Государственной опорой, органической, центростремительной силой Московского Царства являлось, по словам историка монархии Л.А. Тихомирова (1852–1923), единство «идеалов Царя и народа»[398]. То была православная монолитность – от «первого» до «последнего» – в Боге Едином. Хранительницей же и защитницей Веры Православной всегда выступала Церковь. Поэтому все попытки расшатать устои Руси, ослабить ее неизбежно были сопряжены с покушением на духовные ценности страны и народа, на Православие.

Запечатленные в народном сознании сказания, поговорки, присказки, пословицы, как и все прочие «речения» до частушек включительно, это наглядно подтверждают. Однако если они и помогают понять «как было», то не могут прояснить то, «когда стало». Не существовало никакой фиксации того, что получило позже социологическое определение «народного мнения». Подобного «учета» в тот период не существовало нигде в мире. Поэтому если взгляды христианских пастырей и государственных мужей до потомков донесены, то голоса самих подопечных, мнения «пасомых», история не запечатлела. Речь идет конечно же не об отдельных случаях; такие исторические отпечатки можно встретить в переписке, в летописях, челобитных, материалах судов. Интегральных же свидетельств не существует.

Применительно к XVI веку некоторые общие сведения можно извлечь из документального комплекса, определяемого как «записки иностранцев о России». Большинство подобного рода свидетельств – беглые путевые заметки, своего рода «туристические зарисовки», о чем уже ранее говорилось. Они интересны в первую очередь тем, как иноплеменное сознание воспринимало Русь.

В угоду вполне определенным политико-идеологическим надобностям, отдельные подобные творения десятилетиями часто выставляются в качестве «бесспорного доказательства». В литературе существует вполне обоснованное мнение, что «трудно найти более тенденциозный источник, чем «История» Курбского»[399]. Князь-предатель был «своим», имел личные обиды и претензии к власти, а потому и инсинуировал без зазрения совести. У иностранцев часто не существовало личного мотива; их «записки» были продуктом вполне определенного мировоззрения, которое иначе как русофобским и назвать нельзя.

Самый вопиющий пример – сочинение маркиза де Кюстина (1790–1857) «Россия в 1839 году». Примечательно, что книга-пасквиль издавалась в нашей стране множество раз, а ссылки на нее в светской, антиправославной историографии стали почти ритуальными. В то же время, скажем, обстоятельный трактат архидиакона Павла Алеппского, посетившего Русь во время царствования Алексея Михайловича и запечатлевшего благожелательное отношение к Руси, впервые увидели свет на русском языке лишь на пороге XX века. Полностью же они были изданы только в начале XXI века[400], т. е. по прошествии 350 лет!

В отличие от большинства заезжих «туристов» и «гастролеров», Павел Алеппский знал русский язык, был православным и имел возможность постигать духовный, внутренний мир Государства-Церкви, каковой Русь-Россия являлась вплоть до утверждения у власти Царя-Императора Петра I. Такие же авторы, как де Кюстин, Русского мира не знали и его не понимали. Маркиз еще не покидал парижских салонов, но уже был уверен, что отправляется в страну «варваров», которой правили «тираны» и «деспоты». Потом Кюстин эти «убеждения» на страницах своего труда и запечатлел, хотя видел очень мало, а узнал еще меньше. Подобное незнание не было следствием того, что ему «не давали», «не позволяли» узнать; визитер и не хотел ничего постигать, так как все ему было «известно» наперед. По подобной же «методологии» создавались и ранее многие «записки иностранцев». Западное сознание не понимало, не хотело знать истинного, духовного содержания Руси-России. Исключения в этой области единичны…

В подобных критических сочинениях имеется один аспект, который в данном случае представляет особую значимость. Имеется в виду восприятие иностранцами «русской веры», или Православия. Подавляющая часть подобных мемуаристов-визитеров это – католики, протестанты или вообще безбожники. Они приезжали в страну, много лет осененную именем Христа, но не могли ничего уразуметь. Большинство знаков, символов, таинств похожи, а – «вера другая».

Конечно, у русских не вера была «другая», а иная способность чувствовать Дары Святого Духа, ниспосланного людям. Как писал знаток русской церковной традиции, «Православие – это определенный образ жизни во Христе, ярче всего выражающейся в идеалах Святой Руси, как она исторически сложилась. Такими идеалами для всего русского общества в целом еще в середине XVII века являются: 1) стремление к сближению с Богом и пребыванию в единении с Ним из чистой любви ко Христу на «узком пути» (Мф. 7. 13–14) подвига по правилам православной аскезы с тем, чтобы 2) находить в этом единении подлинное благо уже здесь, на земле, и в полной мере – в «Иерусалиме Новом» в неизреченной радости вечного общения с Богом, Пресвятой Богородицей, ангелами, всеми святыми и друг с другом»[401]. Подобное максималистское христианское представление в полной мере характеризовало и мировосприятие Царя Иоанна Васильевича.

На Руси издавна жили не просто «под сенью Креста». Здесь никогда не стремились «объяснить Бога», не сочиняли рационалистических формул Промысла, не пытались «осовременить» Священное Писание. На Руси жили во Христе, растворялись в вере в Него, а примеры подобного духовного кеносиса можно приводить до бесконечности применительно ко всем историческим эпохам. Поэтому русское сознание, русское самопожертвование, русский подвиг, смысловое восприятие русскими жизни и смерти, иными словами – русский духовно-культурный мир, были так непонятны иностранцам, пытавшимся прагматически и рационалистически объяснить то, что онтологически подобному анализу не подвластно.

Все иностранцы уделяли пристальное внимание религиозности русских, давая им почти всегда резко негативную оценку. Обосновывая же ее, они приводили наблюдения и суждения, которые, невзирая на негативный характер, раскрывают черты понимания русскими благочестия. Свидетельства иностранцев о России относятся практически ко всем историческим эпохам. Покинув Русь, некоторые потом, «для прокорма» или «для имени», описали свои «приключения» в этой загадочной Московии, о которой тогда в Западной Европе знали не больше, чем о Китае.

При Иоанне Грозном на Руси подвизалось немало иностранцев, некоторые из них входили в ближайшее царское окружение. Известнейший случай – уроженец Вестфалии Елисей Бомелий (Бомелиус Елезиус), обучавшийся медицине в Кембридже. Он заимел репутацию «предсказателя» и «врачевателя» и был осужден в Англии за «колдовство». В 1570 году русский посол А.Г. Совин вызволил («выкупил») его из тюрьмы, взяв затем вестфальца-англичанина в Россию. Иоанн Грозный, испытывавший большой интерес ко всему необычному, скоро приблизил Бомелия к себе, сделав того личным врачом.

Ходили слухи, что Бомелий не только врачевал недуги Царя, но и предсказывал ему опасности и называл имена врагов. Так оно было на самом деле или нет, установить невозможно, но известен финал всей этой истории. Накопив денег, Бомелий предал Царя и в 1579 году попытался сбежать из России, но был схвачен в Пскове, обвинен в измене, подвергнут пыткам и умер в заточении. Благодаря этому, надо думать, русофобская западная «коллекция» лишилась еще одного «свидетельства очевидца»…

Применительно ко времени конституирования Московского Царства данные о русской религиозности содержатся у нескольких авторов. Имена двух ранее уже упоминались: уроженца Вестфалии Генриха Штадена и посланца английской Королевы Елизаветы (1558–1603) Джильса Флетчера. Первый находился в Московии при Иоанне Грозном с 1564 по 1576 год, а второй – при Царе Федоре Иоанновиче в 1588–1589 годах.

Штаден, прибывший на Русь без гроша в кармане, успел сделать здесь неплохую карьеру, завел важные связи, принимал непосредственное участие в различных событиях и был даже одним из опричников Царя. В конце концов, он потерял расположение власти, положение, имущество и тайно под видом купца бежал в Голландию. В последующие годы он принимал участие в разработке проектов по «захвату Московии», ведя по этому поводу переписку с различными европейскими монархами, в том числе с Императором Священной Римской Империи Рудольфом II (1576–1611).

Собственно, «записки» Штадена, это – «эпистола» к Императору, с описанием планов по захвату, ограблению и колонизации страны, в которой он прожил более десяти лет. Автор весьма резко настроен по отношению Московии и русским. Он пытался уверить «римско-кесарское величество», что подданные Царя Иоанна Васильевича так ненавидят свою власть, что перебегут на сторону неприятельской армии вскоре после ее вторжения! Много и другой нелепицы запечатлел авантюрист-неудачник на страницах своих посланий.

В потоке измышлений немецкого «ловца удачи» иногда проскальзывают признания, которые волей-неволей перечеркивают все уверения в шаткости русской государственной системы. «В Русской земле не знают и не употребляют ни латинского, ни еврейского, ни греческого языков, ни митрополит, епископы, монахи или священники, ни князья или бояре, ни дьяки, ни подьячие. Все они пользуются своим языком. Однако и самый последний крестьянин так сведущ во всяких шельмовских штуках, что превзойдет и наших докторов-ученых, юристов во всяческих казусах и вывертах. Если кто-нибудь из наших всеученейших докторов попадет в Москву – придется ему учиться заново!»[402]

Из данного наблюдения определенно следует, что русские в вопросах веры имели ясные и четкие представления и навязать им чужые взгляды было невозможно. Даже на Севере, где Штаден оказался накануне бегства, русские «изъявили желание диспутировать со мной: они говорили, что их вера лучше, чем наша, немецкая. Я же возражал, говоря, что наша вера лучше, чем ихняя». Здесь Штаден, говоря о «немецкой вере», имеет в виду протестантизм лютеранского толка, воспринимаемый на Руси почти как безбожие. Очевидно, «диспут» принял столь острый характер, что русские якобы даже вознамерились утопить бывшего опричника.

Его спасло то, что он «представился скудоумным, и на меня больше не обращали внимания». Действительно, ну чего можно было требовать от «ущербного»! Все это выглядит как исторический анекдот, тем более что раньше Штаден признавал толерантность московских порядков в вопросах веры. «Иноземец – кем бы он ни был – волен в своей вере: он не может только принуждать своих русских слуг и служанок есть мясо великим постом, по средам и пятницам»[403].

Русские никогда не заставляли других принимать Православие, но всегда очень болезненно реагировали на любые попытки искусить соплеменников чужими и чуждыми обычаями и обрядами. Это было характерно еще и для Киевской Руси.

Англичанин Флетчер прибыл на Русь в качестве «негоцианта», чтобы провернуть выгодное дельце – добиться от московских властей для английской компании права беспошлинной торговли. Из этого ничего не вышло, и, вернувшись в Англию, купец-неудачник издал книжку, полную злобных выпадов против русских. Флетчер не раз пишет о «русской вере», признавая, что о преследованиях по делам веры он не слышал, кроме одного случая[404].

Подобное могло показаться жителю Англии удивительным, так как на его родине, начиная с Генриха VIII (1509–1547), а потом и при правлении его дочерей: Марии (1553–1558) и Елизаветы (1558–1603), казни неугодных шли непрестанно. В отличие же от «дикой Московии», в «цивилизованной Англии» людей беспощадно лишали прав и имущества, вешали, сжигали, четвертовали за принадлежность к «неугодной» власти вере. Количество убитых и замученных исчислялось многими десятками тысяч. Естественно, об английской кровожадности «посол-негоциант» не упоминает, но обрушивает поток гневных обличений на головы русских, у которых якобы властвуют «произвол» и «тирания».

По заключению англичанина, Христианство у русских – сплошное заблуждение и суеверие. Он приводит даже своеобразный «каталог» обвинений, состоящий из тринадцати пунктов. В числе главных: предпочтение Новому Завету перед Ветхим, почитание наряду с Писанием и Священного Предания, признание единосущности Бога Отца и Бога Сына, строгие посты, почитание икон. Ничего подобного в Англии не было. Руси же «ложные мнения» о вере внушены «частью преданиями (которые им сообщены церковью Греческой), а в особенности незнанием Священного Писания».

2-е издание труда Дж. Флетчера «О государстве Русском» (англ. Of the Russe Common Wealth), 1643 г.

Во время своего пребывания в России Флетчер кругом видел храмы, видел, что вся жизнь русских была подчинена строгому церковному уставу, но для него это не имело значения. Они – «невежественные еретики», так как «отдают предпочтение своей церкви перед всеми прочими, утверждая, что у них сохраняются самые истинные и справедливые предания, сообщенные Апостолами Греческой церкви, а от нее полученные ими»[405].

Вполне понятно, что представитель Англиканской церкви, главой которой в соответствии с парламентским законом 1534 года объявлен был король, не мог принять совершенно другую форму церковной организации.

В отличие от «английской церкви», устройство Церкви в Московии действительно зиждилось не на прихотях или произволе монархов и подручных им «парламентских учреждений», а на Священной Традиции, осененной Вселенскими соборами и многовековым опытом Второго Рима и самой Руси. Здесь никогда не признавалась супрематия монархов в делах веры, а самих правителей, в отличие от того, что написал Флетчер, никогда не «сравнивали с Богом». На Руси не им молились, а за них и в этом – принципиальная разница. Иоанн Грозный, при всех своих огромных властных полномочиях, при всем своем «неистовстве», в отличие от Генриха VIII, никогда не покушался на догматически-канонические основы веры.

Такие сочинения, как книга Флетчера, помогают понять, что православный облик Руси на исходе XVI века был очевиден для всех, в том числе и для тех, кто исповедовал свободную «от замшелых догм» «философию лавочника», лежащую в основе всего протестантского движения в Европе XV–XVI веков. Россия была не похожа на страны, родившие «новые церкви»; она была им «чужда» и казалась им враждебной. «Лавочник» Флетчер это все великолепно засвидетельствовал.

Здесь уместно привести обширную выдержку из сочинения еще одного страстного ненавистника Православия и Руси иезуита Поссевино из его сочинения «Московское посольство». Рьяный католик, описывая повседневный уклад жизни московитов, невольно признал высочайшую степень христианизации повседневной русской жизни конца XVI века.

«Уважение к иконам у них чрезвычайно велико, и им они жертвуют из чувства благочестия или по обету золотые монеты, кресты, свечи и другие небольшие дары. Но особое уважение воздается Кресту Господа нашего Христа. Куда ни посмотришь, везде – на перекрестках дорог, над дверями и крышами храмов – видны многочисленные его изображения. Увидя их издали, склонив голову, они крестятся (а это принято у московитов, колен же в таких случаях они не преклоняют), если же оказываются поблизости от него, из почтения сходят с коней.

И более всего характеризует благочестие народа то, что, начиная всякое дело, они осеняют себя крестом. Мы заметили, когда были в Старице, что строители стен, возводившие крепость, начинали и работу не раньше, чем повернувшись к крестам, воздвигнутым на храмах, чтили их должным образом. Войдя в дом, они сначала, по обычаю, крестятся на крест или икону (а их принято помещать во всех домах на самом почетном месте) и только потом приветствуют остальных. Если же случайно не окажется ни креста, ни иконы, то они не крестятся и не кладут поклона, чтобы не казалось, что этот почет воздается стенам.

Часто случалось, что мы, садясь за стол, по своему обычаю, благословляли трапезу, а приставы подходили к окнам, откуда был виден какой-нибудь крест, или хотя бы, достав крест, который они носили с собой (а все московиты, и знатные, и низкого происхождения, по своему обычаю носят его на шее), воздавали ему должное почитание и молитвы»[406].

На Руси в ту эпоху точно знали, откуда исходит внешняя угроза. С Востока и Юга – от ненавистных басурман, а с Запада – от находящихся «в прелести» латинян. Некоторые русские авторы той поры уверенно предсказывали, что антихрист придет с Запада, что папа и есть олицетворение его сил. Русские хорошо помнили многовековую борьбу Рима с Православием, его роль в деле умаления благочестия в Греческой церкви, что и привело в итоге к гибели Царьграда.

Потому на Руси склонны были видеть в любой католической деятельности «руку сатаны» и готовы были намертво стоять, но не уступать ни в чем. Когда еще в 70-х годах XV века в Москве оказался венецианец, посол в Персии Амброджо Контарини, то он был потрясен антикатолическим настроем русских, мнение которых было однозначным: «Считают, что мы все погибшие люди»[407].

Задолго до рождения Иоанна Грозного, в самом начале XVI века, впервые в своей истории Русь-Московия провела наступательную военную кампанию, руководствуясь в первую очередь религиозным импульсом. Война 1500–1503 годов с Литвой явилась новым явлением в Русской истории, когда Москва объявила войну своему давнему соседу Литве, чтобы защитить права Православия на восточных и южных территориях Литовского княжества. Там издавна проживало преимущественно православное население, которое под воздействием католической пропаганды, испытывало притеснения со стороны католического клира и польско-литовской феодальной верхушки. Эту войну, о которой обычно говорят или вскользь, или вообще не упоминают, можно рассматривать как первое зримое политическое преломление духовного вселенского задания, осознанного Русью.

Литва являлась давним соперником Московского княжества, и военные столкновения в прошлом между соседями случались много раз, но в данном случае военные действия стали следствием не только геополитических государственных надобностей. Конечно, возвращение «исконных земель», как и прежде, являлось важным аргументом. В своем ответе на литовские жалобы Иоанн III привел исторические доводы в пользу московских прав, которые потом стали историческими доводами его внука, Царя Иоанна Васильевича.

«Короли Владислав (король Польши. – А.Б.) и Александр (князь Литовский. – А.Б.) хотят против нас за свою вотчину стоять; но что называют короли своею вотчиною? Не те ли города и волости, с которыми князья русские и бояре приехали к ним служить и которые наши люди взяли у Литвы? Папе, надеемся, хорошо известно, что короли Владислав и Александр отчичи Польского королевства да Литовской земли от своих предков, а Русская земля от наших предков из старины наша отчина»[408].

Установкой на «исторические права» Московского Великого князя на Русскую землю дело теперь не ограничивалось. «Оскорбление веры» стало поводом к новому вооруженному конфликту, из которого Государь всея Руси вышел победителем, а к Московии были присоединены Новгород-Северский, Мценск, Гомель, Брянск и некоторые другие территории.

Своеобразием этой войны являлось не только то, что Русь выступила с оружием в руках на защиту свободы православного вероисповедания, но и то, что противоборствующие стороны возглавляли близкие родственники. Московский Великий князь Иоанн III вел войну со страной, правителем которой являлся его зять – Великий князь Литовский (с 1492) Александр Ягеллон (1460–1506).

Завязка династического сюжета произошла в 1495 году. Тогда, вскоре после окончания предыдущей русско-литовской войны, в результате которой к Москве отошли земли верховий Оки, а Литва признала Иоанна Васильевича «Государем всея Руси», две страны решили утвердить «долгий мир», залогом которого должна была стать близкая династическая уния. Иоанн III согласился выдать свою дочь Елену (1476–1513) за Литовского князя. Еще при предварительных переговорах о бракосочетании, Москвой было выдвинуто условие, что будущую литовскую Великую княгиню никто не будет притеснять в вере, и она сохранит принадлежность Православию. Согласие на это Литвой было дано.

Отец придавал этому обстоятельству чрезвычайное значение, даже составил для дочери специальную инструкцию, заповедовав никоим образом не прельщаться католичеством. «В божницу латинскую не ходить, а ходить в греческую церковь. Из любопытства можешь видеть первую или монастырь латинский, но только однажды или два раза. Если свекровь твоя будет в Вильне и прикажет тебе идти в божницу, то проводи ее до дверей и скажи учтиво, что идешь в свою церковь»[409]. Елена Иоанновна осталась верна Православию до самой смерти, что было сопряжено для нее со множеством неудобств и откровенных унижений.

Елену Иоанновну встретили в Вильно с почестями, но неудовольствия с обеих сторон не заставили себя долго ждать. Перед венчанием, состоявшимся в католическом соборе, ее благословил православный священник, а ксендз в соборе не благословил римским крестом-распятием. На самом бракосочетании сопровождающие русские были рядом с невестой, читали молитвы по-славянски и держали над ней русский свадебный венец. Католический епископ и сам Александр были недовольны и даже хотели удалить православных из костела, что грозило скандалом, и им пришлось смириться. Но в Риме не желали проявлять смирения, и папа Александр IV Борджиа (1492–1503) требовал от Александра принудить жену к католичеству. Все его обещания тестю он считал недействительными, так как русские – «схизматики»[410] и церемониться с ними нечего.

Наставление из Рима заставило литовского Великого князя запретить строительство православного храма и насильно удалить из окружения Елены всех православных. Митрополит Киевский Иосиф (1498–1503), бывший ранее епископом Смоленским (Смоленск входил в тот период еще в состав Литовского княжества), проявлял себя усердным униатом и намеревался всех православных обратить под папское покровительство.

В 1499 году один из русских доносил в Москву: «Здесь у нас смута большая между латинами и нашим христианством; в нашего владыку Смоленского дьявол вселился… Великий князь неволит государыню нашу, Великую княгиню Елену, в латинскую проклятую веру. Но государыню нашу Бог научил, да помнила науку государя-отца, и она сказала мужу так: «Вспомни, что ты обещал государю, отцу моему, а я без воли его государя, отца моего, не могу этого сделать. Сделаю, как меня Бог научит»[411].

Родители переживали за дочь и поддерживали в ней преданность Православию. В мае 1499 года мать писала ей: «Не принимай римской веры, даже если они будут запугивать тебя болью и смертью, иначе погибнет душа твоя»[412]. Великая княгиня Софья (Зоя) Фоминична (бабка Иоанна Грозного) знала, что говорила: свою молодость Зоя Палеолог провела в Риме.

Московский Государь, разгневанный бесконечными обманами и несправедливостями, творимыми литовцами по наущению католического епископата, объявил Литве войну, завершившуюся русской победой. Через венгерского короля Литва запросила мира, и Иоанн III согласился. Но при этом потребовал соблюдения прав православных, в том числе и своей дочери. Позиция его была бескомпромиссна: «А начнет брат наш дочь нашу принуждать к римскому закону, то пусть знает, что мы ему этого не спустим, – будем за это стоять, сколько Бог нам пособит». Твердость Московского правителя заставила Рим отступить. Новый папа Юлий II (1503–1513) разрешил Александру жить с иноверной супругой, «в ожидании смерти ее отца, уже старого, или какого-нибудь другого обстоятельства»[413].

В последующие века России не раз приходилось вести войны по защите «братьев во Христе» (даже при вступлении в Первую мировую войну в 1914 году это был важный мотивационный импульс). Самым же ранним таким случаем и явилась Русско-литовская война 1500–1503 годов. «Защита Православия», «оберегание веры» оказывались не только отвлеченными идеологическими установками, но и живым политическим началом.

При Иоанне Грозном Русь-Московия приобрела и по облику, и по сути характер монолитного государства, значение которого уже никто не мог отрицать или игнорировать. Русь вошла в разряд главных фигурантов мирового исторического действия, заняла то место, которое потом и сохраняла на протяжении нескольких веков. Одновременно она стала форпостом Христианства, приняла на себя всемирную функцию, приоритет в исполнении которой много веков оспаривали «Рим Ветхий» и «Рим Новый».

После исчезновения с политической карты Константинополя католический Рим остался, как казалось, единственным земным центром, сохранившим право на мировую христианскую трансляцию. Правда, в ходе Реформации, развернувшейся в первой половине XVI века, из-под «его длани» ушли многие народы и страны Северной, Центральной и Западной Европы. Однако эти новые, не столько в узком смысле территориально-национальные, а – культурно-этнические церкви были политическим инструментом государственной власти, став, и не только в Англии, структурным элементом светской государственной системы.

Никакой вселенской духовной миссии эти церкви исполнить не могли. Если же они принимали на себя роль транслятора Евангелия «среди дикарей», то их представители приходили в эти районы и на эти территории почти всегда уже после того, когда там «огнем и мечом» было установлено военное и административное господство «родной митрополии». Чаще всего эти проповедники-миссионеры были из «обоза колонизаторов».

Папский же Рим продолжал претендовать на свое исключительное мировое верховенство в церковных делах и в вопросах веры. Хотя ненавистный Константинополь был повержен, но «схизма» не исчезла. Борьба с ней продолжала оставаться одной из главных забот пап даже тогда, когда Рим со всех сторон осаждали «протестующие», а католическое «воинство» безжалостно изгонялось и даже истреблялось в тех странах и у тех народов, которые несколько веков были послушными «детьми кафедры Святого Петра».

Отлучения и анафемы уже не действовали ни на монархов, ни на простой народ, крушивший и грабивший католические соборы и монастыри во многих частях Европы. Актом отчаяния папства стало учреждение в XVI веке Ордена иезуитов («Общества Иисуса»), своего рода личной гвардии пап, которая должна была стать не только орудием противодействия Реформации, но и инструментом борьбы со всеми инакомыслящими. Иезуиты пытались распространить влияние по всему миру и были чрезвычайно деятельными на Востоке Европы. В Польше и Литве их влияние уже в конце XVI века было огромным, и именно иезуиты были главными пропагандистами и реализаторами варварской политики окатоличевания православных.

Появление большого и сильного православного Московского государства оказалось в центре внимания и самих пап, как их явных и тайных сторонников и агентов. Фактически все польско-литовские, а позже польские антирусские военные и политические акции или инспирировались в Риме, или получали там непременное одобрение. В целях максимально возможного ослабления «страны схизмы», Рим пытался использовать и последний свой оплот на Северо-Востоке Европы – Ливонский орден, но он уже был «при смертном часе», а после поражения от русских в 1560 году окончательно сошел с политической арены. Последний магистр ордена Кетлер (Кеттлер) передал в 1561 году остатки своих владений Польскому Королю, за что и получил титул герцога Курляндского. Сам же «верный сын Рима» вообще изменил папе и перешел в Лютеранство.

Благодаря разгрому Русской земли Батыем, Риму удалось оторвать от нее некоторые районы, но самого главного все эти папские войны и интриги не принесли. Православная Русь не только сохранялась, но и укреплялась. Несколько столетий для Рима экспансия на Восток являлась формой религиозной войны, бесконечным крестовым походом, для успешного окончания которого были хороши любые средства.

«Схизматики» должны были быть или обращены в «римскую веру», или уничтожены. Это было сокровенным смыслом папской политики и по отношению к Византии, и по отношению к России. Уже позже без обиняков эту философию изложил один из самых близких к Пию IX (1846–1878) католических иерархов, архиепископ Парижский Сибур (1792–1857) во время начала Крымской войны (1853–1856), в которой Франция и Англия выступили на защиту исламской Турции. «Война, в которую вступила Франция с Россией, не есть война политическая, но война священная. Это не война государства с государством, народа с народом, но единственно война религиозная. Все другие основания, выставляемые кабинетами, в сущности, не более чем предлоги, а истинная причина, угодная Богу, есть необходимость отогнать ересь Фотия[414]; укротить, сокрушить ее. Такова признанная цель и всех прежних крестовых походов, хотя участвующие в них и не признавались в этом»[415]. Цель Ватикана по уничтожению Православия не менялась на протяжении тысячи лет!

Политика Католической церкви по отношению к Руси по своему содержанию оставалась неизменной, а потому – и бесперспективной. Эти вечные провалы папизма вызывались не неудачами внешней деятельности самой по себе, не тактическими просчетами в отношениях с теми или иными русскими правителями, а – сутью противостояния. Непреодолимость его очевидна, хотя католические идеологи всегда затемняли существо дела многословными сторонними рассуждениями.

Единение Церквей, по католическому варианту, это в первую очередь обязательное и безусловное признание главой Церкви, по образному выражению «отца Реформации» Мартина Лютера (1483–1546), «римского епископа». Во-вторых, принятие догмата о «непогрешимости» пап, который был нормой Католицизма всегда, а официально стал канонической догмой при Пии IX на Ватиканском соборе 1870 года. Это решение писатель и мыслитель Федор Михайлович Достоевский назвал «безумным», точно передав исконное православное восприятие того торжества гордыни, которую на Руси относили к числу самых страшных смертных грехов.

Папы открыто присваивали себе верховные права в делах Церкви и в области догматов Веры, которые подлежали лишь компетенции Вселенских соборов. И именно поэтому наступление мира между двумя церквами, прекращение развязанной католицизмом перманентной войны против православных было невозможно, пока Рим не признает свою многовековую неправоту и не отречется от принципа «непогрешимости» своих первосвященников.

Папская же курия до сего дня не проявляет никакого желания признавать свою вину перед Православием. О том же, чтобы перестать выдавать тварное, земное, грешное и относительное за абсолютное и «безгрешное» – такое и вообразить невозможно. Десакрализация института папства немедленно превратила бы конструкцию Католичества в ничто. Все заявления с «извинениями» и просьбами «прощений», с которыми «непогрешимые» от лица Католической церкви обращались уже в XX веке к различным странам и народам за прошлые дела – лишь выражение современной политической безысходности папизма. По отношению же к Православию в деятельности «наместников Святого Петра» по существу ничего не изменилось.

Православие и Католичество – это не только две формы Христианства, разделенных старыми и непреодолимыми канонически-церковными принципами. Это и две особые формы мировосприятия, два разных мира общения человека и Бога, два несхожих нравственных, психологических и этических стиля. Эта разностилевая выраженность проявлялась постоянно на протяжении многих веков, но, может быть, наиболее рельефно обнаружилась именно в XVI веке, когда Рим начал свой очередной крестовый поход на Восток. Но на этот раз его властным поползновениям был дан отпор не только силой власти и неколебимостью Церкви, но и силой богословской мысли. Одним из столпов этой силы и явился Первый Царь.

В свои зрелые годы Иоанн Грозный хорошо знал: если восточные народы, с которыми русские соприкасались веками на Востоке и на Юге, несли Руси разорение и кровь, то пришельцы с Запада – несли не только это. Прикрываясь именем Христа, и немцы, и поляки, и литовцы, и шведы стремились уничтожить православную почву Руси, несли гибель русской душе. С этими антиправославными устремлениями надлежало бороться постоянно всеми средствами; нельзя было уступать ни в чем, так как в борьбе за Истину нет компромиссов. Здесь, как писал Грозный инокам Кирилло-Белозерского монастыря, «если вы в чем-нибудь малом допустите послабление, оно обратится в великое». И Царь боролся, в том числе и силой своей теологии.

Монументальность православно-богословского миросозерцания Грозного выразительно проявилась во время его религиозного противостояния с посланцем папы Григория XIII (1572–1585) иезуитом Антонио Поссевино в 1582 году, о чем подробно речь пойдет впереди. Прежде же уместно обрисовать общеевропейскую политико-конфессиональную диспозицию, предшествующую поездке Поссевино в Россию, куда он прибыл первый раз в августе 1581 года.

В конце 1557 года Ливонский орден, созданный в Восточной Прибалтике католическими немецкими рыцарями еще в 1237 году, отказался платить дань Москве – «Юрьевскую дань», каковую в 1554 году обязался выплачивать за владение городом Юрьевым. В начале 1558 года Русь начала военную кампанию против Ордена, получившую название «Ливонской войны». Она оказалась самой протяженной войной в истории России и длилась с перерывами до 1583 года.

Собственно, с самой Ливонией дело могло быть окончено быстро. В первые месяцы войны были завоеваны Нарва и Дерпт (Юрьев, Тарту) и войска подошли к Ревелю (Таллинну) и Риге. И когда казалось, что в ближайшее время наступит победный мир, случилось невероятное: Русь в марте пошла на «мировое соглашение», и Ливония получила перемирие на шесть месяцев.

Дело объяснялось просто: влиятельные московские круги во главе с Алексеем Адашевым, князем Дмитрием Курлятевым и «Ближней Боярской Думой» с самого начала выступали против данной военной кампании. Они хотели втянуть Русь в войну против Турции и вассального ей Крыма, что было равносильно военно-политическому самоубийству. Одержать победу на этом направлении Русь не имела ни малейшей возможности, но зато подобный план нашел бы одобрение в «Европе», которая в середине XVI века трепетала перед турками. Правда, русские войска под руководством воеводы Д.Ф. Адашева совершили весной-летом 1559 года победный рейд на владения Крымского хана, освободив много русских пленников, но это был всего лишь рейд. С Турецкой Империей Иоанн Грозный воевать не собирался; мало того, он заверил султана в своей дружбе.

Однако пресловутая «рада» успокоиться не могла. Алексей Адашев – он все еще был «министром иностранных дел»! – весной и осенью 1559 года вел переговоры с Великим княжеством Литовским о совместных действиях против Крыма, но его ожидало полное фиаско. Литва заключать договора с Москвой не собиралась, а лишь тянула время, чтобы утвердиться в Прибалтике. За время «перемирия» ситуация изменилась в корне. Ливонцы заключили соглашение с польским Королем Сигизмундом II, по которому орденские земли переходили под протекторат Короля. Теперь в качестве врагов Руси выступали Польша и Литва, объединившиеся в 1569 году в единое государство – Речь Посполитую. Мало того. Северная часть Ливонского ордена перешла во владение Швеции.

Терпение Иоанна Грозного истощилось, «мудрые советники» в лице Адашева, Курлятева и Сильвестра в 1560 году были изгнаны из царского окружения. Сильвестр покинул Москву, приняв постриг в Кирилло-Белозерском монастыре под именем «Спиридон», Адашев в мае 1560 года был послан в действующую армию «третьим воеводой» Большого полка, а Курлятев стал воеводой в Юрьеве Ливонском. Однако геополитическую ситуацию повернуть вспять было уже невозможно: Русь заимела перед собой на Западных, Юго-Западных и Северо-Западных рубежах мощную трехчленную коалицию.

Война велась с переменным успехом, и Русские войска в сражениях с коалицией не раз добивались замечательных побед. В ноябре 1562 года войско во главе с Царем выступило в поход против Литвы, целью которого, помимо возвращения прародительских «вотчин», было освобождение православных от ига «христианских врагов иконоборцев, лютерской прелести еретиков». 15 февраля 1563 года был взят город Полоцк. Дальнейшее наступление пришлось прекратить, так как возникла угроза нашествия Крымского хана.

В январе 1564 года литовские войска нанесли поражение русским, а через два месяца крымцы разорили Рязанскую землю. Литва долго воевать не могла и запросила у Москвы мира, на основе раздела Ливонии, но это предложение принято не было. Положение начало меняться после объединения Литвы и Польши в 1569 году в единое государство. Теперь все яснее стал проступать скоординированный замысел враждебных соседей: объединить свои усилия и сокрушить ненавистную Московию.

Турецкая армия предприняла поход на Астрахань (1569 год), а крымцы осуществили опустошительный набег на Москву (1571 год). Русь не пала духом и продолжала одерживать победы. В январе 1573 года русские взяли Васенштейн (Пайду) – опорный пункт шведов в Прибалтике, а через два года – Пернов (Пярну). В этот период русские контролировали большую часть Прибалтики; из числа крупных пунктов только Рига и Ревель находились вне зоны этого контроля.

Изнурительная Ливонская кампания не являлась религиозной войной. Русь не боролась за права православных братьев, которых в Прибалтике (Ливонии) тогда практически не было. К началу Ливонской войны на этих территориях, как и в Швеции, утверждался Протестантизм, который в Москве воспринимали как явное богоотступничество. Иоанн Грозный в письме Курбскому в 1564 году прямо об этом написал.

«Если же ты возразишь, – писал Иоанн, – что мы тоже воюем с христианами – германцами и литовцами, то это совсем не то. Если бы и христиане были в тех странах, то ведь мы воюем по обычаям своих прародителей, как и прежде многократно бывало; но сейчас, как нам известно, в этих странах нет христиан, кроме мелких церковных служителей и тайных рабов Господних»[416].

Борьба велась за возвращение «исконных вотчин», о чем Иоанн Грозный не раз говорил и писал в ходе Ливонской войны. В полном титуле Первого Царя значилось и его владение – «вифлянская» (ливонская) земля. Царское величание звучало следующим образом.

«Божией милостью, Великий Государь Царь и Великий Князь Иоанн Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Государь Псковский, Великий Князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарских и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и иных, и всея Сибирской земли и Северные страны Повелитель, и Государь земли Вифлянской и иных»[417].

Свое морально-династическое превосходство Первый Царь не раз демонстрировал в переписке с «врагами Земли Русской». Наглядно это видно из посланий Иоанна Шведскому Королю Юхану (Иоганну) III (1568–1592), отправленных в 1571 и 1573 годах. Острота высказываний Царя вызывалась не только тем, что Юхан был лишь третьим королем из династии Ваза, пришедшим к власти в результате дворцового переворота, но и тем, что Швеция, обретшая свою политическую самостоятельность только в 1523 году, являлась открытым недругом Руси.

В самом начале первого послания Грозный обрушивал на адресата всю велеречивую мощь царской титулатуры, указывая и источник своих властных прерогатив. «Бог наш Троица, Отец, Сын и Святой Дух. Им же цари царствуют и силой пишут правду, тем же владеют скипетром державы Российского царствия, и Его милостью и хотением держим скипетры Российского царствия». Шведского правителя он именует лишь «третьим королем», не отмечая никакого сакрального знака в его власти. Себя же он требует величать в посланиях «Божьей милостью, благоверный Великий Государь Царь Иоанн Васильевич всея Руси самодержец».

Грозный выставлял Юхану различные претензии политического характера и рекомендовал «мир крепко держать», как то делал его отец Король Густав (1523–1560). Царь напомнил Юхану, что еще «при нашем прародителе» «великом государе» Ярославе Мудром, который в Вифляндской (Ливонской) земле град «Юрьев поставил», Шведская земля «послушна была».

Шведский Король Юхан III

Й.-Б. ван Утер, XVI в.

Царь не считал все отношения и соглашения, которые раньше существовали между Швецией и Новгородом суверенными. Новгород «вотчина наша извечная», это не есть другое государство. Русские правители всегда имели власть самодержавную, были полными хозяевами своей земли – «вотчины». Особо возмущало Грозного, что Король ссылался в письме на свои права как монарха, в силу признания их другими коронованными правителями. «А что римский цесарь и король французский с вами мирные грамоты пишут, то в их воле, нам на то взирать не требуется». Царь язвительно замечает, что ему «известно», как отец Юхана Густав стал правителем «необычным» путем, и то вам «лучше ведомо»[418]. (Густав I Ваза взошел на престол в результате восстания против датского владычества.)

Чувство же полного родового превосходства Грозный явил в послании Королю Юхану от января 1573 года. Здесь уже он не объясняет и убеждает, а выносит свои вердикты и по поводу морального облика самого Короля, и в связи с враждебной политикой Швеции по отношению к Руси. Иоанн Васильевич уязвлен и оскорблен тем письмом, той «грамотой», которую сподобился прислать ему, Самодержцу, жалкий безродный правитель из заморской страны. В ней не было требуемого почтения, и отповедь Царя – беспощадна.

«Ты пишешь, – заявлял Иоанн Грозный, – свое имя впереди нашего – это неприлично, ибо нам брат – цесарь римский и другие великие государи, а тебе невозможно называться им братом, ибо Шведская земля честью ниже этих государств… Если ты говоришь, что Шведская земля вотчина отца твоего, то ты бы нас известил, чей сын отец твой Густав, и как деда твоего звали, и был ли дед твой на королевстве, и с какими царями он был в братстве и в дружбе, укажи нам всех их поименно и грамоты пришли, и мы тогда уразумеем». Вряд ли Царь хорошо знал историю рода Ваза, но что он не королевских кровей, в том сомнений не существовало.

Для династическо-легитимного мировоззрения той поры уличение в «безродности» являлось откровенно унизительным. Царь эту тему постоянно держит в фокусе внимания; это как бы тот смысловой фон, на котором он артикулирует свои прочие тезисы. Монолог развивается крещендо и приобретает обличительный характер. «А это истинная правда, а не ложь, что вы мужичий род, а не государственный. Ты пишешь нам, что отец твой – венчанный король, а мать твоя – венчанная королева; но хоть отец твой и мать – венчанные, а предки-то их на престоле не бывали!»

Это был чрезвычайно сильный аргумент, потому что соответствовал действительности. Хотя род Ваза был старинного происхождения, но предки Короля коронообладателями никогда не являлись. Грозный это хорошо знал, а потому, явно с издевкой, заявлял: «А уж если ты называешь свой род государским, то скажи нам, чей сын отец твой Густав и как деда твоего звали, и где на государстве сидел, и с какими государями был в братстве, и из какого ты государского рода? Пришли нам запись о твоих родичах, и мы по ней рассудим».

Трудно было надеяться на то, что Король будет посылать генеалогические подтверждения. Да, Царю этого и не требовалось. Он как правитель имел дело еще с Густавом, о котором получал сведения из разных источников, в том числе и от русских купцов, бывавших по своим делам в Швеции. «А нам доподлинно известно, – продолжал обличительную тираду Царь, – что отец твой Густав происходил из Смоланда, и вот почему еще нам известно, что вы мужичий род, а не государский; когда при отце твоем Густаве приехали наши торговые люди с салом и воском, то отец твой сам, надев рукавицы, как простой человек, пробовал сало и воск, и на судах осматривал, и ездил для этого в Выборг; а слыхал я это от своих торговых людей. Разве это государское дело? Не будь твой отец мужичий сын, он бы так не делал».

Действительно, правитель, уподобляясь простолюдину, собственными руками пробует на качество сало и воск, – такое вообразить было невозможно ни для одного государя «Божьей милостью». Это выходило за пределы разумения Русского Царя. Многие чужие земли русские люди посещали, много рассказов об иных нравах привозили, но о таком «недостоинстве» государей никто слыхом не слыхивал. Ни для того Господь наделяет человека ношей государя, чтобы он в толпе затерялся. Он миром правит по Божьей воле и должен «мир строить» по Его желанию, а не заниматься чужим делом.

Да, что с них, с этих «свеев» (шведов), взять. Они Бога забыли и лютой верой «окаянного Лютера» прельстились. Здесь Грозный бескомпромиссен. «Да какому тебе Богу молиться – ты ведь безбожник: не только истинной веры не познал ты, но даже скромное прибежище латинского Богослужения разрушено у вас, и иконы разбили, и священников сравняли с мирянами».

В полученном Иоанном Васильевичем ранее письме, Шведский Король ссылался на старые права и упомянул, что его соплеменники-варяги в старину на Руси правили. Тут уже была оскорблена не только личная царская честь, но и достоинство всей Русской земли. Это утверждение Царь никак не мог оставить без ответа, а его опровержение демонстрирует и конкретные исторические знания, и ясную систему историософских представлений.

Ссылаясь на «прежние хроники и летописцы», Царь заявляет, что варяги были на Руси, но были здесь в услужении у князей, принимая участие «во многих битвах». Сами же варяги, по мнению Грозного – «немцы» и исполняли поручения еще Ярослава Мудрого. Грозный считает этот факт очевидным, не нуждающимся ни в каких дополнительных обоснованиях. Он лишь сообщает об этом «невежде» Юхану.

Вопрос об этнически-племенной принадлежности варягов до сего дня не решен; историки по этому поводу много написали, но так и не пришли к единому мнению. Скорее всего, это был разноплеменной социальный сегмент, включавший и немцев в собственном значении слова и который на Руси определяли собирательным термином «варяги». Хотя в XVI веке никакой школы светской историографии не существовало, но Грозный озвучил тот тезис об этнической принадлежности варягов, который стал потом одним из выводов специальных исторических изысканий.

Совсем не важно, руководствовался он при этом некими политико-дипломатическими соображениями или нет. Важно другое: понимание той исторической роли, которую играли варяги. Они никогда не были хозяевами Русской земли, а лишь ее наемниками. Правда, оставался один, исключительный случай: Рюрик, ставший родоначальником «Дома Рюрика», к которому принадлежал и Грозный. Факт происхождения «от Рюрика» сохранили все «прежние хроники и летописцы», свидетельства которых Царю были хорошо известны.

Однако мироощущение Иоанна не замыкалось в мире исторической эмпирики, оно парило в высоком, промыслительном пространстве. Там же «рюриково звено» выступало не начальным, а промежуточным элементом в длинной цепи московской царскородности. «Мы ведем род от Августа-кесаря, а ты судишь о нас вопреки воле Бога, – что нам Бог дал, то ты отнимаешь у нас; мало тебе нас укорять, ты и на Бога раскрыл уста»[419].

Проблема династической первородности являлась для Грозного не политическим вопросом, а областью Веры. Он принимал эту историософскую концепцию не потому, что она была документально доказана, а потому что только так и должно было быть. Здесь мировоззрение политика обнаруживает свою полную слитность с мироощущением христианской русской души, чувствовавшей свою самость во всем.

В русле христианского провиденцианализма Грозный и воспринимал свое исключительное положение в потоке «настоящего настоящего». Эти представления он в 1579 году ясно изложил в послании другому монарху, врагу Руси – Польскому Королю (с 1576 года) Стефану Баторию (1533–1586).

«Всемогущий Бог благоволил ко всему нашему Роду: мы государствуем от Великого Рюрика 717 лет, а вы со вчерашнего дня на таком великом государстве, тебя первого из твоего рода по Божьей милости избрали народы и сословия королевства Польского и посадили тебя на это государство управлять ими, а не владеть ими. А они люди со своими вольностями, и ты присягаешь величию их земли, нам же Всемогущая Божья Десница даровала государство, а не кто-либо из людей, и Божьей Десницей и милостью владеем мы своим государством сами, а не от людей приемлим государство, только сын от отца отцовское по благословению приемлит самовластно и самодержавно, а своим людям мы креста не целуем»[420].

Здесь Грозный показал свои точные знания о закулисной стороне возведения на польский престол Батория – бывшего трансильванского воеводы и вассала Османской Империи. Его протектором выступал Турецкий султан Мурад III, благодаря чему Баторий в 1576 году и был избран польско-литовским Королем. Баторий происходил из древнего венгерского рода, и его предки «ходили и под турками» и «под немцами» (австрийцами) двести лет. Стефан Баторий короновался в Кракове в апреле 1576 года, и в своей речи он поклялся «вернуть Ливонию» Польше, хотя она ни ей, ни Литве никогда не принадлежала. В качестве гарантии своих прав польская шляхта настояла на том, чтобы новый Король взял в жены пятидесятилетнюю сестру умершего Короля Сигизмунда-Августа Анну Ягеллон. В Польше потом шутили, что когда Баторий надолго ушел на войну в Россию, то «сбежал от Анны к Ивану»…

Хотя война со стороны Руси и не являлась борьбой религиозной – в отвоеванных землях православные практически отсутствовали, но обращение людей к истинной вере, защита ее оставалась для Царя Иоанна всегда в центре внимания. Взяв в 1558 году Нарву, Царь повелел Новгородскому архиепископу прислать туда архимандрита и протоиереев, чтобы они крестными ходами по городу и вокруг города «очистили его от веры Латинской и Лютеровой»[421]. В городе и вокруг него было сооружено и освящено несколько храмов.

Так же было и в Дерпте (Юрьеве), и в других ливонских городах и местечках. Везде Царь повелевал устраивать церкви с причтами, особо заботясь о принятии местными жителями – эстами и латами – Православия. В Юрьеве была учреждена епископская кафедра, и на нее был возведен игумен Псково-Печерского монастыря Корнилий, чрезвычайно много сделавший для обращения в Православие эстонцев и литовцев. После перехода этих территорий к шведам (лютеранам) и полякам (католикам) все храмы были разорены, православные пастыри или истреблены, или изгнаны…

Ситуация на полях сражений постепенно начала изменяться не в пользу Руси. В январе 1577 года русскими была предпринята безуспешная попытка завоевать Ревель, после трехмесячной осады войска отошли от города-крепости. В июне 1579 года Стефан Баторий во главе огромной армии перешел в наступление, пообещав Царю вскоре «прибыть к нему в Москву». Кроме того, он обратился с особой грамотой к жителям России, призывая тех встать против Царя.

В числе «главных советников» по завоеванию Руси у Батория числился князь А.М. Курбский. Царь Иоанн прекрасно был о том осведомлен, и в письме Баторию, написанному в октябре 1579 года, заметил, что «тебя Курбский обрел как нашего губителя, а ты с помощью благочестивого рассудка отвергни его злочестие».

К тому времени Баторий заключил договор о союзе со Швецией и получил финансовые субсидии со стороны дружественной Османской Империи. Король обратился к шляхте и Сейму с призывом «обуздать московского злодея». Вторжению в Россию польские захватчики старались придать как бы и моральную сатисфакцию. Сейм вотировал кредиты, ввел в Речи Посполитой специальные военные налоги и разрешил Баторию набирать наемников в Германии, Венгрии, Трансильвании. Авантюристы и любители легкой наживы чуть ли не со всей Европы устремились на Восток, вступая в ряды воинства, которое в России потом творило зверства невиданные.

Польский Король Стефан Баторий

М. Кобер, XVI в.

Армия Батория начала поход не в Ливонию, а развернула наступление, собственно, на Русь, хотя Король 25 марта 1578 года заключил с Русью перемирие сроком на три года, которое и нарушил через год. Одновременно выступили и шведы, и в июле шведский флот обстрелял и сжег Нарву и Ивангород: тогда это были единственные морские ворота Руси на Балтике. От Ревеля шведская армия развернула и сухопутное наступление, осадив Нарву.

Самую же большую опасность представляла армия Батория, оказавшаяся под стенами Полоцка в августе 1579 года, разоряя села и все населенные пункты на своем пути. Трудно было усомниться в том, что конечной целью агрессоров будет Москва, и передовые отряды поляков появились под Смоленском; но здесь агрессоров ждало разочарование. Вопреки предположению, русские не только не собирались «перебегать» на сторону захватчиков, но и отчаянно сопротивлялись, разгромив авангардные отряды интервентов.

Тогда Король решил начать медленную осаду и постепенное порабощение Русской земли. Под стенами осажденного Полоцка тут же оказался и А.М. Курбский, стараясь уговорить русских воевод переходить на сторону врага. Иоанн Грозный отправил на помощь Полоцку армию во главе с Борисом Шеиным, но армия «опоздала». Три недели длилась ежедневная осада, и часть воевод переметнулась к неприятелю. Потом Иоанн напишет Баторию, что «нашу вотчину, город Полоцк, взял изменой: наши воеводы и люди плохо дрались против тебя и изменнически сдали тебе город Полоцк»[422]. Город пал 29 августа, и дальше началась вакханалия насилия и грабежа. Сколько православных людей было убито, зарезано, сожжено заживо, неизвестно, но речь шла о многих тысячах.

Баторий торжествовал. Торжествовали и в Риме; папа Георгий III прислал Баторию «священный меч», подчеркивая, что тот возглавляет новый крестовый поход. Баторий старался доказать, что он ведет войну «против варваров» за «дело Христово». Первое, что он сделал после захвата Полоцка, то открыл там «Академию иезуитов», предварительно разграбив и закрыв православный собор. Правда, было совершенно непонятно, как «исконный друг» турецких султанов и давний их вассал мог осуществлять подобное, но неудобные вопросы ни в Риме, ни в других центрах католического мира не возникали. Главное – сокрушить «страну схизмы», а для этого все средства хороши…

После падения Полоцка польско-литовские войска двинулись дальше. Баторий горел желанием «расквитаться» с Московским Царем, который откровенно издевался над его «величеством», все время подчеркивая, что Баторий – «раб турок». 25 сентября агрессоры заняли город Сокол и захватили воеводу Ф.В. Шереметева, 6 октября пала крепость Суша. На этом первый поход Батория завершился. Грозный отправил предложение Баторию заключить мир, но в Польше ни о каком мире и слышать не хотели. Бывший трансильванский наместник пылал огнем лютой злобы. Русь должна быть сокрушена; он уже видел ненавистного Царя поверженным, в оковах перед собой…

Иоанн Васильевич чувствовал, что время терять нельзя. Хотя в конце 1579 года в войне с полчищами Батория наступило затишье, а русские нанесли поражение шведам на Севере, но было ясно, что злобный Баторий, имея поддержку со всех сторон, не успокоится. В марте 1580 года Царь отправил послание Императору (1576–1611) Священной Римской Империи Рудольфу II с предложением о заключения союза для борьбы «с турком». Рудольф являлся политическим противником Батория, Османская Империя заклятым врагом, но, будучи рьяным католиком, Император не собирался заключать соглашения с «схизматиками». Мало того. Он издал указ, запрещающий поставлять в Россию металлы, столь необходимые для производства вооружения. На призыв Царя ответа от Рудольфа не последовало…

Как только пришла весна 1580 года, то на Юге активизировались крымцы, а в начале августа Баторий начал свой второй поход на Русь. 6 августа интервенты числом до пятидесяти тысяч взяли крепость Вележ, 16 августа – крепость Усвят, а в конце того месяца подошли к Великим Лукам и начали их осаждать. 5 сентября Баторий захватил этот город. Затем пали и некоторые другие русские крепости: Торопец, Невель, Озерише и Заволочье. Весь Северо-Запад Руси оказался перед угрозой захвата.

Иоанн пытался договориться с Баторием, предлагал ему отказаться от Полоцка и Полоцкой земли, но Король не собирался останавливаться. Ему чудилась слабость противника, которого надо было принудить к капитуляции. Расходы на войну были огромными, казна опустела, долги Короля росли, требовалась «большая добыча». В конце 1580 года военные действия опять затихли, но было ясно, что это всего лишь – передышка. Ее Царь Иоанн решил использовать в полной мере. Русь была изнурена войной, материальные и людские потери были огромны, и состоявшийся в декабре Земский собор обратился к Царю с просьбой о заключении мира.

Иоанн Васильевич предпринял тонкий дипломатический ход, о котором никто еще совсем недавно и помыслить не мог. Он отправил в сентябре 1580 года к Римскому папе Григорию XIII своего посла Леонтия Шевригина, который прибыл в Рим 24 февраля 1581 года, а 26 февраля удостоился «частной аудиенции» у Папы, передав ему послание Иоанна и в качестве дорогого подарка – набор соболиных шкурок. Гонец Царя соблюдал весь церемониал: стоял перед Папой на коленях, целовал его туфлю.

В своем письме Иоанн Васильевич призывал Папу к заключению союза против Ислама, препятствием к чему являлся Баторий, находившийся в союзе с Султаном и Крымским ханом. Царь обещал открыть свою страну для торговли с Западом, когда установятся дружеские отношения с Папой и христианскими государями и просил Папу направить посольство в Москву. О религиозных разногласиях между Католицизмом и Православием Первый Царь не проронил ни звука.

Послание Московского правителя было обсуждено на коллегии кардиналов, и Папа решил послать в Москву своего доверенного порученца. Им и стал Антонио Поссевино. Миссия папского легата, принадлежавшего к числу образованнейших католических богословов, обуславливалась, с одной стороны, тем «осадным положением», в котором под натиском Протестантизма оказался на Западе и на Севере Европы Католицизм. Потери своего влияния там он стремился компенсировать расширением экспансии на Восток. С этой целью в 1577 году в Риме была учреждена так называемая «Греческая коллегия», деятельность которой была подчинена задаче разрушения Православия.

Портрет папы Григория XIII

Л. Фонтана, до 1585 г.

Во-вторых, угроза исходила и со стороны турок-мусульман, к борьбе с которыми Рим хотел привлечь и Московское государство. Момент представлялся папизму наиболее благоприятным. Москва вела длительную войну со Стефаном Баторием, и Григорий XIII рассчитывал на сговорчивость Царя, которому надо было лишь признать верховенство Рима. Тогда и мир будет заключен, и единение церквей последует, и антихристианский натиск будет остановлен.

На пути этого «торжества благополучия» стояло Православие Руси, которое надо было умалить любым путем. Трудное положение Руси, как казалось, открывало Риму новую возможность привести эту страну под свою длань и воплотить наконец-то в жизнь Флорентийскую унию, которую Русь отвергла безоговорочно еще в середине XV века.

Батория осведомляли о деятельности царского гонца в Риме. Секретарь Папы кардинал ди Комо, передав католическому нунцию в Польше содержание царского письма, заключал: «Стиль письма скорее располагающий, но каждый, которому, как нам, понятно, что это продиктовано не добрыми намерениями, но добрыми поражениями, нанесенные ему Королем и необычайно унизившим его, не должен ждать от этого посольства ничего хорошего, тем более что в письме ни словом не упомянуты религиозные вопросы». Рим совершенно не собирался помогать России заключать мир на почетных условиях: он надеялся, что «добрые победы» Батория сделают Царя сговорчивым и вынудят того предать ценности Православия.

Поссевино покинул Рим 27 марта 1581 года. Он вез письма Григория XIII к Императору Рудольфу, Стефану Баторию и Царю Иоанну. В послании Царь заверялся, что Папа желает мира, что надеется на то, что с его помощью установится мир между Москвой и Польшей. Кардинал ди Комо, руководивший отправкой Поссевино в Россию, сделал тому подробное наставление, как вести себя с Царем, и обозначил главную цель миссии: обосновать необходимость принять главенство Рима. Раз Иоанн выступил за единый антитурецкий союз, то для этого начинания неизбежно требуется «духовное единение» с римской церковью, и Царь обязан признать Папу в качестве главы и пастыря Церкви[423].

Папа Григорий составил для Поссевино и специальную инструкцию, где говорилось: «Приобретая расположение и доверие государя Московского, приступайте к делу, внушайте как можно искуснее мысль о необходимости принять католическую религию, признать главою Церкви первосвященника римского, признаваемого таковым от всех государей христианских; наводите царя на мысль, как неприлично такому великому государю признавать митрополита Константинопольского, который не есть законный пастырь, но симониан (продажный. – А.Б.) и раб турок»[424].

Это – замечательный образец римского самодовольства. Как же надо было не знать Руси и религиозного облика ее правителей, в каком же надо было находиться горделивом самоослеплении, чтобы надеяться путем каких-то «увещеваний» и «разъяснений» добиться отречения от Православия. Конечно, Грозный не был знаком с папским наставлением, но он знал историю, и, если использовать формулу Блаженного Августина, хорошо чувствовал «настоящее прошедшего». Прекрасно был осведомлен и о коварстве латинян, и по отношению к Греческому царству, и по отношению к Русской земле. Не сомневался: ни единому слову их нельзя верить; все – ложь и ложь. Отправляющемуся встречать Поссевино приставу Царь сделал напутствие: «Если посол станет задирать и говорить о вере греческой и римской, – отвечать: “грамоте не учился!”, чтобы ничего не говорить про веру». Этот «разговор про веру» Грозный приберег для себя; он был готов к нему и душой, и мыслью.

На фоне этой закулисной деятельности война Руси с Речью Посполитой продолжалась. 20 июня 1581 года Баторий во главе стотысячной армии начал свой третий поход на Русь. На этот раз центром натиска стал Псков, город древний, богатый и большой: в нем насчитывалось около 7000 дворов, тогда как в Москве в тот момент – не более 6000. Завоевание Пскова неизбежно поставило бы на очередь захват Новгорода, а далее дело было за «малым» – захватить Москву. Оборона Пскова навсегда осталась в летописи Отечества выдающейся страницей русского героизма. Одновременно она доказала, как крепка и как едина Русь, что примитивные представления иностранцев о том, что «власть тирана» тут же рассыплется при наступлении «европейского государя», не стоили и выеденного яйца. Вот типичный образчик подобного рода видения из записок Альберта Шлихтинга. «Кроме опричников никто не расположен к тирану. Если бы его подданные только знали, у кого они найдут безопасность, они наверное бы отпали от него»[425]. Подобные глупости писали и другие.

Точных данных о численности наступавших и оборонявшихся нет, но польские источники называют следующие цифры касательно защитников Пскова: от 7,5 до 9 тыс. стрельцов и дворян, а вместе с вооруженными горожанами – 12 тыс. Полагая, что эти данные преувеличены, известный знаток эпохи считает боевой состав псковского гарнизона равным 7 тыс. человек[426]. Однако никто не спорит с тем, что армия Батория во много раз превосходила псковский гарнизон. Существуют предположения в диапазоне от 50 до ста тысяч человек.

Баторий подошел к Пскову 21 августа 1581 года. Поляки и наемники, вооруженные по последнему слову военной техники, двигались как на праздник. В обозе за передовыми частями следовали музыканты, актеры и конечно же толпы «жриц любви». Имелись и прелаты[427], воодушевлявшие «святое воинство» на разорение и разграбление страны Православия. Господствовала уверенность, что Русь «при последнем издыхании», что борьба будет недолгой, победа скорой, а добыча – огромной. В начале августа «канцлер и великий гетман» при Батории Ян Замойский (1541–1605), по просьбе своего патрона, отправил Царю Иоанну просто хамское послание, где позволил личные выпады, каковые сколько-нибудь воспитанный господин не допустил бы даже в обращении со своими холопами…

Одновременно с поляками начали свой очередной штурм шведы и 6 сентября захватили Нарву, затем Ивангород и Копорье. Стефан Баторий готовился тоже отпраздновать собственную победу и 8 сентября начал «генеральный штурм» Пскова. Несмотря на мощный пушечный обстрел и яростную кавалерийскую и пехотную атаки, город взять не удалось, а воинство Батория понесло огромные потери. Это поубавило пыл интервентов. Король решил теперь сокрушить небольшие укрепленные центры Псковской земли и основной среди них – Псково-Печерский монастырь.

Древнерусское вооружение и конская сбруя конца XV столетия, из путешествия Герберштейна

Н.С. Самокиш. Из кн. «Великокняжеская и царская охота на Руси». Т. 1, 1896 г.

Эта достославная обитель основана была в 1473 году священником из Дерпта (Юрьева) Иоанном, бежавшим из Ливонии от преследования латинян. Он принял постриг с именем Ионы и устроил пещерную церковь во имя Успения Богоматери. Вскоре ливонцы захватили и разорили монастырь, который был восстановлен в 20-е годы XVI века. При игумене Корнилии (1529–1570) монастырь был укреплен каменной стеной с башнями, став оплотом Православия и государства на Северо-восточной границе Руси. Монастырю пришлось выдержать осаду нескольких десятков тысяч интервентов, притом что ратников за монастырскими стенами было всего несколько сот человек, но вместе с ними, плечом к плечу, сражалась вся монастырская братия, от мала до велика. 28 октября состоялся штурм, закончившийся жестоким поражением, и воинству Батория пришлось бесславно ретироваться. Все окрестности вокруг монастыря, на десятки верст, были превращены в выжженную пустыню…

Еще до начала вторжения на Русь, Баторию пришлось вести активную «дипломатическую работу», чтобы дезавуировать посредничество по установлению мира с Москвой со стороны Рима. Он грезил о мировой славе, о невиданном триумфе, который принес бы ему разгром Московского Царства. Его милитаристские порывы полностью поддерживал Султан. Он прислал Баторию не просьбу, а требование – продолжать войну с Москвой, обещая помощь деньгами и предложив в его распоряжение пятидесятитысячную армию. Баторий поблагодарил за деньги, но от военной помощи отказался. Он не мог не понимать, что появление турецких войск в пределах его королевства сразу же вызвало бы повсеместное осуждение…

Поссевино прибыл в Вильно 13 июня 1581 года, а через три дня начались его переговоры с Баторием. Папский уполномоченный сразу успокоил Батория по поводу своей миссии в Россию. Основная ее цель: способствовать объединению церквей; что же касается военных действий, то Рим не собирается мешать грядущим «славным победам».

В тот же день, 13 июля 1581 года, Баторию поступило послание Московского Царя, написанное 29 июня, составленное исключительно в примирительном тоне и доставленное послом Короля Криштофом Держкой. Это был ответ на ультиматум Батория, который месяцем ранее он предъявил Царю, как условие заключения мира. Король выдвигал три требования: передать Польше всю Ливонию, выплатить огромную контрибуцию (400 тысяч золотых червонцев!) и ликвидировать («срыть») крепости на границе.

Царь Иоанн начал с того, что он – «Скипетродержатель великих государств и царств, царь и Великий князь… по Божиему изволению, а не многомятежному человеческому желанию»[428]. Здесь явно содержался намек на ущербность звания Батория, ставшего Королем в результате выборов. Однако далее эту тему Иоанн не развивал; он старался соблюдать династический «политес», чтобы зря не раздражать сильного врага.

Затем попунктно он прокомментировал условия ультиматума, согласившись только на определенные уступки: передать Полоцк, который Баторий и так захватил, и отдать территорию Ливонии, которая Руси в тот момент уже и так не принадлежала. И все. Сославшись на исторические хроники, Царь все равно подтвердил, что Ливонская земля – искони принадлежала Руси и никогда не принадлежала ни Литве, ни Польше. Из этого с несомненностью следовало, что Москва не намерена терять историческую память и еще вернется в будущем к этому вопросу.

Ни о какой контрибуции Царь и слышать не хотел, так как такие отношения приняты только в «басурманских странах», но никогда – в христианских. Что же касается уничтожения крепостей, то на подобное Баторий не может рассчитывать. Он Царь, он хозяин в своей земле, в своем Царстве, и никто иной не вправе в чужом доме распоряжаться. Заключая свое обширное послание, Иоанн Васильевич написал: «Мы ведь советуем добро и для себя, и для тебя, ты же несговорчив, как онагр-конь[429], и стремишься к битве; Бог в помощь! Мы же во всем возложили надежду на Бога – если Он захочет, то облагодетельствует нас силою своего Животворящего Креста. Уповая на Его силу и вооружившись крестоносным оружием, ополчаемся силой Креста против своих врагов»[430].

Баторий, получив послание Иоанна, разгневался не на шутку. Ему со всех сторон трубили в уши, что Иоанна все ненавидят, что он трус, погрязший в разврате и физически совсем разложившийся. Да стоит ему, Королю, захотеть, этот «ничтожный трус», это «новый Нерон», «этот Иуда» исчезнет навеки с лица земного! Баторий, возомнивший себя всемогущим, решил поквитаться на поле брани с Царем, но накануне третьего похода на Русь отправил Иоанну послание, где излил накопившуюся ненависть.

«Возьми в руки оружие и сядь на коня, – неистовствовал Король, обращаясь к Иоанну. – Мы назначим время и место, и ты сможешь доказать, муж ли ты и насколько веришь ты в справедливость своего дела. Это мы докажем с помощью меча. В этом случае прольется меньше христианской крови. Согласен ли ты на это – дай нам знать, и мы сразу же прибудем… Если ты не примешь мое предложение, то ты тем самым вынесешь себе приговор и покажешь, что в тебе нет ни правдивости, ни королевских помыслов, и тобой владеет не мужской, а бабий дух. Но что бы ты ни сделал, примешь ли вызов или пустишься в бега, Господь будет с нами, и истина и справедливость восторжествует. Ты же пойдешь путем погибели!»[431]

Напророчествовав гибель Царю, Баторий продолжил кровавое дело на Русской земле. Провидец из бывшего трансильванского наместника вышел никудышный. В итоге все оказалось совсем наоборот. Именно он бросил свою армию, потерпев полный провал под Псковом, именно Баторию пришлось бросить поле боя и ночью бежать в свое королевство. А за ним вслед, побросав вооружение и припасы, побежала и выжившая часть королевского воинства, вместе с прелатами и европейскими проститутками.

И до конца дней своих Баторий не забыл того позора, все никак не мог успокоиться – и вынашивал планы вторжения на Русь, нового, четвертого крестового похода. Но желающих воевать найти было трудно, так как деньги кончились, кругом одни долги, а без денег кто же будет сражаться за «святое дело»! Но все мечты и надежды рухнули в одночасье, когда Баторий в 1586 году умер в Гродно, где «чертил планы» новой войны с Россией. Летом же и в начале осени 1581 года все выглядело для Батория радостным и обнадеживающим…

Посредник «по установлению мира» Поссевино 18 августа 1581 года прибыл к Царю в городок Старица на берегу Волги, в нескольких десятках верст западнее Твери. Ранее это был центр удельного княжества, упраздненного в 1566 году. Папского посланца встретили торжественно, были официальные приемы, парадные трапезы, обмен подарками, а Иоанн удостоил его шестью аудиенциями. При этом Поссевино заметил, что Царь после каждой аудиенции тщательно мыл руки в золотом тазу, чтобы оградить себя от заразы, под которой подразумевалось общение с католиками…

Переговоры велись три недели, и в центре их все время находился один вопрос – установление мира «между христианскими государями». Поссевино пытался донести мысль, что Рим не только выступает за установление мира между Русью и Речью Посполитой, но и между Русью и Швецией, чтобы создать общеевропейскую коалицию для борьбы с Турцией. Царь Иоанн был отменно любезен, не раз расточал комплименты по адресу Григория XIII, но никаких обязательств на себя не брал и даже отказал в строительстве католического собора в Москве. Он лишь согласился разрешить венецианским купцам торговать в России и транзитом пользоваться территорией для торговых дел с Персией. Русский Царь умело вел беседы, а Поссевино не представилось ни малейшей возможности начать обсуждать главное: воссоединение церквей. Иоанн лишь пообещал, что этот вопрос будет обсуждать после установления мира с Польшей.

12 сентября Поссевино покинул Старицу и отбыл к Баторию, а на прощание услышал напутствие Царя: «Ты посетишь Короля Стефана и передашь ему привет от нас и если согласно папскому указанию заключишь мирный договор, ты к нам вернешься; ибо твое присутствие нам приятно как по причине пославшего тебя, так и по причине твоей надежности в наших делах»[432].

Посланец Папы прибыл к Баторию под Псков в состоянии смятенных чувств. В Москве он ничего практически не добился, а разговор о признании Папы главой христианского мира вообще отодвигался в какую-то туманную даль. Теперь вся надежда – на Батория, который должен сокрушить московитов, чтобы сделать их сговорчивыми. Поссевино обещал писать Царю и послал ему несколько писем. Самое «запугивающее» датировано октябрем 1581 года, когда победа польско-литовского воинства представлялась «очевидной».

В нем папский легат, «во имя христианской любви и мира», взывал к Царю, требуя от него фактической капитуляции, так как Стефан не согласится ни на какие иные условия, «кроме тех, которые огласил». Царя запугивали тем, что война со Стефаном развяжет руки шведам, которые «проникнут во внутренние области Московии». Поссевино нарисовал мрачную картину положения русских под Псковом, где якобы войска Царя разбиты, а воевода Никита Хвостов взят в плен (второе утверждение было правдой, первое – ложью).

Положение в Пскове Поссевино обрисовал в самом безнадежном свете. «Мне сообщили, что в городе очень много погибают от обстрела королевских пушек, от болезней и душевной скорби, подобно тому, как в деревнях многие испытали на себе меч врага, а так как они твои подданные и ты будешь держать за них ответ перед Богом, подумай, не захочешь ли ты позаботиться об их спасении без большого труда, а именно: отдать Королю Стефану то, что он у тебя просит»[433]. Подобная «иезуитская логика» не может не поражать: Царю вменялись в вину бедствия псковичей, страдавших от грабежей и насилий иноземных захватчиков!

На самом деле все обстояло совсем не так, как рисовал католический агент. Бедствия были огромными, но и сила духа – беспримерная. В Пскове находилось сравнительно небольшое войско, но все население города, примерно тридцать тысяч, все кто мог передвигаться, буквально все встали за защиту. Войском командовал опытный воевода Иван Петрович Шуйский, ему помогали другие воеводы: М.В. Лобанов-Ростовский, князь В.Ф. Скопин-Шуйский, князь А.И. Хворостинин, князь Н.И. Плещеев. За время жесточайшей почти пятимесячной осады не было ни одного случая измены или предательства. Если среди представителей родовитых и именитых, т. е. в «элите», у некоторых и существовали изменнические настроения, то среди обычных русских людей они бесспорно отсутствовали.

В написанной вскоре «Повести о Псковской осаде» говорилось: «С ляшским королем пришли к граду Пскову литовские люди, польские, немцы, Цысарские, Датские, Брутвицкие, Любские и всяких 14 орд». Русским это нашествие напомнило нашествие Батыя в XIII веке; та же «орда», только теперь с Запада, и числом до 100 тысяч человек. Как справедливо заметил исследователь, всех их «манило золото Пскова»[434].

Однако до богатства старого торгового города добраться новой орде не пришлось. Защитники явили невиданный пример мужества и самопожертвования. Мужчины сражались на валах и стенах, женщины и дети подавали оружие, бросали камни, бревна, лили кипящую смолу на головы захватчиков. Когда отряду венгерских наемников удалось прорваться в Свиную башню, она была взорвана пороховщиками-смертниками, похоронив под обломками около пятисот человек во главе с любимцем Батория «баном Бекези». Вокруг же Пскова действовали партизанские отряды псковичей, громившие обозы и тылы захватчиков.

К ноябрю стало ясно: город взять не удастся. В армии Батория воцарилось уныние, а отряды наемников находились на грани бунта, требовали уплаты обещанных денег. Баторий 3 ноября бросил свое воинство на новый штурм Пскова, но он закончился полной, если использовать лексику Петра I, «конфузией». Больше попыток овладеть городом интервенты не предпринимали. В армии Батория нарастало недовольство, наемники снова и снова требовали денег, дело дошло до угроз Королю. Иоанн Васильевич постоянно получал сведения с театра военных действий, и узнав о безденежье Батория, едко прокомментировал: «Пусть заплатит своими усами». Ландскнехты[435] начали самовольно покидать армию Батория, таявшую на глазах. В начале 1582 года от ста тысяч едва осталось около тридцати.

Да и сам Король Стефан бросил армию, передав командование «великому гетману Яну Замойскому, который требовал немедленно заключить мир с Русью. Переговоры начались 13 декабря в местечке Ям Запольский, расположенном между Новгородом и Великими Луками. Неутомимый Антонио Поссевино исполнял роль председателя на переговорах послов двух сторон и сообщал Царю, что Ям Запольский «выжжен казаками, что там не осталось даже кола, чтобы привязать лошадь». Поссевино или не знал, или лукавил: местность была разорена не «казаками», а воинством Батория.

Гордые и самодовольные польские послы вначале заняли непримиримую позицию, выдвигали различные требования, вплоть до изъятия из титула Московского Царя упоминания о Ливонии. Подобные глупости русские представители даже обсуждать не стали. Не известно, сколько бы тянулись еще переговоры, если бы Ян Замойский не прислал 8 января 1582 года сообщение, что он сможет продержаться не более восьми дней. Тут же все и переменилось. Поляки пошли на попятную и фактически приняли те условия, которые Иоанн Васильевич предлагал Баторию еще в начале лета 1581 года. 15 января в Яме Запольском было подписано перемирие сроком на десять лет. Русь отказывалась от Полоцка и Ливонии, а Речь Посполитая возвращала все захваченные русские крепости и территории.

Мир заключен, но главная цель Рима достигнута не была. Нужно было теперь перейти к самому главному, к унии, и с этой целью Поссевино отправился теперь уже в Москву, куда прибыл 14 февраля 1582 года. Царь провел с Поссевино три беседы: 21 и 24 февраля и 4 марта 1582 года. На них затрагивались и темы политические, но основной все-таки была духовная проблематика. Главным камнем преткновения здесь сразу же стало понимание правоверия.

Все началось с вручения подношений от Папы. Поссевино передал Грозному личное послание Григория XIII, книгу о Флорентийском соборе и собрание выписок из сочинения греческого богослова Геннадия Схолария (1400–1464), бывшего одним из участников этого отвергнутого Православием собора, который тем не менее продолжает считаться в католическом мире «вселенским». Поссевино был потрясен, что, получив папскую буллу и римские «исторические дары», Московский Царь не проронил ни слова. Казалось, что владыке нечего сказать, но это было заблуждение. На следующих встречах Царь ясно, твердо и последовательно изложил свой взгляд на «римскую веру» и римского первосвященника, обозначив и свои духовные ценности.

Стараясь завладеть инициативой в разговоре с Царем, Поссевино подробно изложил значение кафедры Святого Петра в Христианском мире, утверждая, что Папа Григорий – глава христиан, учитель всех государей, сопрестольник апостола Петра, «Христова сопрестольника». Папа хочет быть с тобой, «великим государем», быть в единении веры, а вера римская и греческая одна. Самый важный пассаж прозвучал у Поссевино в конце: «Ты будешь с Папою, цесарем и другими государями в любви и будешь не только на прародительской вотчине в Киеве, но и в Царьграде государем будешь; Папа, цесарь и все государи о том будут стараться».

Рим надеялся соблазнить Иоанна Васильевича земным приращением царства, обещав то, чем он опосредованно управлял (Киевом владела Польша), но и тем, что Риму никак и никогда не принадлежало (Царьград).

Речи папского посланца не раз вызывали негодующие восклицания русских – к диспуту приглашены были Московский Митрополит и семь епископов, но Царь хранил молчание, до поры. И в дальнейшей «дискуссии» именно он, а не православные иерархи, сокрушил все главные тезисы католического богослова. Он не оставил без ответа ни один из аргументов посланца Рима.

Что касается Флорентийской унии, тот тут и говорить не о чем: Исидор[436], признавший унию, нарушил наказы «московского священства» и был изгнан прадедом Василием II. Вера у русских не «греческая», а христианская, он верит «не в греков, а в Христа».

«Мы уже с самого основания христианской церкви приняли христианскую веру, когда брат апостола Петра Андрей пришел в наши земли, затем отправился в Рим, а впоследствии, когда Владимир обратился к вере, она была распространена еще шире. Поэтому мы в Московии получили христианскую веру в то самое время, что и вы, и храним ее в чистоте, в то время как в римской вере 70 вер». И если повсюду в Европе наблюдается отступление от правоверия, везде Христианство с «ересью смешено», то у нас на Руси этого нет, а вера процветает. «Нам с вами не сойтись в вере; наша вера христианская с издавних лет была сама по себе, а Римская церковь сама по себе».

Претензии Папы смешны и нелепы. Он мнит себя Богом, а это уже притовохристово самомнение. «Папу Григория носят на престоле, а на сапоге у него крест, и вот первое, в чем нашей вере христианской с римской будет разница; в нашей вере Крест Христов – на врагов победа; чтим его; у нас не водится крест ниже пояса носить».

«Говоришь про Григория-папу, – продолжал Царь, – слова хвастливые, что он сопрестольник Христу и Петру Апостолу… Нас пригоже почитать по царскому величеству, а святителям всем, апостольским ученикам, должно смирение показывать, а не возноситься выше царей гордостью. Папа не Христос; престол, на котором его несут, не облако; те, которые его носят, не ангелы». Тот же папа, который не по Христову учению и не по апостольскому преданию начинает жить, тот «папа волк, а не пастырь»[437].

Много и других контраргументов привел Иоанн IV, а общий итог всей дискуссии был явно не пользу Поссевино. Католический интеллектуал не только не смог получить никаких политических дивидендов, но и не сумел добиться превосходства на ниве богословия. Как констатировал один из исследователей, этот диспут замечателен тем, что «один из высших сановников Рима, самонадеянный иезуит, воображавший, что он будет поучать «московитов», оказался фактически поверженным»[438]. Но главный вывод из своей миссии иезуит-неудачник все-таки сделал правильный, когда написал, что выражение «латинская вера» считается у русских самым сильным проклятием для врагов.

Провал Поссевино покажется тем более удивительным и унизительным, если принять во внимание, что в Западной Европе был известен высокий уровень богословских знаний Московского правителя. В 1570 году Москву посетил член чешко-моравского социанского братства[439] пастор Ян Рокита, которого Царь удостоил «диспутом», а затем передал гостю текст с изложением своего понимания христианского вероучения, разрешив его опубликовать, что тот и сделал. В этом богословском трактате Царь изложил свои взгляды и на «латын», и на «лютеров», дав свои трактовки исходных положений Христианства. Один из первых западных биографов Грозного французский писатель польского происхождения К. Валишевский, ознакомившись с этим сочинением уже в XIX веке, восторженно писал, что в тексте «обнаруживается масса знаний, богатство памяти, живость ума, сила диалектики»[440]. Самое поразительное даже не то, что этот царский трактат прошел мимо внимания Поссевино, а то, что этот уникальный источник более четырехсот лет не публиковался в России![441].

Трактат Царя Иоанна Васильевича – компактное богословское произведение, созданное в распространенном литературном жанре «прений о вере». За каждым тезисом следует контртезис с сопутствующим подробным обоснованием. Этот жанр зародился на заре Христианства и благополучно пережил превратности истории. Подобного рода произведениям создавались известными православными богословами и мыслителями XIX–XX веков: Митрополитом Филаретом (Дроздовым), Иоанном Кронштадтским, Иваном Восторговым и некоторыми другими.

В совершенстве мастерством богословской полемики владел и Первый Царь, продемонстрировав прекрасное знание патристики, агиографии и исторической литературы. Основу для дискуссии составили базовые положения Протестантизма, которые, после личного «диспута» пастора с Царем, по просьбе последнего ему в письменном виде и были предоставлены. В своем «Ответе Яну Роките» Грозный выступает не столько властедержателем огромного государства, как то было в случае с Курбским, сколько как защитник и проповедник Православия.

Грозный начинает изложение своих взглядов с канонической оценки «чистого евангельского вероисповедания», как себя именовали последователи Лютера и Кальвина. Безусловно признавая все важнейшие составляющие Христианства – Писание, Предание, Учение, – он непримирим ко всем отступлениям. Царь приводил известные слова Спасителя из Евангелия от Матфея: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их» (Мф. 7. 15–16.). Таковым лжепророком называет Грозный и Лютера. Он и его последователи, одержимые своеволием, «на учительство посягнули, а дверьми не вошли, и потому ворами и разбойниками называетесь». Ссылаясь на бесспорный авторитет «Громова сына», т. е. Иоанна Богослова, названного так Спасителем (Мк. 3. 17), Иоанн Васильевич делает бескомпромиссный вывод о вере своего оппонента: «ты не христианин, ибо Христово учение искажаешь, а учение святых апостолов и святых отцов отвергаешь»[442].

Он точно знает жизнеутверждающий смысл Евангельской Благодати. Как Свет неизбежно побеждает тьму, так и Христос подарил людям новое и вечное оптимистическое светоустроение. «Ибо царствовала смерть от Адама до Авраама, от Авраама до Моисея, а от Моисея до воплощения Христова. И не для согрешивших только это царство смертное, ведь и праведники до Христова воплощения на смерть осуждены были и шли в ад. После воплощения Христа смерть не имеет такого дерзновения, потому что Бог наш Иисус Христос основал новый и простой путь и для работающих во благо и истинно верующих во спасение. Теперь смерть не имеет никакой власти, а все праведные, будто заснув, в Царство Вечное переходят»[443].

Главные составляющие протестантского ревизионизма – отбрасывание Ветхого Завета, произвольное толкование Евангелия, отрицание Священного Предания, чудес, поста, монашества и иконопочитания – получили полную и обоснованную отповедь со стороны Московского владыки. Особый интерес представляют не сами по себе контртезисы Грозного, разрывающие широту и глубину христианского мироощущения Царя, а те части его трактата, где речь непосредственно идет о ценностях Православия.

Они для Грозного зримы и абсолютны. «А что написал ты о русской вере, то, как Бог просветил прародителя нашего благочестивого Великого князя Владимира, нареченного в Святом Крещении Василием, – он крестился во имя Отца и Сына и Святого Духа ныне присно и во веки веков, аминь, – с тех пор и доныне именуется вера не русской, но христианской. Потому же и всюду, по всей земле, где истинная вера христианская, зовутся люди христианами, а где зовутся иным именем, по названию земли, тут ересь и раскол, а не истинна вера». И с самого обращения ко Христу, «в Троице славивому Богу молимся прилежно о том, чтобы уберег нас и все православное христианство земли Русской от напасти тьмы неверия вашего»[444].

Невзирая на отрицательное отношение к «латынам» и «лютерам», Иоанн Грозный в политике умел различать интересы государства и интересы веры, и если они не противоречили друг другу, то строил свои отношения, не руководствуясь догматическими принципами. Он являлся в политике прагматиком, умел быть политиком искусным, даже изощренным, и эти качества особенно явственно проступали в его отношении к Англии и ее корононосителям. «Английский сюжет» – один из самых выразительных в политической биографии Первого Царя и один из самых замутненных.

XVI век, как и век предыдущий, принято относить к «эпохе великих географических открытий». Путешественники, флибустьеры и негоцианты из западноевропейских стран начали тогда «широкое освоение» мирового пространства; открывались материки, страны, архипелаги, проливы и острова, неведомые европейцам. Западноевропейцы начали открывать и те страны, о существовании которых они что-то ранее слышали, но которые не знали совсем. В их числе была и Русь-Московия. Узнавание было взаимным. В середине того века англичане «открыли» Россию и русских, а русские – англичан. Это тоже стало «великим открытием» века.

Все началось и закончилось как когда-то у Христофора Колумба: искал дорогу в Индию, а обнаружил в 1492 году Американский континент. Англичане тоже пытались отыскать северный морской путь в Индию, а открыли иную, неведомую страну. Ей и оказалась Московия.

У англичан были какие-то смутные представления о Московии, но налаживать отношения с ней они не собирались. Их манили Индия и Китай – страны сказочные, земли несметно богатые. Набиравшей силу английской буржуазии требовались заморские рынки, овладеть которыми «южным маршрутом» не представлялось никакой возможности. После разрыва в 1534 году Лондона с Римом и Католицизмом при Генрихе VIII (1491–1547, Король с 1509 года), Англия стала врагом всего католического мира. Испанцы и португальцы господствовали в тот период в южных морях и являлись ненавистниками «богоотступников» – англичан.

При правлении дочери Генриха VIII Королеве Марии Тюдор (1516–1558, Королева с 1553 года) положение изменилось. Дочь предала «дело отца», начала восстанавливать Католицизм в качестве господствующей религии в Англии и беспощадно преследовала всех сторонников «англиканской церкви», за что и получила потом прозвище «Кровавая Мэри»[445]. Правление ее было недолгим, но бурным: она успела стать женой (1554) рьяного католика, будущего испанского Короля Филиппа II (1527–1598, Король с 1556 года). Грозный называл Марию Тюдор «королевой Марьей»…

Марию Тюдор сменила на троне в 1558 году Елизавета Тюдор (1533–1603) – дочь казненной второй жены Короля Генриха Анны Болейн. При Елизавете произошла реставрация Протестантизма, а Англия стала сильной экономической державой. При правлении сводной сестры Марии Елизавета находилась «под подозрением» и даже провела несколько месяцев в застенках Тауэра. Придя к власти, она отплатила, что называется, «по королевскому счету». При ней началось чуть ли не поголовное истребление католиков, за что Папа Пий V (1565–1572) отлучил ее от церкви и предал анафеме. На Елизавету это никак не подействовало, и в 1587 году она даже казнила свою кузину, ярую католичку Королеву Шотландии Марию Стюарт (1542–1587).

Мария Тюдор

Ж. Перреаль, XVI в.

При Елизавете Тюдор были уничтожены десятки тысяч человек, но она до сего дня высоко чтится англичанами, а количество книг, телепередач и кинофильмов о ней огромно, и они выходят снова и снова. Причем никто не называет Елизавету «кровавой», никто не именует «тираном» и «деспотом», хотя ее правление являлось во всех смыслах именно деспотическим. Тут как раз уместно назидательное восклицание, обращенное к соотечественникам: учитесь у англичан, как надо высоко воспринимать свою историю! А у нас что о собственных правителях говорят и пишут? По большей части только инсинуации, грязь и помои без конца! Но это так, эмоциональная ремарка, эта особая тема…

В 1552 году, когда на престоле в Англии находился малолетний Король Эдуард VI (1537–1553), в Лондоне возникло необычное коммерческое начинание – найти северный путь в Индию, для чего снарядить и отправить флотилию кораблей. Большое плавание должен был возглавить кормчий Хью Уиллоби, а штурманом экспедиции стал Ричард Ченслер (Ченслор). Они получили грамоты Короля и инструкции Тайного Совета. Флотилия из трех кораблей отправилась в путь, но через несколько недель плавания она попала в жесточайший шторм в Баренцевом море, который разметал суда. Два корабля во главе капитана Уиллоби скрылись в бухте на Карельском перешейке, где решили перезимовать, там все моряки и погибли, и позже были найдены замерзшими.

Третий корабль с экипажем в 48 человек, «Eduard Bonaventura», продолжил свое плавание на Восток и доплыл до устья Северной Двины. Корабль был замечен и остановлен около монастыря Святого Николая, недалеко от Холмогор. (Позже на этом месте был заложен Архангельск.) Произошло то событие, как зафиксировано в летописи, «августа в 23 день» 1553 года. Это была первая, «неофициальная» встреча Англии и России, скоро переросшая в официальную.

Воевода края князь Микулинский, разрешив англичанам покупать товары и продовольствие на золото и серебро, приставил к англичанам стражу и срочно послал гонца к Царю, который распорядился «немедля» доставить «посла Рыцарта» к нему. Ченслер прибыл в Москву зимой, был принят Иоанном и передал ему грамоту Короля, которая, как выразился Грозный, «была неведомо к кому». Царь принимал Ченслера и официально, в тронном зале, и несколько раз неофициально.

Его интересовало все: как устроена Англия, какие у нее короли, как одеваются англичане, что едят, как воюют и особенно – какие там ремесла и какие товары можно оттуда ввозить. Хотя разговаривали они через переводчика («толмача»), но Иоанн многое понял и главное: развитие торговых отношений с Англией представляет большой интерес, там можно получить такие вещи, которые в других местах и не сыщешь. И с особой радостью узнал Московский владыка: существует морской путь в далекие страны через северные моря. Он раньше об этом не ведал, да и никто из его предков не догадывался.

Несколько месяцев Ченслер «со товарищи» провел как бы в гостях у Русского Царя, а в марте 1554 года отбыл обратно, и по суше через Дерпт (Юрьев) и далее по Балтике прибыл на родину. Царь передал ему дорогие подарки для Короля (он не знал, что Эдуард уже умер) и послание, в котором говорилось, что будет рад видеть «хороших людей» на Руси, что они могут торговать на всем пространстве государства. Вместе с Ченслером Иоанн послал своего первого посла в Англию – дьяка Посольского приказа Осина Непею, который и должен был вручить Королю послание. В Двинской летописи это событие описано следующим образом.

«Того же месяца отпустил Государь Короля английского посланника Рыцарта до Юрья, а с ним послал своего посланника Непею вологжанина с грамотою, а писал Королю о любви и ссылке. И людям его Царь и Великий князь пожаловал, в своих государствах велел учинить пристанище корабельное на Двине, им и торг по всему государству повольно дал»[446].

Ченслер вернулся в Англию героем, удостоился приема у Королевы Марии, которая присвоила мореплавателю звание «командора и великого штурмана флота». Огромное впечатление произвели подарки Грозного – меха, жемчуг, изделия из золота и серебра. Королева и ее Тайный Совет решили готовить новую экспедицию на Восток. С этой целью была учреждена «Компания для торговли с Россией, Персией и северными странами», которую стали называть «Московской компанией».

В Англии чествовали и Осипа Непею, как говорят английские источники, его приветствовал весь Лондон «без различия званий». Мария Тюдор наградила Непею золотой цепью, которую тот, возвратясь на Русь, передал Грозному, но Царь вернул ее своему послу.

В Англии снарядили вторую экспедицию. Три английских корабля, наполненные купцами и их товарами, под руководством Ченслера прибыли по известному уже пути в Холмогоры летом 1556 года. Вскоре английские гости были доставлены к Царю. На этот раз в числе англичан был особый уполномоченный Королевы Колингворт, который и вручил Иоанну послание «Королевы Марьи», в котором она выражала благодарность за подарки, перечисляла посланные свои и выражала надежду, что Московский повелитель отнесется к английским купцам «благородно» так же, как он отнесся к Ченслеру.

При возвращении в Англию из второй экспедиции в Россию во время шторма у берегов Шотландии в ноябре 1556 года Ченслер погиб, но другим удалось спастись, в том числе и представителю Царя «вологжанину» Непее. На этот раз его приветствовали в Англии по высшему разряду, как и полагается гостю Королевы.

Вскоре в пределах Московии стали регулярно появляться английские купцы. Торговля расширялась и разнообразилась. В 1557 году англичане открыли в Холмогорах канатную фабрику, изделия которой предназначались для нужд британского флота, затем устроили там же завод по производству мачт, древесины и полотна для английских кораблей. Победитель в 1588 году испанской «Непобедимой армады» адмирал Френсис Дрейк признавал потом, что Русская оснастка английских кораблей позволила нанести поражение испанцам…

Английские купцы открыли свои лавки и конторы в Москве, Ростове, Ярославле, Новгороде, Казани и Астрахани. В Англию вывозились лес, пенька, меха, лен, зерно; ввозились же изделия из металлов, сера, нефть, медь, олово, свинец. Когда в ходе Ливонской войны Россия лишилась доступа к балтийским водам, северный путь остался единственными морскими воротами в Европу, а по окончании Ливонской войны Иоанн Грозный повелел в устье Северной Двины соорудить порт Архангельск.

Царь зорко следил за тем, чтобы иноземцы, приходившие на Русь по торговым делам, не совращали подданных лживыми учениями и «мудрованиями». При этом самим иностранцам предоставлялась полная религиозная свобода. Сохранилась царская грамота 1569 года, выданная англичанину Томасу Рандольфу, гласившая: «По нашей милости вышеназванному обществу английских купцов, их преемникам, служителям и торгующим от них, которые живут и будут жить в Москве или ином каком месте нашего государства, дозволяем хранить свой собственный закон, и никто из наших да не принуждает их против воли к нашему закону и вере»[447].

Особенно интенсифицировались англо-русские отношения после воцарения в 1558 году Елизаветы Тюдор. Интерес был обоюдный. С одной стороны, Русь искала союзников за пределами мира соседних государств, все из которых оказались ей враждебны. С другой стороны, Англия, где при Елизавете возобладал протестантизм английского образца, оказалась чужеродной страной в континентальной Европе.

Англия и Россия в тот период являлись как бы двумя изгоями, расположенными на противоположных частях Европейского континента, что объективно делало их потенциальными союзниками. Елизавете угрожал католический мир, для Римского папы и его «верного сына» могучего испанского Короля Филиппа II Елизавета являлась «преступницей», «дьяволицей», смерть которой была так желанна. Для Польши, Литвы, Турции и Швеции Московский Царь тоже был из числа таковых, и весть о его кончине, естественной или насильственной, была бы радостно воспринята во всех этих странах.

Грозный и Елизавета вели регулярную переписку. В одном из первых посланий «королеве Лизавете» Грозный преподнес ей урок «династической мудрости», явно имея в виду превосходство своих монарших прерогатив. Как когда-то константинопольские василевсы, именуя иных правителей «друзьями», «сродниками», «братьями», были уверены в своем несравнимом вселенском царском превосходстве, так и глава «Рима Третьего» не мог считать других себе равными, потому что лишь он исполнял исключительное промыслительное задание. Оттого он и возмущен, что ранее из Англии приходили на Русь бумаги «неведомого кому», а «к нам ни единого слова на имя не было»[448].

Елизавета эти оплошности своих предшественников исправила. В ее посланиях Московский правитель именуется «великим и могущественным князем», «великим господином», «императором и великим князем всея Руси». Царь не затрагивал в своих письмах вопросы веры, но прекрасно был осведомлен о церковной разрухе в Англии, о буйстве кровавых страстей, связанных с церковной собственностью и с правовой юрисдикцией приходов. Все это лишь лишний раз убеждало, что там, где нет «правильной веры», там не может быть и настоящего благочестия. Он обсуждал с Королевой вопросы политические и торговые, неукоснительно всегда отстаивая русские интересы.

В этой деловой корреспонденции встречаются и сентенции морального порядка, адресованные лично «дорогой сестре». В конце 1570 года Царь писал: «И чаяли того, что ты на своем государстве государыня и сама владеешь и сама своей государственной чести смотришь и своему государству прибытки, и мы поэтому такие дела и хотели с тобой делать. А ажно у тебя мимо тебя люди владеют и не только люди, но и мужики торговые, и о наших государственных головах и гостях и о землях прибытка не смотрят, а ищут своих торговых прибытков. А ты пребываешь в своем девическом плену как есть пошлая (обычная. – А.Б.) девица»[449].

В англо-русских отношениях периода Иоанна Грозного существует две взаимосвязанных темы, необычайно мифологизированные. Первая: о желании Царя переселиться в Англию. Вторая: о его намерении жениться на Елизавете. Этот «бинарный» сюжет давно замусолен в историографии, хотя в основе его лежат какие-то неясные слухи и предположения, обретшие видимость «фактов». Так уж давно повелось: все, что записывается в «минус» Первому Царю, безусловно принимается на веру, все же, что оценивается со знаком «плюс», шельмуется и отбрасывается как свидетельства «недостоверные». В современной «энциклопедии», например, без тени сомнения утверждается следующее.

«В 1568 г., в разгар опричнины, Иван Грозный принял в Москве посла английской Королевы Елизаветы Томаса Рандольфа. После официальной встречи, на которой были подтверждены привилегии английским купцам на торговлю в России, Царь встречался с Рандольфом ночью. Они приватно беседовали в течение трех часов. После этой встречи Царь послал в Англию дворянина Андрея Савина (Совина. – А.Б.) с каким-то секретным поручением. Вернувшись, Савин привез Царю письмо от английской Королевы. Из ответа Елизаветы следует, что Иван Грозный делился с ней опасениями насчет собственной безопасности. Он боялся, что против него готовится заговор и что он может быть изгнан из своей страны. На этот случай российский самодержец спрашивал, сможет ли он получить политическое убежище в Англии. Елизавета заверила русского монарха в том, что при необходимости такое убежище будет ему предоставлено»[450].

Вот так у нас составляются «энциклопедии», обязанные по определению давать знания универсальные и строго выверенные. В вышеприведенном же фрагменте все поставлено с ног на голову; переиначена хронология, перепутаны имена, а термин «политическое убежище» заимствован вообще из другой эпохи. Главное же – слухам о желании якобы Царя «бежать» придан документальный характер. Утверждать подобное, значит вообще не понимать и не знать Первого Царя, Помазанника Божия, человека православного и целиком русского. Грозный мог желать «удалиться» от ноши царского служения в монастырь, но уж никак не «бежать» в чужую и дальнюю страну.

Существует письмо Елизаветы Иоанну, датируемое 8 мая 1570 года, в котором она писала: «Если когда-либо так несчастливо сложится, что Вы в результате несчастного случая, или тайного заговора, или иностранной вражды будете вынуждены покинуть свои земли и захотите обрести убежище в нашем королевстве, Вы и благородная царица, ваша супруга, и Ваши дражайшие дети, то мы готовы принять Ваше Величество и остальных со всей честью и вежливостью, подобающей Великому князю…»[451].

Царь через третьих лиц – никакого «послания» Иоанна с просьбой об убежище не существует – спросил «сестру Лизавету», примет ли она его, и она ему почти через три года (!) «любезно ответила». От вопроса до реального действия была дистанция огромного масштаба, и Первый Царь ничего не сделал для того, чтобы начать воплощать подобное намерение в жизнь. Кстати сказать, в год написания царского письма Елизавете самой впору было думать об убежище: католические враги осаждали со всех сторон, а угроза вторжения испанцев представлялась вполне возможной…

Категорические выводы об «эмиграции» Царя обычно конструируются на основе неких туманных разговоров, которые вел Грозный с англичанами, высказывая желание посетить Англию. Эти разговоры потом зафиксированы были представителями Елизаветы в России в официальных отчетах. Но это все же были только неофициальные разговоры умного и тонкого политика, мало кому верящего, но путем таких «откровений» старавшегося выведать отношение к себе противоположной стороны. Только и всего. Он прекрасно понимал, что если даже злоумышлители и заговорщики его одолеют, то никуда они его не отпустят, а предадут лютой смерти.

Одним из распространителей легенды стал упоминавшийся Джером Горсей, прибывший первый раз в Россию в 1573 году в качестве агента «Московской компании». Он выполнял некоторые поручения Иоанна Грозного и Королевы Елизаветы, неоднократно бывал в России и после смерти Первого Царя. Его финансовые махинации и страсть к интригам привели к тому, что он потерял всякое доверие при Московском дворе и в 1591 году был фактически изгнан из России. Потом он издал несколько книг о Московии, из которых следовало, что он всю жизнь ненавидел и Россию, и русских.

Об Иоанне Васильевиче он собрал все порочащие слухи и от себя немало добавил самого неприглядного. Особенно это касается выдуманной истории о желании Царя «бежать» из России и о его намерении жениться на Королеве Елизавете или на ее племяннице Марии Гастингс. Сочинение Горсея – наиболее полный «каталог» английских матримониальных мифов.

Горсей уверял несведущих читателей, что имел доступ к самым «секретным» документам Московии, из которых узнал многие скрытые страницы истории страны. Не ясно, какие именно «хроники» имел в виду Горсей, но то, что он по этому поводу написал, наводит на мысль, что одно сочинение он почти наверняка читал. Имеется в виду тенденциозный памфлет князя А.М. Курбского «История о Великом князе Московском». Повествование Горсея удивительным образом перекликается с обличительными пассажами из сочинения князя-предателя. Курбский не раз обвинял Грозного в «трусости», но о «намерении» Первого Царя бежать из России он не додумался. Горсей пошел тем же путем, но значительно дальше.

Вся история предполагаемого «бегства» Иоанна мотивируется как раз «страхом» правителя перед своими подданными. Пунктом «эвакуации» была названа Вологда, где по приказу Царя строились русские суда, где он сам неоднократно бывал и где для безопасности размещена была значительная часть государевой казны, ввиду той опасности, которая витала над Москвой перед угрозой налета крымских орд. У Горсея всему этому дается совершенно иная смысловая интерпретация.

«С давнего времени имея мысль сделать Англию своим убежищем в случае необходимости, построил множество судов, барж и лодок у Вологды, куда свез свои самые большие богатства, чтобы, когда пробьет час, погрузиться на эти суда и спуститься вниз по Двине, направляясь в Англию, а в случае необходимости – на английских кораблях»[452].

Этот «тонко рассчитанный» план иначе как бредовым назвать нельзя. От Вологды до моря длина речного пути около тысячи километров. Только в сюрреалистическом сне можно было себе представить картину: Царь, бросив престол, или с него свергнутый, с сундуками сокровищ на многих судах в окружении семьи, сотен слуг и моряков, несколько недель тихо проплывает вдоль русских берегов в далекую заморскую страну. А где же влиятельные «враги», где же «ненавидящие» свергнутого «тирана» подданные? Они что: вослед радостно махали бы руками и платками, и «в воздух чепчики бросали»? Самое поразительное, что подобная немыслимая картина представлялась возможной не только невежде Горсею, но и многим последующим историкам, вооруженным «научным знанием»!

Современный биограф Иоанна Васильевича не сомневается в его намерении отбыть в Англию. Царь имел в сентябре 1567 года секретную беседу с английским посланником Антонием Дженкинсом. Он попросил тогда узнать у Королевы, сможет ли Англия предоставить ему и его семье убежище, «пока беда не минует», а «Бог не устроит иначе»[453]. Эта беседа состоялась в разгар Опричнины. В тот момент велась борьба не на жизнь, а насмерть с аристократией и подобная мысль не казалась безосновательной. Из этой беседы, зафиксированной Дженкинсом в официальном отчете, ровным счетом ничего не следует, кроме того, что она имела место. Может быть, то был изощренный политический зондаж, а возможно – настроение минуты. Точно уже ничего не узнаешь, но в любом случае – здесь неуместен категорический императив, для которого не существует сколько-нибудь веских аргументов.

На столь же «надежной» информации базируются и спекуляции об английских матримониальных планах Первого Царя. Принято считать, что эту мысль «заронил» пресловутый лекарь-вестфалец Бомелий, долго обретавшийся в Англии и хорошо осведомленный о положении дел при английском дворе. Елизавета вступила на престол в 1558 году, имея двадцать пять лет от роду. Она не была замужем, и эта тема чрезвычайно занимала и английский истеблишмент, и монархические дворы Европы. Желающих покорить сердце «королевы-девственницы» находилось немало. Женихи к ней сватались, причем самые высокородные. Но она всем отказала, зная, что как женщина она должна бы иметь мужа, но как Королева обязана думать только об интересах Британии. И она всех отвергла, умерла старой девой и не раз говорила, что она – «замужем за Англией».

Якобы в числе женихов-неудачников фигурировал и Первый Русский Царь. Встречаются утверждения, что в Англию был даже отправлен портрет «Самодержца всея Руси», а из Лондона поступил в Москву портрет «Королевы Лизаветы», которого, правда, потом никто не видел. Если это действительно так, то вряд ли Царь был «пленен» Елизаветой Тюдор; даже прижизненные парадные портреты не могли скрыть природную непривлекательность. В конце концов, это не самое важное: династические браки редко заключались, так сказать, на «эстетической» основе…

Елизавета являлась «природной государыней», и ее исключительный общественный статус с этой точки зрения в глазах Иоанна не подлежал сомнению. Можно предположить, что Царь мог считать такую избранницу достойной себе, но конечно же не ровней. Он – Царь православный, истинный водитель и пастырь «людей христианских». Елизавета же нераздельной власти не имела, слушала «советников», иными словами – жила не своим умом, как то и полагается «обычной девице». Однако при всем при этом мысль о женитьбе на заморской владычице Иоанну могла показаться привлекательной по той причине, что такой брак не имел корней на Руси и не привел бы к возвышению какого-то соплеменного рода.

Личный опыт убеждал: как только «Самодержец всея Руси» вступал в брак со своей «обычной девицей», то неизбежно происходило возвышение и всей ее родни. Так было и в случае женитьбы на Анастасии Захарьиной-Юрьевой (1547), и на Марии Черкасской (1561), и на Марии Нагой (1580). Все их родственники сразу становились «сродниками Царя», занимали почетные и влиятельные должности, а гордость начинали являть выше всякой меры. Потому и постоянно требовалось «обуздание», чтобы лично не возносились чуть ли не до царского предела.

Высказанное – только логические аргументы, обусловленные психологическим строем личности Первого Царя. Никаких документов, надежных свидетельств, подтверждающих намерение Иоанна связать свою семейную жизнь с «сестрой Лизаветой» не существует, хотя в литературе можно найти категорические выводы о том, «что увлечение Грозного английским делом не подлежит сомнению»[454].

Царь сказал английскому послу Джерому Боусу (Bowes), что намерен отправить в Лондон посла, чтобы сосватать себе родственницу Королевы Марию Гастингс, дочь лорда Гастингса. И такой посол, Федор Писемский, весной 1582 года был отправлен, торжественно встречен в Лондоне, удостоился приема у Королевы и увидел потенциальную невесту. Все это так, но думается, что эта была очередная дипломатическая игра Царя, который в зрелые лета никому уже не открывал своих истинных намерений. Он давно был невысокого мнения о порочной и подлой человеческой природе, которая ему бессчетное количество раз являлась именно в своем непотребном обличье. В последние годы жизни он уже не верил никому, а потому и никому не открывал то, что лежало на сердце.

Точно можно сказать лишь то, что слухи о желании Царя жениться на Королеве Елизавете много лет распространяли английские купцы. Сводный перечень их, как всегда в таком случае, можно найти у Джерома Горсея. По его словам, «беспокоясь о том, как бы избежать участи своих жертв, он подробно расспрашивал Элизиуса Бомелиуса … о том, сколько лет Королеве Елизавете, насколько успешно могло бы быть его сватовство к ней. И хотя он имел причины сомневаться в успехе, так как две его жены (!!! – А.Б.) были еще живы, а кроме того, Королева отказала в сватовстве многим королям и великим князьям, однако он не терял надежды, считая себя выше других государей по личным качествам, мудрости, богатству и величию. Он решился на эту попытку; с этой целью постриг в монахини (!!! – А.Б.) царицу, свою последнюю жену, обрекая ее жить как бы умершей для света».

Много и другой нелепицы зафиксировал на страницах своего сочинения Джером Горсей. Из его рассказа выходило, что Царь держал план женитьбы и отъезда в Англию в большой тайне, но старший сын Иоанн и бояре об этом узнали, и чтобы «их успокоить», Царь женился «на пятой жене» Марии Нагой. После смерти царевича Иоанна Самодержец «более чем когда-либо» был «озабочен отправкой в Англию посольства для переговоров о давно задуманном браке». Теперь почему-то он воспылал желанием жениться на «Мэри Гастингс, дочери лорда Генри, пэра Гантингтона». А почему улетучилось намерение жениться на Елизавете; ведь ни официальное предложение об этом в Лондон не поступало, ни официального отказа, естественно, на Русь не приходило.

Горсей ничего этого не разъясняет, но снова и снова повторяет, что Царь, с одной стороны, все время хотел сосватать английскую невесту, а с другой – отбыть в Англию. Если поверить Горсею, то Царь был просто одержим «английской идеей» и был «готов», если «женитьба с родственницей Королевы состоится, закрепить за ее потомством наследование короны»![455]

Горсей сделал в Англии блестящую карьеру: в 1603 году получил рыцарское звание, был членом парламента, а в 1610 году стал шерифом Букингемского графства. Но верить «сэру» нет никаких оснований. Он умел «делать деньги», умел делать карьеру, но не был способен говорить правду, да он и не знал эту самую правду. Его «записки» – каталог злонамеренных сплетен, низкопробное качество которых невозможно не заметить, и странно, что некоторые сочинители до сего дня им верят, хотя уже первые авторы, обратившиеся к сочинениям Горсея, призывали пользовать ими «с осторожностью»[456].

Один из исследователей, специально изучавший этот сюжет по английским документам, с полным основанием заключал: «Английские купцы распространяли в Москве и Лондоне слухи о готовности Грозного жениться на Елизавете. Документальных подтверждений этих слухов не существует. Есть нечто сходное, но все же не свидетельство матримониальных намерений. Грозный дважды давал понять Елизавете, что не исключает возможности прибытия в Англию, а Елизавета дважды гарантировала дорогому брату достойный прием, безопасность и свободный отъезд в любую страну по его выбору»[457].

Иоанн Грозный был, если использовать современную терминологию, «политическим игроком» большого масштаба. В политике для него не было заповедных «табу», и если обстоятельства вынуждали, он умел использовать политические инструменты самые необычные. Иногда они срабатывали, как например в случае с папой Григорием XIII, иногда нет. Но всегда и во всем интересы державы, Руси, были первейшими и особо значимыми, потому что это были и его личные интересы. Он хотел «дружить» с Англией, хотел «дружить» с «дорогой сестрой Елизаветой», потому что эта дружба приносила пользу. Англия не раз помогала России в годы Ливонской войны; английские поставки были чрезвычайно востребованными.

Когда же Царь чувствовал, что иностранная корысть доминирует над собственной выгодой, а Англия не собирается вступать в союз с Московией, то мог в одночасье запретить английские купеческие «фактории» и изгнать англичан из России. Сразу же и все разговоры об «английском браке» прекращались. В 1570 году он сделал «выговор» Королеве за поведение ее подданных. «Английские гости начали многие лукавства делати над нашими гостями (купцами. – А.Б.) и товары свои начали дорого продавать, чего они не стоят». Ему нужны не заверения в дружбе, а дела, но из Англии он получал одни пустые слова.

Послы Королевы ведут себя «уродственным образом». Посла Рандольфа он ждал в Вологде, а тот государственные «дела положил в безделье», занимаясь только своим «прибытком». Англичане вообразили, что на Руси в них очень нуждаются, но «Московское государство покамест без аглицких товаров не скудно было». Чтоб поставить на место англичан, Царь высказал свою волю: «Все наши грамоты, которые есмя давали о торговых делах, по сей день не в грамоты»[458]. Это «английское фиаско» случилось в 1570 году.

В Англии чрезвычайно обеспокоились: потеря такого выгодного рынка сулила убытки. «Сестра Лизавета» и ее агенты-купцы должны были добиться расположения Московского владыки. С целью «восстановления дружбы» в Россию и прибыл Джером Горсей, и тут же слухи о браке Царя на Королеве опять пошли в обращение…