митрополита освященную традицией форму совместного решения Царя и Освященного собора»[469].

2 февраля 1564 года церковный («Освященный») собор утвердил в должности Первоиерарха инока Чудова монастыря в Москве Афанасия, бывшего протоиерея Благовещенского собора Андрея, исполнявшего в 1552–1562 годах роль царского духовника. Существует вполне обоснованное предположение, что Иоанн хотел видеть во главе Церкви человека не только ему лично знакомого, но и близкого: десять лет священник Андрей наставлял и исповедовал Помазанника Божия, пользуясь его полным доверием. Голосов возражения против Афанасия на соборе не прозвучало.

В январе 1564 года произошло большое государственное несчастье: русские войска были литовцами в Литве при речке Ула разбиты, а командующий армией, верный Царю, боярин и князь П.И. Шуйский погиб. Царь не сомневался, что это – результат измены. Ждали гонца с хорошей вестью, а пришлось служить панихиды. Предатели раскрыли врагу планы и нанесли удар в спину. Позже со всей очевидностью это и подтвердилось, а князь Курбский был одним из тех, кто передавал информацию о движении Русской армии. Литовский командующий князь Ю.Н. Радзивилл устроил засаду, а затем и истребил двадцать тысяч русских!

В конце января 1564 года за «измену» Царь казнил двух бояр-воевод – князя Михаила Репнина и князя Юрия Кашина-Оболенского. Через три месяца Курбский бежал в Литву, а оттуда, теперь уже подданный Короля Сигизмунда II, начал вопить на всю Европу о «московском злодее». И даже не постеснялся в письме Царю, написанном вскоре после побега, выставлять «обиды». «Какого только зла и каких гонений от тебя не претерпел! И каких бед и напастей на меня не обрушил! И каких грехов и измен не возвел на меня!»[470] «Агнец невинный», да и только! Князь-предатель успел унести ноги; карающая рука Царя не настигла изменника. Другие же, кто подозревался в связях с неприятелем, пали жертвами царского гнева.

Дальше случилось то, чего Иоанн явно никак не ожидал. Митрополит Афанасий вместе с Боярской Думой высказали Иоанну «протест» против казней бояр! Как написал знаток сюжета, Афанасий «по какому-то затмению разума присоединился» к боярской фронде[471].

Это уже было нечто большее, чем обычное священническое «печалование». Царь ведь имел законное право казнить врагов, и не обязан никому за дела государевы отвечать, а тут – явный сговор. Опять какая-то «рада» учреждается, опять на него хотят надеть узду, сделать его лишь пешкой на троне. Было уже такое; долго терпел, но больше такое не случится! А Афанасий услужил, нечего сказать; трех месяцев не прошло, как надел митрополичий клобук, а уже заодно с боярами! Положение было нетерпимое, и Афанасий, сославшись на немощь телесную, оставил Митрополичью кафедру в мае 1566 года.

Затем новая напасть. Как растаяли снега, по первой траве, опять эти поганые крымцы нагрянули под водительством Девлет-Гирея[472]. До самой Москвы не добежали, а вот всю Рязанскую землю испещрили, села и города пожгли и в полон сколько людей увели! И опять воеводы и бояре – «верные слуги», кто «не успел», «кто не ведал», а на самом деле – трусы бесстыжие, а кто и – предатели тайные. Один только боярин Алексей Басманов истинную ратную отвагу и явил.

Иоанн Васильевич Алексея Даниловича Басманова, происходившего из старого московского рода Плещеевых, знал давно. Тот мужество являл еще при взятии Казани в 1552 году, смело бросался на приступ крепости во главе войска. Царь то собственными глазами видел. Через три года снова отличился. Совсем малой ратью, не более нескольких тысяч, сдержал почти двое суток нашествие крымской орды, имевшей чуть ли не десятикратное численное превосходство, за что в 1556 году и получил боярское звание. Затем и в Ливонской войне храбрость проявлял.

Когда весной 1564 года крымская шестидесятитысячная орда под руководством хана Девлет-Гирея наступала на Русь, Алексей Басманов находился в своем поместье на берегу Оки. Как только весть тревожная прозвучала, то сам, без всяких «царских повелений», срочно вооружил своих людей и вместе с сыном Федором помчался в Рязань и, как сказано в летописи, «засел в ней». Рязанская крепость тогда, что называется, одним воздухом и держалась. Защитный вал осыпался, стены дубовые местами совсем повалились и сгнили. Дух же защитников – всего не более семи тысяч – был крепок, как адамант, и не удалось Гирею насладиться победой, не смог одолеть. Пограбил, пожег все вокруг, да и уполз бесславно назад. За ту победу славную, за мужество бескорыстное Алексей удостоился царской благодарности, а сын его Федор, мальчик почти еще, сражался вровень с отцом и был особо отмечен: получил из царских рук золотую медаль.

После того отец и сын Басмановы были приближены к Царю и играли заметные роли в период с 1564 по 1570 год. Существует предположение, никак документально не подтвержденное, что именно Алексей Басманов «внушил» Иоанну мысль об учреждении Опричнины. Царские хулители во все времена, а положил тому начало Курбский, выставляли Басмановых чуть ли не «исчадиями ада» («кромешниками», по терминологии Курбского). Однако этого показалось мало. Нашли и нечто иное, совсем, как казалось, непристойное. Обратимся к Н.М. Карамзину, который с каким-то неизъяснимым сладострастием, первым после Курбского, считал своим долгом фиксировать все самые омерзительные слухи и сплетни о Первом Царе.

«Князь Дмитрий Оболенский-Овчинин, – писал «последний летописец», – сын воеводы, умершего пленником в Литве[473], погиб за нескромное слово. Оскорбленный надменностью юного любимца государева Федора Басманова, князь Дмитрий сказал ему: “Мы служим Государю трудами полезными, а ты гнусными делами содомскими!” Басманов принес жалобу Иоанну, который, в исступлении гнева, за обедом вонзил несчастному князю нож в сердце; другие пишут, что он велел задушить его»[474].

Оставим в стороне детали смерти князя Дмитрия – сына известного боярина времен Елены Глинской; они доподлинно до сих пор не известны[475]. Уместно заметить, что оскорбление царской чести, «возведение хулы» на Государя, являлось тяжелейшим преступлением и, согласно непререкаемому закону-традиции, каралось смертью, причем не только в России. Если допустить, что указанная выше сцена имела место в действительности, то смерть князя была неизбежной и заслуженной.

Тут особо важно другое: обвинение Первого Царя в тяжелом содомском грехе; «факт», ставший для многих «общепризнанным» в историографии! На чем же все сие основано? На сплетне, которую инспирировал предатель Курбский, первым назвавший Федора Басманова «любовником» Царя. Ко времени приближения Басмановых к Иоанну Васильевичу князь уже был давно в бегах, перейдя на содержание польско-литовских властей. Поэтому ничего сам Курбский наблюдать не мог, никакой «информации из первых рук» получать не имел возможности.

Во времена Опричнины Федор Басманов несколько лет входил в число «любимцев» Иоанна Васильевича. Ранее к таким относились и Алексей Адашев, да и Андрей Курбский, как и некоторые другие, которые со временем теряли расположение; лишился его и Басманов-младший. О причине крушения симпатий речь пойдет впереди. Пока лишь ограничимся самим фактом «симпатии». Федор Басманов был таким живым, веселым юношей, так преданно глядел на Иоанна, был предан не только «словесами», но и делом. По первому намеку готов был стремглав нестись, исполнять волю повелителя, и счастлив был, когда смог угодить. Иоанн Васильевич всегда особо ценил природную верность; его провести было практически невозможно. Он в зрелые лета за версту чуял лукавство. Тут же никакого лукавства и в помине не было; да и не мог Федор – этот улыбчивый простец, хитрить и лицемерить.

Что же касается «содомии», то это – злонамеренное измышление. Опровергается оно не только тем, что никаких предметных оснований для него не имеется, но и тем, что Иоанн, каясь не раз в своих грехах, перечисляя их все в исповедальных своих «словах», никогда не «каялся» в противоестественных половых наклонностях…

В 1564 году Царь много уединенно молился. В мае ездил в Переславль (Залесский), где был на освящении построенного по его распоряжению главного собора Никитского монастыря, причем, к удивлению многих, долго и вдохновенно пел на клиросе. Известно, что затем ездил к Троице и у раки Сергия Радонежского проводил ночи и дни, прося Преподобного помочь добиться милости Всевышнего «в устроении державы великой России».

Лето и осень того года – практически полный провал в биографии Первого Царя. Сведений о делах и словах нет никаких, если не считать послания князю Курбскому, которое Царь завершил в июле. О деятельности Царя ничего не известно вплоть до декабря 1564 года. Можно предположить, что это было временем глубокой нравственной переоценки жизни и дел, вызванной, с одной стороны, безмерным физическим напряжением многих лет царского служения, а с другой – невозможностью добиться в государствоуправлении желаемых результатов.

Не было ни покоя, ни мира в стране, не было и покоя в душе. Ясно было, что жить по-старому нельзя, но как надо жить «по-новому», Царь не знал, но очень хотел узнать.

В письме А.М. Курбскому, опровергая измышления врагов, Иоанн утверждал, что «с Божией помощью мы имеем у себя много воевод и помимо вас, изменников». «Воевод» действительно было немало, много было именитых, плотной стеной обступавших трон. Но вот много ли среди них верных? Ясного ответа не существовало, и сомнения одолевали. Как «испытать» на верность? Как заглянуть в душу человеческую, как узреть и понять, что там: свет, вера, любовь и преданность или тьма дьявольская? Ведь по обличию, по льстивым словам и показному низкопоклонству судить невозможно.

Преданность Царю, как и преданность Христу – доказывается только жизнью. Готов человек «живот свой» положить за Помазанника, значит – свой. Но то ведь только в военных сражениях и выясняется. В других же необычных условиях совсем нежеланное и негаданное часто и являлось. Хорошо, если потом можно исправить, а если нельзя?

Царь прекрасно помнил, как вели себя «высокие бояре» – первые слуги Государя при малейшем расстройстве дел. Вмиг все забывали – крестные клятвы и личные заверения, о своем «прибытке» только и помышляли. Так было и в его малолетстве, когда без оглядки бесчинствовали, так и потом случалось, когда в полной власти Царь всея Руси вроде бы пребывал. А когда угроза смерти замаячила в марте 1553 года, тогда чуть ли не передрались у постели Самодержца!

Если же кому доверишься, душу откроешь, властью наградишь от себя, то потом выясняется, что они уже собственную игру затевают, предают того, кто от Бога. Так было и с попом Сильвестром, и с Алешкой Адашевым, и с князем Курбским, и другими. Нового Государя себе подыскивают, чтобы как в Польше и Литве: по хотению «ясновельможных» корону передавать, чтобы он им служил, а не Богу и державе.

Потаенное и наболевшее прорвалось в письме Курбскому: «Что же касается мирских людей, бывших под нашей властью, то мы наказали их по их изменам: сначала никого не осудили на смертную казнь, но всем, кто не был с ними заодно, повелели их сторониться; это повеление провозгласили и утвердили крестным целованием, но те, кого ты называешь мучениками, и их сообщники презрели наш приказ и преступили крестное целование, и не только не отшатнулись от этих изменников, но стали им помогать еще больше и всячески искать способа вернуть им прежнее положение, чтобы составить против нас еще более коварные заговоры; и так как тут обнаружилась неутомимая злоба и непокорство, то виноватые получили наказание, достойное их вины»[476].

В письме Царю Курбский не назвал никаких имен, но Царь назвал двух вельмож, которые подверглись преследованию по его приказу за «дела изменнические», за пособничество Адашеву и Сильвестру: князя Семена Ростовского (†1565) и князя Дмитрия Курлятева-Оболенского (†1563). Это те самые, кто не хотел исполнять волю царскую и долго не присягали Царевичу Дмитрию в марте 1553 года. В приписке к Лицевому летописному своду говорилось, что «боярин князь Дмитрий Иванович Курлятев, тот не целовал крест, разболелся, а целовал уже только на третий день, когда мятеж утих»[477].

Князь же Семен Ростовский у одра царского речи непозволительные вел: мол, негоже служить «малому государю», а править будут Захарьины, а потому «станем служить старшему Государю, князю Владимировичу Андреевичу»[478]. Царь все простил, но души черные не успокоились. Позже выяснились изменнические связи обоих князей с полько-литовскими врагами. Подобное простить уже было невозможно.

Злоумышленники никогда не переводились даже и в последнее время. Подбили бояре инока несведущего Афанасия, теперь Митрополита, волю царскую оспаривать! А некоторые и того хлещи: даже на людях не стесняются Царю перечить. Когда изменника Ваську Шибанова смерти предали, то Царь распорядился, чтобы покойнику почестей не отдавали и не хоронили. Изменил он христианскому закону, раб беса Курбского и сам бесом стал, а потому нельзя его и хоронить по православному обряду. Пусть мерзкая плоть его уличным собакам и диким птицам достанется. Так нет, «ближний боярин» Владимир Морозов тотчас же приказал своим людям взять тело и похоронить. Так-то «ближние» волю Государя блюдут! Истомилась в сомнениях и переживаниях душа, продыху нет…

В начале декабря 1564 года Иоанн пошел на то, что вызвало просто панику у современников и до сего дня служит темой разноречивых размышлений: он решил «оставить» Царство! Это не было какое-то «отречение» – тогда такого и понятия никто не знал; он выехал из Москвы, не уведомив никого и не предупредив о цели отбытия. Обычно когда Царь всея Руси покидал Москву, то оставлял вместо себя нескольких бояр вести дела. Теперь же «заместителей» назначено не было и власть «осиротела». Когда разнеслась весть, что Государь покинул стольный град и отбыл «невесть куда», то многие как громом стояли оглушенные, земля под ногами зашаталась, а Митрополит Афанасий на время потерял дар речи.

Уезжая, Царь не бросил власть, а увез ее с собой. «Все поступки Иоанна с того момента, как он задумал учредить Опричнину, имеют двоякий смысл: внешний, политический, и внутренний, религиозный… Сакральный смысл своего отъезда Грозный подчеркнул тем, что забрал с собой из Москвы всю «святость» – иконы, кресты и прочее»[479].

Накануне отъезда Первый Царь долго молился в Успенском соборе. Он «в главном храме России молил о помощи Пресвятую Богородицу и святого Петра (Митрополита. – А.Б.). И только после этих молений Государь отправился в дорогу»[480]. Митрополит Киевский и всея Руси Петр (†1326), прославленный в лике святителя, считался покровителем московских правителей, начиная с внука Александра Невского князя Ивана Даниловича Калиты (†1340). В 1325 году святитель Петр по просьбе Великого князя Московского Ивана Даниловича перенес Митрополичью кафедру из Владимира в Москву и пророчески предсказал освобождение от татарского ига и будущее возвышение Москвы как центра Земли Русской.

Получил благословение «шейным крестом» Митрополита Петра и младенец Иоанн Васильевич. В Никоновской летописи говорится, что Василий III возложил на долгожданного сына-младенца крест Петра Митрополита и молвил: «Сим святым и животворящим крестом благословил святой Петр чудотворец прародителя нашего Великого князя Ивана Даниловича; а прародители наши, великие князья, благословляли больших своих детей, которым бытии на государстве; меня благословил отец мой, князь Великий Иван, такоже и я благословляю тебя, своего сына старейшего, сим святым крестом, да будет тебе сий животворящий крест на попрание врагов»[481].

Первому Царю в трудный момент так нужна была духовная поддержка Святителя для обуздания и сокрушения своих врагов и врагов Святой Руси.

Царский «обоз» был внушительным. Иоанна сопровождала семья, «избранные бояре», «приказные люди», прислуга и отряд охраны – триста стрельцов. Всем им было предписано ехать вместе с женами. Царь увел с собой иконы, дорогую утварь и, как сказано в летописи, «всю казну свою повелел взять с собой». Царский «поезд» первоначально проследовал в село Коломенское, затем отправился в Троицкий монастырь, где 21 декабря праздновал память Митрополита Петра, а затем отбыл в свою дальнюю резиденцию (112 верст от Москвы) Александрову (Александровскую) слободу, где и расположился[482].

В Москве первоначально полагали, что Царь отправился на богомолье, как то много раз случалось. Однако отсутствие от Царя вестей и указаний, подобное предположение не подтверждало. В Москве воцарилось безвластие; все «приказные люди» бросили дела, лавки опустели, хотя то были предрождественские и рождественские дни. Все и все замерло как при приближении страшной грозы.

И она грянула. 3 января 1565 года из Александровой к Митрополиту Афанасию прибыл царский доверенный Константин Дмитриевич Поливанов[483], привез «грамоту» и «список», в котором были описаны «измены боярские и воеводские и всяких приказных людей».

Иоанн Васильевич не называл конкретных лиц; он бросил обвинения всем служилым людям, начиная с «первых бояр», в неисполнении долга при ведении дел, в том, что не хотят они «оберегать православное христианство». Были высказаны царские укоризны и «духовным отцам», которые заодно со служилыми: когда Царь хочет кого-то наказать, то «архиепископы, и епископы, и архимандриты, и игумены, сложатся с боярами и дворянами» и едины все против воли царской. Поэтому «Царь и Государь и Великий князь от великой жалости сердца, не хотел многие изменные дела терпеть, оставил свое государство и поехал», куда «его Бог наставит»[484].

Одновременно от Царя поступила «грамота» к купцам и «всему христианству града Москвы», которую перед толпами москвичей зачитывали его доверенные дьяки, чтобы простой народ «сумнения не держал»; на него Царь не гневается и опалы на них «никакой нет».

В терминологии более позднего времени вся эта государственная пертурбация могла бы быть названа «блестящей политической акцией». Иоанн Васильевич и здесь проявил себя не только великолепным стратегом, но и тактиком, оказавшимся по своим умственно-аналитическим способностям неизмеримо выше не только своих врагов, но и всех своих современников. Он хотел народным волеизъявлением добиться подтверждения своей нераздельной властной прерогативы. И он ее получил, прекрасно предвидя ту реакцию, которая последует за его «отбытием с царства». Он ведь Царь «народа христианского» – они для него, он – для них, а кучка зловредных бояр и других, иже с ними двурушников, разрушить это нераздельное, божественное единство, не смогут. Что касается аристократии, то, как заметил исследователь, «опасность того, что Боярская Дума примет отречение, была вполне реальной»[485].

Но получилось не «по-боярски». Народ «возопил», стал усиленно молиться в храмах, чтобы Господь помиловал, чтобы простил Царь народ свой, чтобы смилостивился. Как же теперь «нам быть без Государя»? Митрополита Афанасия осаждали днем и ночью люди разного звания – быть ходатаем перед Государем, чтобы «он гнев свой отвратил, милость показал и опалу свою снял». Кругом только и было слышно, что москвичи сами готовы постоять за Царя и готовы были, что называется, в клочья разорвать изменников и злодеев. Нет сомнения в том, что если бы Иоанн Васильевич назвал в своих «грамотах» какие-то имена, то этим лицам долго бы прожить не удалось. Но он не назвал, хотя знал многих. Здесь уместна одна смысловая ремарка.

Над историей «убытия Царя» и особенно реакции народной массы на то событие, подчеркивающей неразрывную связь народных чаяний с фигурой Помазанника Божия, историки потом много размышляли и много нелепицы написали. Но так как большинство из них принадлежало к «эволюционной партии прогресса», то есть являлись носителями линейного, одномерного и анправославного сознания, то и выводы получались соответствующие. Как это: признать духовно-историческое единство Царя и Народа? Ведь «самые передовые» умы в Европе того не только не признавали, но подобные «средневековые предрассудки» высмеивали и категорически отрицали. Потому и измышляли тезисы о каких-то «агентах» Царя, которые «вели агитацию в массах», чтобы настроить против боярства и «передовых людей того времени».

Самое же простое, ясное и бесспорное, удостоверяемое фактом космологичности православного сознания, в расчет не принимали. Господь на небе, Вседержитель мира, а на земле Царь – повелитель, судья и опора. Отвратит Свой Лик Всевышней, свет померкнет, тьма наступит, мир рухнет. Исчезнет Царь Православный на земле, не быть и Царству, не быть дню завтрашнему; злодеи и басурманы землей владеть начнут и изведут весь народ христианский. Потому народ и боролся за Царя, так как боролся за свое завтра, за свою родное и близкое, без чего и помыслить жизнь невозможно. Какие-то «агитаторы», если они и существами в действительности – тут в историографии полная неясность, никаких контридей в сознании народном пробудить не могли…

Первый Царь знал свой народ и в его выборе не ошибся; он получил полное и неоспоримое право на самодержавную власть в четвертый, в окончательный раз. Первый раз его верховная власть на Руси удостоверялась фактом великокняжеского происхождения, второй – восшествием на прародительский престол, третий – днем коронации. Теперь же последний, четвертый случай, а новых испытаний более уже не будет никогда.

Народное движение за «возвращение Царя» было столь мощным, что уже вечером 3 января в Александрову слободу отправилась делегация умолить Иоанна Васильевича «сменить гнев на милость». Митрополит Афанасий «занемог», и делегацию возглавили архиепископ Новгородский Пимен и архимандрит Чудова монастыря в Москве Левкий. Следом двинулись и другие епископы: Никандр Ростовский, Елефтерий Суздальский, Филофей Рязанский, Матвей Крутицкий и многие бояре во главе с Иваном Бельским и Иваном Мстиславским. 5 января посланцы достигли Александровой слободы, были приняты Царем, который и выслушал «челобитье народа христианского».

Иоанн согласился «вернуться на Царство», но при одном непременном условии: править нераздельно, а «изменников, которые измену ему, Государю, делали» и в чем ему были непослушны – на тех налагать опалу, казнить по своему усмотрению. Царь учреждал теперь и новый особый личный Опричный двор. Так началась известная Опричнина.

В старорусском языке слово «опричь» – означало «кроме», «сверх». Судебник 1550 года определял «опричные» владения, как не «принадлежавшие» к чему-либо или кому-либо[486]. В русской общественной практике этим определением означалась обычно та часть земельного пожалования, который выделялся «для прокормления» вдове умершего или погибшего воина. Само поместье, жалованное Государем, отходило в казну, опричь (кроме) некоторого участка. Иоанн устанавливал теперь районы и города, которые изымались из обычного административного управления, переходя под личное управление Царя и Опричного двора. Остальные территории оставались в старом порядке и назывались «земщиной».

Это был удар по родовой аристократии, по потомкам бывших удельных князей, так называемым «княжатам», которых Грозный вознамерился оторвать от их исконных территорий, частью переселив на новые земли, а частью уничтожив. Страна отныне делилась на «земщину» и «опричнину». Центром Опричнины становилась Александрова слобода, где и начал формироваться особый корпус воинов Государя – опричников.

В записках Альберта Шлихтинга существует один примечательный фрагмент. Якобы «Иван Михайлович Висковатый увещевал его (Царя. – А.Б.), чтобы он подумал о Боге и не проливал столько невинной крови, в особенности же не истреблял своего боярства, и просил его подумать о том, с кем же он будет впредь не то что воевать, но и жить, если он казнил столько храбрых людей. А Великий князь на это ответил: «Я вас еще не истребил, а едва только начал, но я постараюсь всех вас искоренить, чтобы и памяти вашей не осталось. Надеюсь, что смогу это сделать, а если дело дойдет до крайности и Бог меня накажет, я буду принужден упасть ниц пред моим врагом, то я скорее уступил бы ему в чем-либо великом, лишь не стать посмешищем для вас, моих холопов»[487].

Нет никакой уверенности, что подобный монолог имел место на самом деле, но если даже это всего только «свободные фантазии» иностранца, то все равно главная идея Опричнины тут передана точно.

Помимо чисто государственно-политических мотивов, в деятельности Иоанна Васильевича явственно проступал и религиозно-мистический момент. По словам Митрополита Петербургского Иоанна (Снычева), «Опричнина стала в руках Царя орудием, которым он просеивал всю русскую жизнь, весь ее порядок и уклад, отделяя добрые семена русской православной соборности и державности от плевел еретических мудрствований, чужебесия в нравах и забвения своего религиозного долга»[488].

Ливонские немцы-дворяне Иоганн Таубе и Элерт Крузе, некоторое время подвизавшиеся при Опричнине, оставили примечательные свидетельства условий создания опричного корпуса. «Приказал Великий князь выписать в Москву всех военных людей областей Суздаля, Вязьмы и Можайска». Когда они прибыли, «приказал каждому отдельному отряду воинов, число которых было 6000, явиться к нему и спрашивал у каждого его род и происхождение. Четверо из каждой области должны были в присутствии самых знатных людей показать после особого допроса происхождение рода этих людей, рода их жен и указать также, с какими боярами или князьями они вели дружбу. После того как он осведомился об этом, взял он к себе тех, против кого у него не было подозрения и кто не был дружен со знатными родами. Они были названы отдельными, от всего его народа, по-ихнему опричниной; и если опричник происходил из простого или крестьянского рода и не имел ни пяди земли, то Великий князь наделял того землей. Каждый из них должен был давать особую клятву, составленную следующим образом: «Я клянусь быть верным Государю и Великому князю и его государству, молодым князьям и Великой княгине и не молчать о всем дурном, что я знаю, слыхал или услышу, что замышляется тем или другим против Царя или Великого князя, его государства, молодых князей и Царицы. Я клянусь также не есть и не пить с земщиной и не иметь с ними ничего общего. На том целую я крест»[489].

Царь создавал свою антиаристократическую армию преданных воинов, обязанных выявлять крамолу, измены и злоумышления, огнем и мечом выжигать их на Русской земле, в том Царстве, которое ему, Иоанну, ссудил беречь и охранять Господь.

Уклад жизни в Александровой слободе строился на основе строгого устава, напоминавшего монастырский. Можно даже говорить, что это был своего рода прообраз государства-монастыря, который виделся Царю идеальной организацией земной жизни «народа христианского». Обширная территория слободы была окружена каменной крепостной стеной, внутри были различные помещения и три храма. Как написал Владыка Иоанн (Снычев), Царь «все силы отдал тому, чтобы настроить сословный организм Руси, как настраивают музыкальный инструмент, по камертону православного вероучения»[490]. Как это образно и точно сказано!

Опричники давали крестоцеловальную клятву Царю, обещая служить ему всей жизнью и не знаться не только с друзьями, но и с родственниками. Царь и опричники обычно носили черный куколь – наподобие монашеского. День в Александровой слободе начинался в четыре часа утра богослужением в храме, причем «службу исполнял» сам Иоанн Васильевич, выступавший в роли игумена. Князь Афанасий Вяземский был келарем, а Малюта Скуратов (Скуратов-Бельский) – пономарем. В колокол звонил сам Иоанн вместе с сыновьями и со Скуратовым. Он же пел на клиросе с другими. Служба длилась до семи утра, затем была общая трапеза, во время которой Царь-игумен пищу не принимал, а как водится в монастырях, стоял и распоряжался. Сам же приступал к приему пищи, когда прочие уже заканчивали.

Александровский кремль XVI в. Гравюра из книги посла Даниила Якоба Ульфельдта «Путешествие в Россию»

Т. де Бри, нач. XVII в.

Александровский кремль

Фотограф С.М. Прокудин-Горский, 1911 г.

Опричники за пределами Александровой слободы имели свои отличия: на шее их лошадей прикреплялись собачьи головы[491], а на кнутовище – шерстяная кисть, знак метлы. Сие означало, что «царские воины» будут грызть измену и изменников, как собаки, и выметать все лишнее из страны.

Общее число опричников неизвестно, но в период наивысшего расцвета этого царского установления, в 1569–1570 годах, опричный корпус насчитывал менее десяти тысяч человек, а в Опричный двор входило около 1800 человек. Формировался он из людей разного звания, но нет сомнения, что люди «худородные» в нем преобладали. Иоанн в письме одному из опричников Василию («Васюшке») Грязному в 1574 году о том выразился со всей определенностью. «Это за грехи мои случилось, что князья и бояре наши и отца нашего стали нам изменять, а мы вас, холопов, приближали, желая от вас службы и правды»[492].

Обретались в опричнине и заезжие чужестранцы, которые потом, покинув Россию, написали немало о «русских зверствах» в этой «ужасной» Московии. О своем же участии в «злодеяниях» они старалась не распространяться. Имена «очевидцев-писателей» хорошо известны. Поляк Войтек (Альберт) Шлихтинг, воевавший в армии Сигизмунда II, попавший в плен и перешедший на русскую службу. Ливонские дворяне Иоганн Таубе и Эйлерт Крузе, попавшие в плен и ставшие потом «верными слугами» Царя, а также упоминавшийся уже не раз вестфалец Генрих Штаден[493]. Почти вся эмпирическая сторона опричных страниц Грозненианы построена на утверждениях и измышлениях указанных лиц. Документы прямого отражения, т. е. опричная документация, до нас не дошла.

В руководстве встречались и люди из высших кругов, которым Иоанн лично доверял: отец и сын Басмановы, князь Афанасий Вяземский-Долгой, Малюта Скуратов (Скуратов-Бельский Григорий Лукьянович), князь Михаил Черкасский.

Необходимо особо подчеркнуть, что Опричнина не была введена прямым царским указом сразу же после 5 января 1565 года, когда боярство и священство и «люди прочие» безропотно приняли все условия Иоанна. В середине февраля был созван Земский собор, на котором присутствовали представители и аристократии и «отцы духовные», где Первый Царь выступил с речью. Он сказал, что для «охранения жизни» он намерен учинить «опришнину» с двором, армией и территорией, требуя для себя неограниченных полномочий. Подобные полномочия Царю были единогласно и предоставлены.

Первый удар опричного царского меча пришелся на знать суздальских родов. В феврале 1565 года были казнены: князь А.Б. Горбатый[494] с сыном Петром, окольничий П.П. Головин, князь И.И. Сухово-Кашин и князь Д.А. Шевырев. Несколько человек были пострижены в монахи, а некоторые семьи лишились своих родовых вотчин и были отправлены на новые земли в Казанский край. В своей «Истории о Великом князе Московском» Курбский писал, что Александр Горбатый «происходил из рода Великого князя Владимира и была у них старшая власть над всеми князьями Руси более двух сотен лет. Один из них, князь Суздальский Андрей, владел Волгой-рекой аж до самого моря Каспийского, от него произошли великие тверские князья…»[495]

Никогда суздальские князья «Волгой-рекой» не владели, но владения их были действительно обширными. Когда их удельные территории перешли в состав единого государства, а сами некогда удельные правители стали подданными Великого князя Московского, то спесь родовая никуда не исчезла. Древность и знатность рода по понятиям того времени – преимущества общественно бесспорные, неизбежно взращивавшие непомерное честолюбие. Будучи с рождения приобщенным к высшему кругу, Александр Горбатый-Шуйский занимал самые видные должности в Государстве. Его даже превозносили как «покорителя Казани», хотя он командовал в походе только полком, а титула «победителя» мог удостаиваться только Иоанн Васильевич.

Однако Царь не за чрезмерное самомнение казнил одного из многолетних руководителей Боярской Думы. Царь прекрасно знал другое, незабываемое и непрощаемое. Горбатый в свое время был слишком «хорош» и с Адашевым, и Сильвестром, являлся другом князя А.М. Курбского. Он – один из тех, кто все время закулисно умалял власть и достоинство Царя. Иоанну передавали, что этого боярина не раз уличали в «непригожих» (непристойных) речах, которые явно выдавали угнездившийся в князе дух противоречия, а значит – и измены.

Иоанн редко объяснял конкретные причины своего гнева; он много раз говорил об «изменах», называл и имена, но никогда не пытался «объяснить», в чем содержательно состояли эти «измены». Последующим же историкам требовалась «мотивация». Учитывая, что следственные дела об «изменах» как времен Опричнины, так и за другие годы не сохранились, то невольно складывалось впечатление, что это был «чистый произвол», вызванный исключительно «маниакальным синдромом», гипертрофированным чувством «страха», овладевшим натурой Первого Царя. Думается, что все это – только тенденциозные умозаключения, которые формально как бы «документально» оспорить и невозможно, но которые опровергаются всем строем личности и мировоззрения Иоанна Васильевича. Если же размышлять об Иоанне, игнорируя самого Иоанна, категорически не веря ему, не принимая в расчет его безусловной Христапреданности, то тогда действительно останется один только «синдром», но только чей?

Пять человек были казнены в 1565 году, и больше никаких казней многие месяцы на Руси не наблюдалось. Мало того. Весной 1566 года Царь смягчил опалу на князей и бояр и многих вернул в Москву. Но вскоре возникла новая проблема: Митрополит Афанасий 19 мая 1566 года сложил сан и удалился в Чудов монастырь. Эта история до сего времени вызывает вопросы. Не ясно, насколько Царь был посвящен в эту историю и в какой степени он сочувствовал данному шагу. Невозможно допустить, чтобы все это делалось без ведома Самодержца, которого в тот момент в Москве и не было, но без которого такие вопросы решаться не могли. Во всяком случае, после ухода Афанасия, Иоанн проводил, как бы теперь сказали, «консультации» по выбору преемника Афанасия.

Существует точка зрения, что следующим Митрополитом должен был стать архиепископ Казанский и Свияжский Герман (1505–1567), прославившийся своей миссионерской деятельностью в Казанской земле. Происходил он из рода бояр Садыревых-Полевых, потомков князей Смоленских. Якобы Герман долго не соглашался принять сан, но был «принужден» к тому собором и Царем. Опять же, якобы через два дня «нареченный Митрополит» имел беседу с Иоанном, «увещевая» его оставить гонения и опалы. Далее предоставим слово историку Церкви: «Узнав об этом, приверженцы Царя будто бы усердно молили его разжаловать новоизбранного Германа, как дурного советника… Иоанн Васильевич внял голосу своих приближенных и изгнал святителя Германа из митрополичьих палат со словами: “Ты еще и на Митрополию не возведен, а уже связываешь меня неволею”»[496].

При этом Герман не лишился сана, и он упоминается в Никоновской летописи среди других участников обряда интронизации московского Митрополита Филиппа в июле 1566 года.

Самое примечательное в истории отношений Царя Иоанна и архиепископа Германа то, что она описана исключительно князем Курбским, обретавшимся в польско-литовских пределах! Особенно умилительна тут прямая речь. Но клеветники во все времена использовали один и тот же прием: клевещите, клевещите, что-нибудь да и останется! И данная «история» осталась, как это и не покажется удивительным. Предателю показалось приведенного «компромата» мало, и он решил «сгустить краски». По его словам, Герман «через два дня был найден мертвым в своем дворе»[497]. На самом деле архиепископ был жив еще больше года, а преставился он 6 ноября 1567 года во время моровой язвы[498] в Москве[499].

На место Афанасия по рекомендации Царя церковный собор избрал Митрополитом игумена Соловецкого монастыря Филиппа, человека глубокого благочестия, прославившегося своими подвижническими делами. 25 июля 1566 года состоялась его интронизация. Его назначение было поддержано и Царем, и всем епископатом Русской Церкви: Пименом Новгородским, Германом Казанским (по Курбскому – «убиенным»), Никандром Ростовским, Елефтерием Суздальским, Филофеем Рязанским, Симеоном Смоленским, Варлаамом Коломенским, Галактионом Сарским и Иосифом Пермским. В выборах не участвовал только Акакий Тверской, тяжело заболевший.

Тема, связанная с Митрополитом Филиппом, давно и прочно идеологизирована, а имя его традиционно используется как какое-то несмываемое «клеймо» на репутации Первого Царя. Что здесь особо примечательно: житийная литература используется светскими авторами без колебаний, хотя в иных случаях этот содержательный, но специфический источник, их внимание не привлекает. Некоторые «социалисты», «демократы» и «свободные интеллектуалы» на основе Жития Филиппа (существует несколько редакций)[500] умудрились сочинить специальные трактаты, разоблачающие «ужасы царизма»[501]. Ведь Филипп «бесстрашно» выступал против Опричнины и тирана-царя; такое дорогого стоит…

Как сказано в энциклопедическом издании, «низложение и мученическая смерть Митрополита Филиппа остались пятном на памяти Царя Ивана Васильевича. Смыть это пятно, от имени светской власти принести покаяние власти церковной в нанесенном ей оскорблении, решился Царь Алексей Михайлович. В 1652 году Царь, «по совещанию с Патриархом Иосафом и всем священным собором», определил перенести в Москву мощи Святителя Филиппа»[502].

Дальнейшее показало, что «смыть пятно» и «принести покаяние» не получилось. Потомки с какой-то неодолимой целеустремленностью продолжали и продолжали активизировать «пятно», используя все возможные (и невозможные) средства и приемы. До настоящего времени из книги в книгу кочуют страстные разоблачительные монологи Филиппа, почерпнутые из его Жития, первые списки которого появились через десятки лет после смерти и Филиппа, и Царя Иоанна. Иногда вообще просто диву можно даваться, когда воспроизводятся в прямой трансляции диалоги Филиппа и Царя, имевшие место при неофициальных встречах, так сказать, тет-а-тет.

Тема о противостоянии Иоанна и Филиппа – чрезвычайно деликатная, невероятно «заштрихованная» последующими мировоззренческими наслоениями, здесь совсем непросто отделить «зерна от плевел», бывшее от не бывшего, подлинное от лживого. Но разбираться в этом беспристрастно необходимо, чтобы приблизиться к подлинному выражению Русской истории. При этом конечно же Святость Митрополита Филиппа не должна никоим образом умаляться, да она и не может подвергаться сомнению.

Филипп, в миру Феодор Степанович, родился 11 февраля 1507 года и происходил из старого боярского рода Колычевых. В молодости служил в Москве при Государевом дворе, и когда в 1537 году, после смерти Елены Глинской, начались опалы и казни, коснувшиеся и некоторых его родственников, то Феодор покинул Москву и, как сказано в кратком Житии, «прямо направился на Север, в Соловецкую обитель»[503]. Там смирение и трудолюбие Колычева были высоко оценены братией. Он принял постриг с именем Филиппа, затем в течение десяти лет проходил тяжелые послушания, а в 1548 году был возведен в сан игумена.

Существует предположение, что Первый Царь знал Филиппа (в то время Феодора Колычева) еще в детские годы и якобы его уже тогда и «полюбил». Если же не отвлекаться на предположения, а следовать более-менее проверенным данным, то можно заключить, что Царь Иоанн особо близко узнал Филиппа во время его приездов за сбором пожертвований в Москву в 1550–1551 годах и начал испытывать к нему явное расположение. Показателем его стали богатые пожертвования, которые с той поры начали поступать от царского имени в Соловецкую обитель. Царь посылал туда дорогие ризы, покрывала на раки угодников Божиих, основателей обители Зосимы и Савватия, деньги на строительство Спасо-Преображенского храма, колокола, злотые кресты и жалованные грамоты на предоставление льгот обители.

Принципиальный перелом в судьбе игумена Филиппа произошел, когда в июле 1566 года Царь на церковном соборе предложил совершенно неожиданно для Филиппа занять ему митрополичью кафедру. Филипп совсем не жаждал митры и первоначально отказывался, «уподобляя себя малой ладье, неспособной носить великие тяжести», но затем уступил настоянию Царя и собора и подписал 20 июля «приговор», обещаясь «в опричнину и царский домовый обиход не вступаться»[504].

Царь Иоанн Васильевич при интронизации Митрополита 25 июля лично вручил ему в Успенском соборе посох его святого предшественника Митрополита Петра и «с умилением» выслушал его пастырское слово об обязанностях царского служения, а затем пригласил духовенство и бояр к себе в палаты для праздничной трапезы, радуясь, как сказано в Житии, обретению надежного помощника.

В этой связи неизбежно возникает важный вопрос, который всегда как-то повисает в воздухе: что заставило Царя Иоанна настаивать на поставлении Соловецкого игумена на Митрополию? Ответ порой подменяется логическим выводом о том, что, дескать, Царь надеялся получить «послушного» Митрополита. Но такая смысловая композиция как раз и не выдерживает логического вопроса-контраргумента: что у Царя никого на роль «послушного» Первоиерарха иного и кандидата не было? Таковых имелось более чем предостаточно. Думается, что дело было совсем в другом. Иоанн Васильевич, зная безусловное благочестие Филиппа, очевидно, надеялся на то, что он будет ему соратником в деле духовного обустройства Руси – Государства-Церкви, как это делал покойный Митрополит Макарий. (Подробнее речь о «деле Филиппа» пойдет дальше.)

Многие месяцы существовала полная гармония между Царством и Священством. Про расхожую версию, распря, а затем раскол начали обнаруживаться весной 1568 года. Для того чтобы прояснить исходные причины, необходимо обратиться к общей политической диспозиции, сложившейся к тому времени в стране и вокруг нее.

Летом 1566 года начала обостряться ситуация в отношениях с Литвой. Переговоры о мире закончились безрезультатно, впереди вырисовывался признак новой фазы тяжелого военного противостояния. Одновременно начала распространяться чума, охватывавшая огромные районы и уносившая тысячи и тысячи жертв. Продолжались бесперспективные военные действия со Швецией, и в феврале 1567 года России пришлось пойти на мир, по условиям которого Швеция получала Северную Прибалтику. В череде событий одно особо примечательно: в мае 1567 года Иоанн Васильевич совершил паломничество в Кирилло-Белозерский монастырь, сделал двухсотрублевое пожертвование и попросил устроить там для себя келью. Как видно, мысль о монастырском уединении его не оставляла…

Внутри Государства складывалась напряженная атмосфера, вызванная не только бесконечной войной и моровым поветрием, но и противодействием Царю со стороны «земских». В ноябре 1567 года Царю стало известно, что среди боярства зреет обширный заговор, направленный на его свержение и возведение во власть его двоюродного брата Владимира Старицкого. Иоанн, находившийся во главе войска в Великих Луках, готовясь к походу в Ливонию, отменил все приготовления к походу и незамедлительно отбыл в Москву.

Поставление Федора Колычева в митрополиты

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

Существует лишь один документ, удостоверяющий подлинность заговора и его цель. Это свидетельство немца Генриха Штадена. Хотя, как уже не раз говорилось, «записки иностранцев» в смысле исторической подлинности очень зыбкий материал, но в данном случае другого не имеется. У Шлихтинга, например, приводятся две взаимоисключающие версии. В одном месте – заговор был; в другом, что его не существовало.

Штаден более определенен, к тому же он служил в одном из земских приказов и вроде бы был опричником, что поднимает планку достоверности у показаний данного свидетеля. Так вот, по его словам, у земских «лопнуло терпение!.. Они начали совещаться, чтобы избрать Великим князем князя Владимира Андреевича… а Великого князя с его опричниками убить и извести. Договор был уже подписан»[505]. Шлихтинг в одном из своих сочинений добавил новую информацию: заговорщики хотели свергнуть Иоанна Васильевича и передать его в руки Польского Короля[506].

Так оно точно было или нет, установить никогда не удастся. Но о чем можно говорить без всякого сослагательного наклонения, так это о том, что определенное антицарское движение в элитарных слоях существовало. Не важно, был ли это некий продуманный заговор или только устный сговор, но факт остается фактом. Еще в июле 1567 года было перехвачено письмо Короля Сигизмунда к некоторым боярам, в котором Король предлагал перейти к нему на службу. Потом бояре каялись, клялись в верности, уверяли, что «не ведали», почему Сигизмунд к ним обратился. Царь ничего не решал, до поры. Осенью началось следствие и многое открылось.

Главным злодеем оказался боярин Иван Петрович Челяднин-Федоров. Его схватили, провели «дознание с пристрастием» и выяснилось, что «земские люди» действительно вели предосудительные разговоры и, как сказано в одной летописи, «уклонялись в сторону князя Владимира Андреевича». Был составлен список заговорщиков, а Царь «впал в лютость».

Было отчего. Опять предательство, опять измены, опять враги плетут сети, чтобы извести его и его семейство. Но теперь не будет снисхождения, теперь только смерть может быть наказанием для злоумышлителей. Начались казни. Боярин Челяднин-Федоров был казнен 11 сентября 1568 года. В этом кровавом вихре возмездия погибли многие люди, как из высших кругов, так и из низов, особенно из числа «дворовых людей» и холопов опальных врагов. Жертвой пали и несколько родственников Митрополита Филиппа из рода Колычевых (Колычовых). По словам исследователя, с дела Челяднина-Федорова «в истории Опричнины настала кровавая пора, о которой сохранилось мало достоверных сведений»[507]. Тем не менее отсутствие «достоверных свидетельств» не мешает различным авторам без устали почти триста лет «живописать» по большей части мнимые зверства…

Иоанн знал, что самый опасный враг, это – не из слуг и бояр; самый важный из их числа – его родственник князь Владимир Андреевич Старицкий. Во втором письме Курбскому в 1577 году Царь с укоризной писал: «А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Он сын четвертого удельного князя[508]. Какие у него достоинства, какие наследственные права быть государем, кроме вашей измены и его глупости?»[509]

К этому времени двоюродного брата Иоанна уже не было в живых; передавали, точно тут ничего до сих пор не известно, что 9 октября 1569 года князя Владимира вместе с женой и дочерью принудили принять яд. (Об истории Старицких речь пойдет отдельно.)

Интересный нюанс: второй женой (1555) князя Владимира Андреевича Старицкого была Авдотья Романовна Одоевская – двоюродная сестра князя-предателя Курбского.

Смерть Старицких произошла вскоре после кончины второй супруги Грозного Марии Темрюковны, последовавшей 1 сентября. Царь узрел в том происки врагов: цветущая, молодая женщина занемогла и угасла за несколько дней. Вывод был один – Царицу отравили. Первый Царь в своих подозрениях оказался прав: через четыреста лет медико-биологическая экспертиза подтвердила этот факт[510].

Иоанн Васильевич знал с давних пор, что Старицкие – опасны. Все их колено враждебное. Отец Владимира князь Андрей Старицкий был пятым сыном от второго брака Великого князя Иоанна III, т. е. приходился отцу Грозного Василию III родным братом, а ему – дядей. В 1537 году князь Андрей поднял мятеж против правительства Елены Глинской, хотел с помощью разных «радетелей» завладеть престолом. Если бы мятеж удался, то юный Иоанн Васильевич вряд ли вообще мог выжить. Не получилось; князя Андрея арестовали, и он через несколько месяцев умер в темнице, а его семью сослали.

Иоанн Васильевич всех Старицких простил, вернул вотчины, приблизил к себе. А чем закончилось? В 1553 году во время болезни Царя Владимир Андреевич Старицкий со своей матерью начали готовить людей для нового переворота, хотя был жив наследник – юный Цесаревич Дмитрий. Опять не получилось. Да и все злоумышлители, которым не нравится положение дела, всегда вздыхают и горюют, что не «великодушный» Владимир правит на Руси. В чем его великодушие? В том, что глуп, в том, что слово держать не умеет и болтает всегда разные глупости, а с иностранцами особенно охоч разговаривать да разбалтывать всякое, что заезжим ушам слышать невозможно.

Первый Царь долго терпел, думал воздействовать на Старицкого разными способами, показать свое нерасположение и опалу. В 1563 году Царю поступил донос служащего Старицких дьяка Савлука Иванова на Старицкого, что «злоумышляет» на Иоанна. Да и все, кого опричники арестовывали и с кем вели «потаенные дела», показывали на Старицкого, которого все они видели новым Самодержцем. Терпеть больше не было сил. Старицкого лишили поместий, а его мать Ефросинью отправили в ссылку. После смерти Царицы Марии – настала пора покончить с этим раз и навсегда.

Заговор Челяднина-Федорова и последующие дознания, признания и «списки» обнаружили, что далеко не всех власть Помазанника Божия устраивает. Пусть царский меч обрушится на непокорных! Начались опричные казни. «По делу Старицких», продолжавшемуся три года (1567–1570), прошли сотни людей и многие лишились жизни. Среди самых именитых были: члены Боярской Думы окольничие М.И. Колычев, М.М. Лыков, государственный казначей Х.Ю. Тютин, земские воеводы А.И. Шеин-Морозов, Ф.А. Карпов, И.Б. Колычев, В. Колычев, трое князей Хохловых, князья В.К. Курлятев, Ф.И. Троекуров, Ф. Сысоев.

Помимо «дела Филиппа», существует и еще один сюжет, столько же запутанный и столько же растиражированный как показатель «бесчеловечной» сущности «опричного режима». Речь идет о «новгородском разгроме» или «погроме»; тут эпитеты разнятся, происшедшем в первые недели 1570 года. Суть дела такова.

2 января 1570 года передовые отряды опричного войска, насчитывавшего полторы тысячи человек, обложили со всех сторон Новгород. Через четыре дня, 6 января, к Новгороду прибыл Иоанн Васильевич, как сообщает летопись, «со гневом», и стал лагерем в пригороде, «на Городище». У царского гнева имелась серьезная причина: Царь получил сведения о существовании в Новгороде обширного заговора, направленного на отделение от Москвы и перехода под власть Польского Короля. В заговоре принимали участие и новгородские верхи, и служилые, и торговые люди. В деле был замешан архиепископ Новгородский и Псковский Пимен, хранивший переписку с Королем в самом святом месте, в алтаре Софийского собора в Новгороде.

План удара по «гнезду заговорщиков» разрабатывался Царем с приближенными опричниками в большой тайне в Александровой слободе. Однако позже выяснилось, что тайну сохранить не удалось, и ее выдал самый близкий к Царю человек: князь Афанасий Вяземский, которому Иоанн так доверял: он пищу и лекарства принимал только из его рук. Простить это было невозможно: Вяземский был отлучен от власти и оправлен в заточение. Но все это случится после «новгородского похода».

8 января 1570 года на мосту через Волхов именитые новгородцы во главе с Пименом встречали Самодержца. И здесь, адресуясь к архиепископу, Иоанн произнес свой гневный монолог, зафиксированный в летописи: «Ты, злочестие, в руке своей держишь не Крест Животворящий, но вместо креста оружие, и сим оружием хочешь уязвить царское сердце наше своим неистовым зломыслием со своими единомышленниками, града сего жителями. Хотите Новоград передать супостатам нашим, иноплеменникам, Королю Литовскому Сигизмунду Августу». Далее он сказал, что Пимен не пастырь, а «волк, хищник и губитель, и изменник»[511].

Следом начались гонения, опалы, казни, а подозреваемых «ставили на правеж», т. е. взыскивали с них деньги и конфисковывали имущество. Казна новгородского архиепископства, ценная утварь, иконы, наиболее дорогие облачения – все это изымалось и на царских подводах отвозилось в другие места, наиболее значимые – в Александрову слободу, где и размещалось в церквах. (Через несколько лет многие образа, церковные сосуды и ризы были возвращены.) Иоанн приказал даже снять со звонницы Софийского собора самый большой в то время колокол Благовестник весом в 500 пудов, который тоже был отправлен в слободу. (Через два года Иоанн распорядился отлить для Новгорода новый колокол.)

Архиепископская казна новгородская, называемая еще «софийской», была необычайно богатой. Владыки накапливали средства длительное время, используя их на разные нужды по своему усмотрению, в том числе и для дорогих подношений влиятельным лицам. Дары эти были невероятно богатыми. Когда Иоанн Васильевич женился на Марии Черкасской в 1561 году, то Пимен Новгородский прислан в дар два золотых креста, «в 370 рублей», два образа в серебряных окладах, «в 170 рублей», да двум царевичам два образа в 80 рублей, да еще 40 золотых, т. е. по меркам того времени – целое состояние[512].

В 1480 году дед Иоанна Грозного Великий князь Иоанн III прогневался на владыку Феофила, отправил его в Москву, куда перевез и казну его: золото, серебро и изделия из них. В 1524 году, когда архиепископом был поставлен Макарий, Великий князь Василий III вернул казну в Новгород. Казна оставалась при Софийском соборе до 1570 года, когда Иоанн IV окончательно ликвидировал этот, неподотчетный центральной власти финансовый ресурс.

Интриган и лжесвидетель Пимен Новгородский был арестован и препровожден в Александрову слободу, лишен сана, а затем был отправлен в Веневский монастырь, где вскоре и скончался. Лишились свободы и жизни многие другие новгородцы, на которых пали подозрения в сношениях с врагом или «злоумышлением» на Царя. Было подвергнуто пыткам и казнено значительное число людей, но точное число их никогда не было установлено.

Естественно, что иностранные недоброжелатели и различного рода русофобски настроенные «специалисты» многократно преувеличивали число жертв. Как это: в «дикой Московии» убито меньше людей, чем в «просвещенной» Франции за одну Варфоломеевскую ночь? Некоторые дописывались до полного абсурда. Упоминавшийся не раз английский «современник» Иоанна Джером Горсей полыхал просто гневом юной, невинной монахини и писал о том, что Новгород был «залит кровью 700 тысяч убитых мужчин, женщин, детей; мертвые тела людей и животных запрудили реку Волхов, куда они были сброшены. История не знает столь ужасной резни». Из этого пассажа явствует, что Горсей не только не знал истории других стран, но и «позабыл», видно, и историю своей собственной.

Что же касается Руси, то здесь все умышленно извращено. Он уверял, что был в Новгороде. Но раз это так, то неужели англичанин не увидел, что город тот насчитывал примерно 30 тысяч жителей. Откуда же взялись указанные «сотни тысяч»? К тому же на дворе стоял январь, лютовали морозы и никого «в реку» сбросить просто не представлялось возможным. Но ведь когда лгут, то часто, как в данном случае, логики не найдешь.

Не менее лживыми являются и «свидетельства» немцев-перебежчиков Таубе и Крузе, писавших, что «река Волга (!!! – А.Б. Новгород располагался на реке Волхов) так наполнена мертвыми телами, что окрасилась в этом месте в цвет крови и должна была остановиться у мостов»[513]. Глупость несусветная…

С XIX века начались подсчеты числа погибших в Новгороде в 1570 году, которые продолжаются до настоящего времени. Ясно было, что «700 тысяч» – цифра баснословная, что все население северо-западной Руси вряд ли достигала такого показателя. Появились более «умеренные» величины, построенные на умозрительных экстраполяциях: 70, 60, 40, 20, 15 тысяч. Фальшивые «показатели» до сего дня производят[514]. Общее число погибших во время «новгородского дела», длившегося шесть недель, составило, по данным царского Синодика, около 2000 человек. Исследователь Синодика Р.Г. Скрынников в одном случае написал, что в Новгороде погибло 2170–2180 человек, а в другом, что «погибло от 2000 до 3000 человек»[515]. Поименные же данные, приводимые в его же книге, оказываются значительно ниже, а общий «новгородский список» включает лишь несколько сот имен[516].

При этом надо учитывать, что были казни по приговору царскому, те самые имена, которые занесены были потом в Синодик, а случились по произволу опричного воинства, санкцию на которые Самодержец не давал. Он лишь призывал искоренять «измену» и «крамолу», а подручные старались как могли и использовали свои права «казнить и миловать» по собственному разумению. Это самоуправство «доверенных друзей и братьев» и привело в конце концов к казни всех сколько-нибудь заметных лидеров Опричнины, кроме думного дворянина Малюты Скуратова-Бельского, убитого в бою при штурме Вейсенштейна (Пайды) в Эстляндии 1 января 1573 года. К нему Иоанн расположения не потерял: тело было перевезено для погребения в Иосифо-Волоколамский монастырь и на помин души Царь пожертвовал несколько сот рублей. Мало того: вдова князя получала оклад мужа – случай беспрецедентный в истории того времени[517].

Царь покинул северо-западные пределы своей державы в конце февраля 1570 года, а буквально через несколько недель обрушилось на эти районы страшное несчастье – моровая язва, или чума. Люди погибали без числа, без имени и церковного отпевания. С чумными запрещено было общаться и запрещено было отпевать при погребении. Да и самого «погребения» не было: людей складывали в ямы, где придется, часто за городской чертой. Археологические раскопки в XX веке обнаружили массовые захоронения у новгородского Рождественского храма, где находились останки примерно десяти тысяч человек. Находка стала тут же «аргументом» – вот они «жертвы тирана». В последнее время эти глупости уже не озвучивают; исключить из поля зрения чуму, о которой осталость множество документальных свидетельств, невозможно.

Чума в 1566 году начала распространяться из Полоцка[518]. Туда она явилась из Западной Европы; это был «дар Запада». По разным подсчетам, от чумы за 1568–1571 годы погибло на северо-западе и в центре России от 300 до 500 тысяч человек. Цифры колоссальные, если учитывать, что общее население России составляло примерно 7–8 миллионов. Некоторые авторы, говоря о людских потерях той поры, ничего не говорят о чуме, а только о «зверствах кровавого тирана» и его опричников, хотя ведь должно быть ясно, что это не одно и то же.

О том, как подручные Царя использовали свое положение «неприкасаемых» в личных целях, выболтал Генрих Штаден, тот самый, кому после отмены Опричнины пришлось спешно уносить ноги из «дикой Московии». Это, как кажется, был единственный иностранец, находившийся в войске Царя в период похода на Новгород. Так что это – очевидец. Послушаем вестфальского насильника.

Штаден признавал, что «когда Великий князь грабил Новгород», то вывезенное из города складывалось в одном загородном монастыре – «все добро, все сундуки и лари». Учет был строгий, «чтоб никто ничего не мог унести». Некоторые опричники, и Штаден в их числе, рассчитывали, что эти ценности будут «разделены по справедливости», но этого не произошло. Царь не допустил мародерства. Тогда наемник решил «больше за Великим князем не ездить». Он перешел на «личный промысел» и «начал свои собственные походы». Для этого нанял помощников-подручных. Как явствует из текста, набирал их опричник из числа деклассированных элементов, кто «был наг и бос». Эти приспешники устремились на «охоту»: разузнавали, где и у кого «можно было бы забрать денег и добра» и затем нападали на этот двор. Действовали они от имени Опричнины, т. е. Царя, но, естественно, никаких государевых задач не решали, а «добывали мне деньги и добро».

Один раз эта банда головорезов оказалась около церкви, и «мои люди устремились вовнутрь и начали грабить». Штадена все это не устраивало; в бедной сельской церкви «разжиться добром» не представлялось возможным. Его интересовали богатые поместья – и одно из таковых скоро обнаружилось. Но тут вдруг выяснилось, что похожая банда из шести опричников уже обреталась неподалеку и получила отпор от «земских», которые гнались за ней. Шайка Штадена немедленно встала на защиту «своих», и в конце концов ей удалось прорваться к усадебному дому. Далее произошло следующее.

«Из окон женской половины на нас посыпались каменья. Кликнув с собой моего слугу Тешату, я быстро вбежал вверх по лестнице с топором в руках. Наверху меня встретила княгиня (видно, поместье было княжеским. – А.Б.), хотевшая броситься мне в ноги. Но, испугавшись моего грозного вида, она бросилась назад в палаты. Я же всадил ей топор в спину, и она упала на порог». Далее начались убийства и грабеж, а главарь шайки, пресловутый Штаден, обратился к своим подельникам с призывом: «Забирайте что можно, но поспешайте!»[519]. Спешить действительно надо было, а то вдруг сам Великий князь нагрянет, тогда все разбойное дело и откроется.

Спрашивается: какое отношение мог иметь Иоанн Васильевич к подобного рода делам, которые вершили люди, формально обличенные его доверием, но не имевшие ничего общего, ни с борьбой с «изменой», ни с пресечением «уклонения от веры» – главными целями при учреждении Опричнины. Ответ может быть только один: никакого.

Даже ненавистник Царя и Руси Генрих Штаден вынужден был признать. «Опричники обшарили всю страну, все города и деревни в земщине, на что Великий князь не давал своего согласия. Они сами себе составляли наказы; (говорили) будто бы Великий князь указал убить того или другого из знати или купца, если только они думали, что у него есть деньги…»[520]

В «записках очевидцев» и летописях потом было зафиксировано немало различного рода жестоких эпизодов, имевших место и во времена похода на Новгород, как и в других случаях. Однако разделить, где подобное произошло по прямому царскому указанию, а где – по самовольству царских уполномоченных, не представляется возможным. Для «простоты и выразительности картины» все эти случаи, бывшие и не бывшие, все без разбора, «вписаны» в «обвинительный вердикт» Первому Царю.

Иоанн Васильевич покинул Новгород 13 февраля и направился к Пскову, где уже никаких массовых казней не было. Перед отбытием, как повествует сказание о походе, он повелел собрать жителей, «зо всякой улицы по лутчему человеку» и произнес «прощальное» слово. «Мужие, жители сего Великого Новагорода! Молите всемилосердного и всещедрого человеколюбивого Господа Бога и Пречистую Его Богоматерь и всех святых Его о нашем благочестивом царском державстве, и о чадах моих, о Иване, Федоре, и о всем христолюбивом воинстве, чтобы нам Господь Бог подаровал свыше победу и одоление на все видимые и невидимые враги наши и супостаты». «Изрече сии глаголы», Царь отпустил всех «с миром во свои дома»[521]. Иоанн рассматривал свой поход на Новгород как крестовый поход, против «врагов» Православия, против «супостатов» Господа и его, Царя Православного, первого на земле радетеля дела христианского.

Издавна Новгород – главные торговые ворота России с Западом, служил перевалочным пунктом, откуда не только следовали на Русь товары и различного рода иностранцы, прибывавшие в Московию и по коммерческим надобностям, и по иным делам. Новгородское боярство и купечество («гости») было самым богатым, «самым знатным» и по древности родов, и по масштабу своих материальных возможностей.

После разгрома Руси Батыем в XIII веке Новгород стал фактически независимой республикой, именуясь «Господином Великим Новгородом». Городом формально правил архиепископ и посадники, которых выбирало вече из своей среды. Фактически делами управляли «триста золотых поясов» – представители наиболее состоятельных семей бояр и купцов. Среди них были как сторонники сближения с Москвой, так и противники. Противники, стараясь как можно больше обособиться от Москвы, опирались в своей сепаратистской деятельности на Литву.

Иоанн III, после окончательного присоединения Новгорода к Москве в 1477–1478 годах, провел жестокую чистку в некогда «вольном городе», переселив в центральные районы России семьи многих новгородцев, «тысячу голов», как утверждали летописи. Сюда в первую очередь входили семьи «золотых поясов». Имущество многих конфисковывалось, на других налагались штрафы. Городом стал управлять великокняжеский наместник, вече было упразднено, а сам вечевой колокол, созывавший людей на площадь, был снят со звонницы и увезен в Москву. Однако и после этого сепаратистские настроения не исчезли. Новгородская верхушка, поредевшая и ослабленная, все еще лелеяла мечты о восстановлении «порядков как в старину». Эти настроения находили отклик и у части низов, по разным причинам недовольных «московскими порядками». Недовольные уповали на помощь иностранцев, в первую очередь литовцев, где Король по воле «лучших людей» правит. Потому связь с Литвой вновь и вновь открывалась при всех новгородских антимосковских инспирациях.

Иоанн Грозный положил конец новгородскому антимосковскому «гнезду». Новгород с самого начала номинально подчинялся князьям Киевским, а затем Владимирским, но фактически выступал в отношениях с внешним миром как самострельная величина. То было недопустимое своеволие. Первый Царь хорошо знал историю и в письме Шведскому Королю Иоанну («Юхану») III (1568–1592) в 1571 году ясно это показал. По его словам, «наш прародитель» Ярослав («Мудрый», 978–1054) – Великий князь Киевский с 1019 года, «самодержавствовал в своей вотчине в Великом Новгороде». То же было и при «прародителе… великом государе Александре Невском» – Великом князе Владимирском (1221–1263). Русское Царство более пятисот лет стоит, а тот, кто земли свои не бережет, тот «имя свое бесчестит»[522]. Потому и был поход на Новгород, что нельзя непослушных детей в своем доме без наказания держать.

С сепаратизмом было покончено навсегда. Да, были жертвы. Приведя «статистику» смертей, один из авторов восклицал: «Много это или мало для искоренения сепаратизма на ¹/₃ территории страны?»[523] Ответ напрямую зависит от мировоззренческой ориентации. «Много» – давно звучит из стана тех, кто исстари являлся государствоненавистником, кто приветствовал все нестроения, разлады, смуты и войны, направленные на ослабления государства, а следовательно – и Руси-России. Прямо противоположной точки зрения придерживаются те, кто воспринимает укрепление государства как закономерный и спасительный исторический процесс, спасительный для национального духовно-культурного выживания и развития.

Конечно, погибали и невинные, так как людей порой казнили не только за очевидную принадлежность к врагам Царя и врагам Православия, но и за подозрение. Однако точно установить тут ничего нельзя. Все материалы «новгородского дела», как, впрочем, и всех прочих «дел» времен Опричнины, исчезли без следа. Да и сама Учредительная грамота об Опричнине не дошла до наших дней, хотя якобы в XIX веке указанные бесценные документы еще существовали…

Вернувшись из Новгорода и Пскова в Москву, Иоанн Васильевич продолжал следственные дела и казни «за измены». Теперь уже под подозрение попадали и сами опричники, которые не смогли оправдать доверия. В июле 1570 года был разжалован Афанасий Вяземский, а Алексей Басманов вместе с младшим сыном Петром – казнены. Старший же сын Алексея Басманова, царский любимец Федор, которого некоторые тенденциозные авторы, как уже говорилось, называли «любовником», был отправлен в изгнание на Белоозеро и «выбыл из числа бояр». Подлинные причины немилости царской к своим недавним «любимцам» до конца не выяснены. Существует немало предположений, но самое убедительное – Басмановы стали слишком независимыми, слишком самовольными, а потому и опасными. Басмановы и родственный им боярский клан Плещеевых заняли влиятельные позиции и в земщине, и в опричнине. Плещеевы и Басмановы были исторгнуты из власти.

Окончательное разочарование в «верных слугах» произошло весной 1571 года, когда крымская орда под водительством Девлет-Гирея, численностью до ста тысяч человек, в очередной раз вторглась на Русь. Этого нашествия в Москве опасались. Царь еще ранее распорядился устроить сторожевую службу на границах Руси, однако к маю, когда и началось вторжение, пограничная служба еще не была полностью создана. Крымцы быстро «доскакали» до реки Оки, а затем окольными путями, которыми их вели предатели-перебежчики, знавшие расположения русских войск, вышли к Москве с Запада и укрепились в селе Коломенском. Татары разгромили опричные отряды, причем Царь чуть не попал в плен, и ему пришлось срочно перебираться в Александрову слободу. С армией земского набора того не получилось. Воевода Иван Дмитриевич Бельский (†1571) с земским воинством сражались столь самоотверженно, что крымцам пришлось отступить.

Крымцы самой Москвы не взяли, но устроили грабеж и пожар в посадах, в силу чего Москва выгорела почти полностью. Число погибших исчислялось десятками тысяч; Н.М. Карамзин даже называл цифру 800 тысяч. Хотя подобная цифра и кажется фантастической, но людей погибло много…

Царь испытал потрясение, неизбежно повлиявшее и на его кадровую политику. Со второй половины 1571 года она приобретает новые черты, а ненависть к старобоярским кланам постепенно проходит. Опалы и гонения на аристократию, «перетряхивание» служилого люда давало о себе знать: ропота и злоумышлений больше не открывалось. За последние шесть лет царствования Иоанна (1578–1584) на Руси вообще не было ни одной смертной казни. Опричнина, заключает исследователь, «дочиста вымела измену и крамолу, восстановила «самодержавство», защитила веру и церковь»[524].

Первый Царь начинает «возвращать милость» к детям и родственникам тех, кто ранее был в опале. Стал «желанным» для Царя боярин Петр Пронский, отец которого был умерщвлен. Возвращены были в «ближнюю службу» Никита Одоевский, сестрой которого была жена Владимира Старицкого, князь Андрей Хованский, двоюродный племенник ненавистной Царю Ефросинии Старицкой, князь Василий Суздальский, князь Иван Андреевич Шуйский и другие. Милости царские распространились и на детей Федора Басманова: они вернулись из ссылки, и им были возвращены отцовские вотчины. Осенью 1572 года Иоанн Васильевич отменяет Опричнину и само это слово запрещает даже упоминать.

Своеобразной «проверкой на верность» стало необычное решение Царя, которое и тогда вызывало удивление, да и до настоящего времени озадачивает исследователей. В октябре 1575 года указом Иоанна Васильевича «Великим князем всея Руси» был провозглашен православный татарский царевич Симеон Бекбулатович, женатый на дочери князя Мстиславского. Себя же Самодержец повелел называть «Иоанном Московским» и выделил для себя особый, «дворовый» удел. В кремлевские палаты царские въехал Симеон, а Иоанн Васильевич поселился на Арбате.

Царь Борис Годунов

Неизвестный художник, ок. 1630 г.

У современников возникло предположение, что Царь Иоанн услышал мрачное предсказание и решил избежать преждевременной смерти. Некоторое подтверждение этим слухам можно усмотреть в том, что по царскому повелению осенью 1575 года в Новгороде было казнено несколько ведьм. В царском Синодике за тот год значится, что казнено «15 жен (сказывают, ведуньи, волхвы»). Все это, конечно, только домыслы; свой поступок Иоанн никогда не объяснил.

Зато он твердо знал, что Симеон был им назначен, и не может быть настоящим царем, так как лишен миропомазания. Иоанн забрал в свой «удел» все царские регалии. Он внимательно наблюдал, кто осмелится возражать против такого «скандального» решения Самодержца. Никто не осмелился; аристократическая фронда была сломлена.

В «уделе» Иоанн приблизил к себе новых людей, вошедших в управители. Это были Годуновы, Нагие и Бельские. Борис Годунов стал кравчим, а свояк Бориса Богдан Бельский получил звание оружничего. Расположение Царя к Годуновым было столь сильным, что он в начале 1575 года женил своего сына Федора на сестре Бориса – Ирине Федоровне Годуновой (†1603). Сам же Царь женился в последний раз в 1580 году на племяннице Афанасия Нагого Марии Федоровне Нагой. Сохранял свое место в «ближнем круге» Царя и многолетний глава «земской думы» Иван Мстиславский (†1586) – потомок удельных князей.

Удивительная интермедия с «царем Симеоном» продолжалась девять месяцев, и в августе 1576 года Иоанн IV вернулся на царский трон. Симеон же Бекбулатович был сведен с «великого княжения», получил удел в Твери с титулом «Великого князя Тверского».

Хорошо объяснил мистический смысл этого действия поступка Петербургский Митрополит Иоанн (Снычев). «Даруя Семену титул «великого князя Московского», а себя именуя московским князем Иоанном Васильевичем, Царь обличал ничтожество земных титулов и регалий власти перед небесным избранничеством на царское служение, запечатанным в Таинстве Миропомазания. Он утверждал ответственность Русского Царя перед Богом, отрицая значение человеческих названий»[525].

Иоанн Васильевич всегда оставался подданным Царя Небесного и до самого конца своего земного существования не забывал о том.

Большая печать Ивана Грозного, лицевая сторона

Из кн. «Москва: Исторический очерк. С двумя видами и двумя планами Кремля и Москвы XVII и XVIII», А.М. Плечко, 1883 г.