Вся жизнь Иоанна Грозного окутана легендами, большей частью негативного свойства. Это вполне понятно. Столько врагов, какая непримиримая и напряженная борьба десятки лет за истинное Самодержавие, за идеал Святорусского Царства! Естественно, что эта деятельность вызывала ненависть и злобствование с разных сторон. Отсюда – многочисленные клеветы и грязные измышления и домыслы по адресу Первого Царя. Русская история – вся оболгана и иностранцами, и нашими, доморощенными западолюбителями. Однако в этом бурном потоке лжи есть и особые «лакомые куски» для лжецов-русофобов. Иоанн Грозный – одна из излюбленных подобных тем. Действительно, документов надежных мало, а те, которые имеются, вообще можно проигнорировать. Так происходит с посланиями Иоанна Грозного, которые инсинуаторов «не убеждают». А дальше – мели Емеля…

Есть несколько сюжетов в Биографии Грозного Царя, которые мусолят и мусолят без устали несколько столетий, навешивая при этом обязательно уничижительные ярлыки на Венценосца: «кровопийца», «тиран», «убийца», «деспот», но и непременно самое оскорбительное – «враг Церкви».

Две истории здесь особо показательны. Первая касается Святителя Митрополита Филиппа (1507–1569), а вторая – Преподобного Корнилия Печерского (1501–1570). К ним теперь и обратимся.

22 марта (по другим данным 21 марта) 1568 года Митрополит Филипп публично поднял свой голос против преследования Царем неугодных. Обещание не вмешиваться «в дела Государевы», данное при вступлении на Митрополию, если и не было забыто, то теперь уже не имело значения. Митрополита многие просили о заступничестве, надо думать, и родственники тоже. Существует туманное предположение, что еще ранее Митрополит тайно беседовал с Царем, пытаясь отвратить его от казней и проявить милость, но, как говорится в Житии, «слова его только раздражали Царя». Тогда Митрополит выступил с открытым обличением Самодержца с паперти церковной. Дело происходило в Успенском соборе Московского Кремля.

Циркулируют несколько вариантов текста этого обличения, что уже само по себе свидетельствует о «художественном творчестве» составителей житий Филиппа[526]. Причем, изложив обширный диалог Царя и Митрополита, некоторые авторы уверенно заявляют, что «таковы были эти беседы с Царем наедине»[527]!!! Приведем полностью начало публичной речи Филиппа по варианту Митрополита Макария (Булгакова).

«О, державный Царь! Ты облечен самым высоким саном от Бога и должен чтить Его более всего. Тебе дан скипетр власти земной, чтобы ты соблюдал правду в людях и царствовал над ними по закону: правда – самое драгоценное сокровище для того, кто стяжал ее. По естеству ты подобен всякому человеку, а по власти подобен Богу – как смертный, не превозносись, а как образ Божий, не увлекайся гневом. По справедливости, властелином может назваться только тот, кто сам собою обладает и не работает позорным страстям. От века не слыхано, чтобы благочестивые цари волновали свою державу, и при твоих предках не бывало того, что ты творишь, у самих язычников не случалось ничего такого…»

Царь прервал обличительную тираду восклицанием: «Что тебе, чернецу, до наших царских советов? Того ли не знаешь, что мои хотят меня поглотить». Далее начался уже диалог: нелицеприятные слова Филиппа прерывались восклицаниями Иоанна. Они тоже приводятся в разных «редакциях», но если их суммировать, то получается следующий царский текст (по Макарию): «Одно тебе говорю, отче святой: молчи, а нас благослови действовать по нашему изволению… Владыка святой, восстали на меня друзи мои и искрении мои ищут мне зла… Филипп, не прекословь державе нашей, да не постигнет тебя мой гнев, или сложи свой сан»[528].

Филипп конечно же не держался за свой сан и его не желал; благочестивый «отец духовный», наверное, готов был последовать примеру своего предшественника Афанасия. Все это можно предположить с большой долей вероятности. Наставляя же «на путь истинный» Богом венчанного повелителя, Первоиерарх вышел за пределы собственно духовного наставления. Если верить тексту Жития, то рекомендации Митрополита именно и были такого рода. «Государь, тебе говорят неправду и лукавство; приблизь к себе людей, желающих советовать тебе доброе, а не льстить, и прогони говорящих тебе неправду».

«Диалог» завершился фактически приговором Царю в вероотступничестве. «Если для тебя ничего не значат каноны[529], делай как хочешь». Для Иоанна Васильевича канон означал непререкаемую истину, и Филипп, давно знакомый с ним, не мог того не знать. Услышав же подобное, «Царь вышел в страшном волнении… Но Царь не хотел нарушать церковных уставов»[530].

Итак, даже ненавистники Царя из числа авторов Жития признали, что Самодержец «не хотел нарушать» церковную традицию. Он мог своей волей, одним, что называется, мановением руки сместить Первоиерарха. Из пяти Митрополитов, предшественников Филиппа, трое: Варлаам (1511–1521), Даниил (1521–1539) и Иоасаф (1539–1542) были удалены с кафедры по воле государственной власти. Великий князь Московский традиционно не только предлагал церковному собору Митрополита, но и мог инициировать его снятие.

Иоанн Васильевич этого не сделал, хотя скажи он хоть слово своим верным опричникам, и Филипп тотчас бы «исчез из поля зрения», но Царь надеялся на примирение. Однако мира между Царем и Митрополитом не наступило – и через несколько дней это обнаружилось со всей печальной очевидностью. Царь снова пришел на богослужение и, подойдя к Филиппу, три раза (!!!) просил его благословения, но «святитель ничего не ответил». Только после того, как «бояре» воззвали к Митрополиту, он «взглянул на Иоанна» и произнес: «Царь благой, кому поревновал ты, приняв на себя такой вид и изменил свое благолепие? (Иоанн Васильевич был в простом черном облачении. – А.Б.) Убойся суда Божия: на других закон ты налагаешь, а сам нарушаешь его. У татар и язычников есть правда – в одной России нет ее; во всем мире можно встречать милосердие, а в России нет сострадания даже к невинным и правым. Здесь мы приносим Богу Бескровную Жертву за спасение мира, а за алтарем безвинно проливается кровь христианская. Ты сам просишь прощения во грехах своих пред Богом, прощай же и других, согрешающих пред тобой».

Центральная часть данного обличительного монолога была целиком взята из писаний немцев-лазутчиков Таубе и Крузе, тех самых, которые, покинув Русь, обратились с призывом в 1572 году к герцогу Курляндскому Готхарду Кетлеру завоевать с «Божией помощью Русское государство», так как «нет причин бояться бедных, раздетых, бессильных людей»[531]. Нечего сказать, «достойный» источник для житийной литературы!

Иоанн будто бы в ответ воскликнул: «О, Филипп, нашу ли волю думаешь изменить? Лучше было бы тебе быть единомышленным с нами». Этот призыв не возымел действия. Митрополит продолжал: «Тогда суетна была бы вера наша, напрасны и заповеди Божии о добродетелях. Не о тех скорблю, которые невинно предаются смерти, как мученики; я скорблю о тебе, пекусь и о твоем спасении»[532].

Напомним, что эти «речи» воспроизводились безымянными авторами житий через десятки лет после события, но если во «втором обличении» прозвучали действительно вышеприведенные слова или близкие к ним по смыслу, то это было неслыханно. Филипп обращался к Царю как к простому прихожанину, без учета его исключительного сана. Он просил «миловать невинных», уверенный, что к числу таковых относятся все пострадавшие от царского меча. Митрополит утверждал, что Русь стала неправедной землей, что здесь «нет закона», а значит – она Богу неугодна. По сути дела, это гневные филиппики князя Курбского, только теперь звучавшие в главном храме России.

Как справедливо заключил Митрополит Иоанн (Снычев), «если уж говорить о “строго научном подходе”, то нет вообще никаких доказательств, что многочисленные “обличительные” речи Митрополита (Филиппа. – А.Б.), приводимые в различных его житиях, были им вообще когда-либо произнесены»[533]. Действительно, документального подтверждения их подлинности не существует.

Нет никаких оснований сомневаться, что Иоанн Грозный был не менее богословски образованным, чем Первоиерарх. О его понимании смысла царского служения ранее же много говорилось, и повторяться нет необходимости. Он прекрасно знал и помнил историю вождя Моисея и его старшего брата Первосвященника Аарона, которым Господь ссудил разные предназначения, а первую – именно Моисею, запретив Аарону заниматься мирским делами. И как когда-то Моисей вел народ свой в Землю Обетованную, наперекор протестам и злоумышлениям, вопреки отступлениям Первосвященника Аарона, так и Иоанн хотел вести народ свой в «обитель благочестия», мечтал видеть Россию благоустроенным Государством-Церковью. Но его не понимали, ему мешали, он сам искушался, и его искушали. Не понял и не принял его порыва и его устремлений и благочестивый Филипп. Как заметил исследователь, «Филипп нарушил клятву “не вступаться в опричнину” и должен был понести наказание»[534].

Уместно подчеркнуть несколько моментов царского мировоззрения, отраженных в его письме Курбскому летом 1564 года. «Власть священника и управителя с царской властью несовместима… Священническая власть требует строгих запретов словом за вину и зло; царской же власти позволено действовать страхом и запрещением и обузданием, и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей… И разве достойно царя, если его бьют по щеке, подставлять другую! …Как же царь может управлять царством, если пропустит над собой бесчестие? А священникам подобает смирение»[535].

В житийной литературе после «второго обличения» приведен какой-то невнятный эпизод. После того как «диалог» Царя и Митрополита завершился, тут же в храме некий «благообразный отрок», подготовленный «врагами Филиппа», озвучил «самую гнусную клевету». Что именно это была за «клевета», не ясно, но существуют какие-то туманные намеки на то, что Первоиерарх был обвинен «в волшебстве». После этого якобы архиепископ Новгородский Пимен бросил упрек Филиппу: «Царя укоряет, а сам творит такие неистовства». Имя «отрока», озвучившего «гнусную клевету», не названо, но как явствует из дальнейшего, он покаялся – и Митрополит его простил.

Между концом марта и концом июля 1568 года противостояние между Царем и Первосвященником никак не давало о себе знать, а следующий эпизод произошел 28 июля. Повод был незначительный, но Митрополит использовал его для нового, третьего публичного обличения Самодержца. Во время крестного хода в Новодевичьем монастыре у святых ворот Филипп увидел (якобы увидел!), что один из опричников стоял в тафье[536]. Тут же последовал укор Государю, что «чтение слова Божия следует слушать христианам с непокрытою главою, а откуда взяли агарянский (мусульманский. – А.Б.) обычай предстоять здесь с покрытыми главами?».

Царь тут же спросил: «Кто это?», оглянулся вокруг, но ничего предосудительного не увидел, «потому, что виновный успел уже снять ее. Царю сказали, что Митрополит говорит неправду». Далее, как повествует Житие, «Иоанн вышел из себя, всенародно поносил святителя и называл лжецом, мятежником и злодеем»[537]. Опять же якобы после этого Царь «принял твердое намерение низложить Филиппа». Вся эта история выглядит скорее легендарно-неправдоподобной, чем подлинной. Кто все это фиксировал, кто заглядывал «в душу Царя» и определял, когда он принял «твердое намерение» низложить Филиппа, почему такая мысль ему пришла на ум только после случая со скуфейкой, а раньше такого желания у него не было? Подобные вопросы тонут во мраке неизвестности…

Известно доподлинно другое. Иоанн Васильевич, прежде чем низлагать Первосвятителя, потребовал провести расследование обвинений Филиппа в «неподобающем поведении». На Соловки была отправлена целая комиссия, которую возглавляли: Суздальский епископ Пафнутий, архимандрит московского Спасо-Андроникова монастыря Феодосий и князь Василий Темкин. По всей видимости, обвинения в «ужасном» поведении касалось времени игуменства Филиппа в Соловецком монастыре. Ничего не известно о том, какие конкретные сведения, дискредитирующие Митрополита, были добыты в ходе расследования. В Житии только сухо сообщается, что лаской, угрозами и дарами удалость найти «лжесвидетелей на Митрополита». Причем среди таковых оказались не только простые иноки, но ученик и последователь Филиппа игумен Паисий.

Как говорится в Житии, «записав клеветы и взяв с собой клеветников» (десять монахов и игумена), царские посланцы отбыли в Москву, где 4 ноября 1568 года был открыт церковный собор. На этом соборе Филиппу были предъявлены «клеветнические обвинения», суть которых не пояснена, а главным обвинителем выступил игумен Паисий. Далее по Житию: «Выслушав обвинения, святитель Филипп оправдываться не стал, а только сказал: «Государь! Ты думаешь, что я тебя боюсь или боюсь смерти? Нет, лучше быть неповинным мучеником, чем молча переживать ужасы беззакония!»[538] Ответ, достойный Иоанна Златоуста[539].

Беда в том, что аутентичность приведенных слов, как, впрочем, и всей истории с собором, никем и никогда не была документально подтверждена. Тут действительно приходится верить на слово, но неизвестно, на чье именно. Недоверие к исторической осведомленности автора (авторов) Жития только возрастает после следующего пассажа, из которого следует, что через два дня Герман Казанский, «единственный защитник» Филиппа на соборе, «был зарублен опричниками». Ранее уже говорилось о смерти Германа, который не был зарублен, а умер в Москве от эпидемии чумы. Первым злобную басню о том, что «Германа зарубили» озвучил пасквилянт Курбский, о чем уже упоминалось…

Филипп был отрешен от сана соборным определением 4 ноября 1568 года, и хотя о ходе самого собора мы знаем только из куцых и противоречивых сведений Жития, но это обстоятельство можно считать бесспорным[540]. В этой связи сколько угодно можно произносить гневных слов о том, что священничество и монашество «испытывали» давление и «запугивание» – правда, никто тут никаких сведений никогда не привел, но тем не менее факт соборного решения остается непреложным фактом.

Иоанн Васильевич соблюдал в «деле Филиппа» всю каноническую процедуру. Как высший земной блюститель правоверия в стране, после получения сведений о «порочности» Митрополита, он организовал следственные действия, а затем вынес вопрос на соборное определение. Говорить о том, что повелитель «жаждал» ниспровержения Митрополита, «заставлял» и «принуждал» иерархов, священников и монашествующих «порочить» Филиппа, конечно, можно, но при одном условии: совершенно не учитывая документальную первооснову, которая эти ходульные тезисы никак не подтверждает.

Первая редакция Жития Филиппа относится к самому концу XVI века, и, как уверял Митрополит Макарий, было «написано неизвестным в Соловецком монастыре по поручению игумена и братии»[541]. После прошедших событий прошли десятки лет. Само по себе в том нет ничего удивительного: жития многих святых составлялись через десятки и даже сотни лет после кончины праведника. Но в основе их, как правило, лежали какие-то документы и свидетельства близких людей или последователей. В данном случае ничего этого нет.

Из текста Жития явствует с неумолимой определенностью, что оно составлялось не столько для засвидетельствования благочестивой жизни Филиппа, в том уж и сомнения-то не было, а для того, чтобы дискредитировать Первого Царя. На престоле с конца XVI века находился «избранный монарх» – Борис Годунов (1598–1605), не чувствовавший себя уверенно. Ему-то как раз светлый образ природного и наследственного «Грозного Царя» был совсем не нужен. Поэтому и могла среди его клевретов родиться мысль дискредитировать личность Первого Царя, пользовавшегося тогда народным почитанием. Это, естественно, только догадка, но в «Грознениане» без них вообще обойтись невозможно…

Хотя соборным определением Филипп был лишен сана, но облачение свое не снял, проводя службу по прежнему чину. Прошло несколько дней, и 8 ноября 1568 года, в день Архистратига Михаила, в храм, где священнодействовал Филипп, пришла группа опричников во главе с боярином Алексеем Басмановым, который и зачитал соборный приговор о низложении Митрополита. Затем с Филиппа «содрали» святительское облачение, одели в обычную монашескую одежду и на простых дровнях отвезли в Богоявленский монастырь. Через неделю его отвезли в другой московский монастырь, а через некоторое время отправили в Тверской Отроч монастырь (Отроч Успенский монастырь). На митрополичий же престол 11 ноября 1568 года был возведен архимандрит Троице-Сергиева монастыря Кирилл (1568–1572).

Прошел год, и 23 декабря 1569 года в Отроч монастырь прибыл опричный «главный злодей» Малюта Скуратов, который якобы задушил Святителя подушкой, а выйдя из его кельи, заявил, что «Филипп умер от угара». В некоторых сочинениях расписываются даже диалоги Филиппа и Скуратова и приводятся очередные «обличительные речи» бывшего Митрополита, хотя в келье никакого третьего лица не присутствовало!

Вот событийная матрица, сочиненная Н.М. Карамзиным (1766–1826) – фактическим родоначальником русской светской историографии. «Тиран (т. е. Грозный. – А.Б.) не забыл сверженного им Митрополита и послал к нему своего любимца, Малюту Скуратова, будто бы для того, чтобы взять у него благословение». Благословение тот не получил, а потому «гнусный Скуратов задушил Святого мужа, но, желая скрыть убийство, объявил игумену и братии, что Филипп умер от несносного жара в его кельи»[542]. И эту карамзинскую отсебятину историки тиражируют двести лет!

Ну ладно, если бы то были только светские «описатели прошлого». Не менее усердны в деле распространения инсинуации и известные историки Церкви. Вот, например, что написал один из них – М.В. Толстой (1812–1896). «В декабре 1569 года двинулся Царь со своею дружиною карать Новгород и Псков за мнимую измену. Тогда по воле Иоанна Малюта Скуратов явился в келью Филиппа и с видом смирения сказал: «Владыко святый! Преподай благословение Царю на путь в Новгород». Святитель знал, зачем явился Малюта. …Злодею отвечал он: «Делай что хочешь, но дара Божия не получают обманом». Сказав это, он стал на молитву и просил Господа, да примет дух его с миром. Малюта задушил Святителя подушкою и сказал настоятелю, что бывший Митрополит умер от угара»[543].

В подобных пассажах отсутствуют даже признаки модальности. Такие обороты как «возможно», «можно предположить», «вероятно», «как считается» и т. д. в описаниях данного эпизода найти невозможно. Только категорический императив, совершенно неуместный в исследовательских работах любого уровня. Это уже не исследование, а – пропаганда…

Важно подчеркнуть, что Царь со своим «верным опричным воинством» в то время двигался по направлению к Новгороду, намереваясь сокрушить этот старый оплот сепаратизма и еретичества. Малюту Скуратова он, простите, но опять якобы послал за благословением. Если это так, то значит, Царь высоко чтил благочестие Филиппа. По мнению Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна, детально изучавшего эту историю, Скуратов «уже не застал Святителя в живых. Он смог лишь отдать ему последний долг, присутствуя при погребении, и тут же уехал с докладом Царю»[544].

Никаких данных о причастности Иоанна Грозного к смерти Святителя Филиппа не существует, хотя до сего дня его уверенно, но облыжно в том обвиняют. Бывший социал-демократ, ставший в зрелые года «христианином-экуминистом», Г.П. Федотов (1886–1951), изучавший жизнь Митрополита Филиппа, без тени сомнения изрекал, что «вина» в убийстве Филиппа лежит не только на Грозном – тут у «экуминиста»[545] нет сомнений, – но и на Церкви, и на всем Русском народе, за что Россия «и понесла кару – в годину Смуты»[546]. Невольно приходит на ум русская поговорка, не очень изящная, но в данном случае вполне уместная: что хочу, то и ворочу. Ничего ведь нет подлинного в обосновании, а какие «широкие мазки», какой «полет мысли», какие фатальные обобщения!

Даже исследователь, много лет изучавший сложную эмпирику Русской истории того периода, оказался в плену традиционного «обвинительного» клише: «Фактически с согласия Царя Малюта задушил низложенного Филиппа»[547]. В подтверждение же этого категорического вывода почти за четыреста пятьдесят лет не было добыто ни одного сколько-нибудь надежного свидетельства!

Самый сильный контраргумент против участия Царя в убийстве: отсутствие имени Филиппа в царском Синодике опальных. Трудно не согласиться с Иоанном Санкт-Петербургским, заключавшим, что «никогда приказа казнить Митрополита Царь не отдавал. Это широко распространенная версия при ближайшем рассмотрении оказывается заурядной выдумкой, как, впрочем, и многие другие «свидетельства» о «зверствах Грозного Царя»[548].

Особо важен и еще один аспект: Царь через некоторое время покарал всех, кто был причастен к компании по дискредитации Филиппа. Мы не знаем, каким образом он узнал, что свидетельства священников и монахов против Филиппа являлись лжесвидетельством, за которое, согласно Судебнику 1550 года, полагалась смертная казнь. «Открыл глаза» Царю кто-то или он сам постиг неправоту хулителей, о том ничего не известно. Но все, кто не «успел вовремя умереть», пали жертвой царского возмездия. Пимен Новгородский лишился сана и был заточен, был казнен Алексей Басманов, пристав при Филиппе и его мучитель Степан Кобылий был насильственно пострижен в монахи, Соловецкий игумен Паисий был изгнан с Соловков и заточен на Валааме, епископ Рязанский Филофей лишен сана, монахи – лжесвидетели с Соловков все были разосланы в различные монастыри.

Существует и еще один важный сюжетный нюанс, который обычно не привлекает внимания, а зря! Речь идет о Малюте Скуратове, который якобы «задушил святителя». Он-то ведь не пострадал и милости царской не лишился, что было бы совершенно немыслимо, если бы он действительно совершил указанное злодейство. Иоанн Грозный, как цельная и непримиримая натура, никогда бы не смог терпеть около себя подобного человека.

Есть указания на то, что описание истории заточения, мучений и смерти Филиппа сделано со слов пристава Стефана Кобылина-Мокшеева, того самого, который больше года измывался над праведником в тверском Отроч монастыре. При разговоре о смерти Филиппа следует учитывать один ситуационный момент. Дело происходило зимой, в лютый мороз, а монастырские кельи отапливались обычно из общего коридора келейного корпуса. Достаточно было перекрыть печную вытяжку в келье, и человек мог быстро задохнуться, «умереть от угара». Однако печью и задвижкой, как и всем прочим в Отроч монастыре, «командовал» не Малюта Скуратов, а именно пристав Кобылин, олицетворявший в монастыре царскую власть.

Стефана Кобылина-Мокшеева по царскому приказу постригли и отправили в Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере, а затем перевели на Соловки, где он и закончил свои дни под именем инока «Симеона». Вполне вероятно, что когда у соловецкой братии явилось желание составить список Жития Филиппа, который на Соловках всегда почитался, то Симеон и стал тем свидетелем, который и давал пояснения «очевидца». У разжалованного должностного лица, лишенного вполне благоустроенного мирского жизненного уклада и вынужденного, по воле Царя, проводить годы «на краю свету», были более чем веские основания питать ненависть к Иоанну Грозному.

Имя Митрополита Филиппа не раз использовалось в определенных общественно-политических интересах. Этим именем, как «сокрушительной кувалдой», враги Первого Царя размахивают уже не одно столетие. Следует особо подчеркнуть, что некоторые страницы Жития были написаны на основе сведений князя Курбского из его пасквильной «Истории о Великом князе Московском». Думается, что в агиографии это исключительный случай, когда в качестве источника используется заведомо недобросовестная информация, а точнее говоря – политический памфлет. Сошлемся только на несколько эпизодов «мучений» Филиппа, которые потом стали чуть ли не «хрестоматийными». Наличествуют они в житийных текстах, ну и конечно же кочуют из книги в книгу у разных «историков».

Первый случай относится ко времени заточения Филиппа в монастыре после снятия сана. Иоанн приказал бывшего Митрополита «оковать по рукам, ногам и чреслам претягчайшими веригами, ввергнуть в узкую и мрачную темницу». Проходит немного времени, и Царь «посылает своих советников посмотреть, не умер ли епископ». Оказалось, что он не только жив, но и освободился от оков и стоял с поднятыми руками и «пел псалмы».

Тогда «разгневанный Царь» приказал «лютого голодного медведя впустить в темницу к епископу и запереть их». Тут Курбский делает ремарку, которая должна удостоверить подлинность происшествия: он это «слышал от свидетеля-очевидца». Далее случилось непредставимое; обуреваемой жаждой крови Царь наутро пришел в узилище и узрел епископа, стоящего на молитве, а медведь, «как кроткая овца, лежал в одном углу темницы».

Замечательно «разукрашена» у Курбского и финальная «сцена», когда в Отроч монастырь в келью к Филиппу прибыл посланец Царя с просьбой простить и вернуться на Митрополию. В ответ на это прозвучал обличительный монолог по адресу Самодержца: «Если обещаешь покаяться в своих грехах и прогнать от себя этот полк сатанинский (имеются в виду опричники. – А.Б.), собранный тобой на пагубу христианскую, а именно тех, кого называют кромешниками или опричниками, я благословлю тебя и на престол мой, послушав тебя, возвращусь. Если же не сделаешь этого, будешь проклят в этом веке и в будущем вместе с кровоядными твоими кромешниками, во всех преступлениях тебе помогающих»[549].

У Курбского есть и некоторые другие, столь же «смачные» эпизоды, но, думается, и приведенных достаточно, чтобы уяснить всю злобную лживость вышеуказанного. Тут не требуется никакой подробный «источниковедческий» анализ, чтобы понять, что все это – выдумки беглого князя. Упоминание о каких-то безымянных «очевидцах» дела не меняет; это обычный прием у всех фальсификаторов. Представьте картину: некий «информатор» (или их группа; ведь когда лгут, то здравый смысл, что называется, «отдыхает») бежит в Литву, сообщает Курбскому свои «сведения», а затем возвращается на Русь, чтобы незримо присутствовать в келье Филиппа в монастыре! Бред, да и только.

О чем же можно говорить без всякого ернического налета, так это о том, что лексика и стилистика некоторых фрагментов Жития Филиппа очевидным образом совпадает со стилистикой, словами и фразами из «обличительных творений» князя Курбского. К сожалению, нельзя не признать, что при составлении Жития использовался этот заведомо фальшивый источник.

Трудно не заметить, что история размолвки и разрыва между Митрополитом и Царем искажена. Совсем не доказано, что «обличительные речи» Митрополита Филиппа при церковных церемониях стали тому причиной. Некоторые из этих речей зафиксировали немцы Таубе и Крузе, но сами они слышать и видеть ничего не могли, так как являлись лютеранами, и в православном священнодействии принимать участия не имели возможности. Потому характер самих «речей», их историческая подлинность вызывает серьезные сомнения.

Вполне возможно, что история разрыва между Царем и Первосвященником развивалась совершенно иначе. На Филиппа «ополчились» влиятельные церковные иерархи и даже сам духовник Царя священник Благовещенской церкви Евстафий. Причины этого разбирать нет возможности; тут наличествует целая гамма предположений. Но сам факт можно признать установленным. Именно они сообщали Царю нелицеприятные сведения, слухи и сплетни о Филиппе, почему Царь и учредил дознание. И оно подтвердило эти наветы, а затем последовали карательные меры. Через некоторое время Иоанн понял лживость обвинений, но Святитель к тому времени уже преставился. И заглаживая вину отца, его сын Федор Иоаннович в 1595 году разрешил перевезти тело Филиппа в родную для него Соловецкую обитель из Отроч монастыря, где он и стал почитаться братией.

Сама процедура прославления Филиппа в ранге общечтимого святого и последующая «мода» на него, в определенной степени вытекали из общеисторического ситуационного контекста. Царь Алексей Михайлович (1629–1676), воцарившийся в 1645 году, с детства отличался необычайным религиозным рвением. Никто не знает, когда произошло его знакомство с Житием Митрополита Филиппа, но оно произвело на него неизгладимое впечатление. Мысль перенести мощи Святителя Филиппа из Соловков в Московский Успенский собор, принадлежала будущему Патриарху Никону, который тогда был «особинным другом» Царя. Никон получил постриг на Соловках в 1643 году, много лет провел в той достославной обители и прекрасно знал судьбу Филиппа. В указанное же время (начало 1652 года) Никон носил сан Митрополита Новгородского, а 22 июля 1652 года стал Патриархом Московским.

Весной 1652 года Никон, по согласию Царя и Патриарха Иосифа (1642 – 15 апреля 1652), отбыл на Соловки и привез в Москву мощи Филиппа, которые были встречены в Москве необычайно торжественно. С Никоном Алексей Михайлович отправил на Соловки «моленную грамоту», в которой обращался к Филиппу как к живому и просил простить «согрешение нашего прадеда», учиненное «пред тобою неудержимою яростию, по влиянию зависти. Твое негодование на него выставляет и нас участниками в преступлении его». Из текста видно, что Алексей Михайлович уже хорошо знал Житие Филиппа, веря в правоту приводимых данных беспрекословно. Но а как же было не верить Житию?

Когда летом 1652 года взошел на патриарший Престол Никон, то почитание Филиппа стало всеобщим московским ритуалом. Как писал находившийся в то время в Москве архидиакон Павел Алеппский, «все приобретают его иконы, и живописцы днем и ночью заняты писанием дорогих икон его, а золотых дел мастера изготовлением чеканного серебра и золота для окладов для них, Во имя его тратят целые сокровища. Женщины имеют к нему великую веру: мы видели, как они ходили по иконному ряду и, купив его икону, приходили в ряд золотых дел мастеров, чтобы обложить ее серебром»[550].

Вольно или невольно, но Филипп стал одним из показательных средств в большой идеократической комбинации, которую намеревался претворить в жизнь Патриарх Никон. Он отстаивал бесспорный приоритет Священства в Царстве. «Если же пойдет Церковь под мирскую власть, – заявлял Он, – не будет Церкви, но – дом человеческий и вертеп разбойников»[551]. В этой борьбе за первенство Митрополит Филипп виделся предтечей Никона, погибшего за дело Церкви от рук злобного тирана. Историческая действительность тут не играла никакого значения; власть государственная в лице Царя должна преклониться перед саном Первосвященника и быть ему во всем покорной. Как было сказано раньше, Иоанн Васильевич придерживался совершенно другого взгляда, утверждая, ссылаясь на исторические примеры, что «не подобает священникам творить царские дела!», что не может не разориться царство, «руководимое попами»[552].

Суть никоновских устремлений, его, так сказать, «программу» действий очень точно охарактеризовал историк и философ Ю.Ф. Самарин (1819–1876). «Никон хотел независимости от государства в самом государстве, для Патриарха – власти неограниченной, самодержавной, вообще замыслы его клонились к тому, чтобы основать в России частный, национальный папизм. Эту мысль ясно выразила школа Никона. Но в Православной Церкви она была явным противоречием духу нашей Церкви; поэтому попытка осуществить ее не имела успеха, не могла и никогда не возможет получить его»[553]…

Другая история, столько же туманная, как и первая, но которая давно служит поводом для обличений Первого Царя – смерть игумена Псково-Печерского монастыря преподобного Корнилия (1501–1570). У Курбского – это ведь давно для многих «первоисточник» – говорится о том, что Корнилий был убит по приказу Царя. Этот слух, как подлинное событие, передал в своей эпопее и Н.М. Карамзин, для которого сплетни Курбского не подлежали сомнению. Вместе с игуменом будто бы был умерщвлен и его ученик Василий Муромцев. «И говорят, – изрекал Курбский, – убили их в один день каким-то мучительским оружием, от которого они были раздавлены и вместе преподобномученические тела их были погребены»[554]. Опять это пресловутое «говорят»…

Случилось это, как уверял князь-предатель, в 1577 году. На гробнице же Корнилия в монастыре выбита другая дата – 20 февраля 1570 года. Ясно, что пасквилянт толком ничего о смерти Корнилия не знал, но так как он использовал любой повод для инсинуаций по адресу Царя, то и этот случай не оставил без внимания.

Что касается летописных источников, то не существует ни одной летописи, ни одного исторического документа, в котором бы содержались сведения о насильственной смерти Корнилия по царской воле. Имеется в наличии только одна летопись, в котором кончина Корнилия хоть как-то связана с Царем Иоанном.

Это – «Повесть о начале и основании Псково-Печерского монастыря» (так называемая Третья Псковская летопись). Данная летопись была составлена иеродиаконом Питиримом в 1692 году. Там сказано: «Во времена же бывших потом на земли России мятежей много злая пострада и, наконец, от тленного сего жития земным Царем предпослан к Небесному Царю в вечное жилище, в лето 1570 февраля в 20-й день на 69 году от рождения своего». По этому поводу владыка Иоанн (Снычев) справедливо заметил, что «нужно обладать буйной фантазией, чтобы на основании этих слов сделать вывод о «казни» Преподобного Иоанном»[555].

Корнилий стал почитаться в лике преподобного через сто с лишним лет. В 1690 году Митрополитом Псковским и Изборским Маркеллом мощи были перенесены из пещеры в соборную Успенскую церковь и поставлены в новом гробе в стене. Тогда же и появилась первая редакция Жития Корнилия. Изложенная там история смерти Корнилия послужила основой для умозаключений в специальных исследованиях по истории Церкви. В фундаментальной работе Митрополита Макария (Булгакова) признается, что сведения о Корнилии чрезвычайно скудны, тем не менее делается заключение, что «он скончался или, вернее, был умерщвлен по повелению Грозного Царя в Псковском Печерском монастыре».

Интересная подробность. Макарий говорит о смерти Корнилия «по повелению» Царя, а не от его руки, как повествует Житие. Далее этот сюжет Макарий не развивает, надо думать, из-за той самой «скудости» сведений. Он лишь ограничивается констатацией, что имя Корнилия было занесено в Синодик Иоанном Грозным[556].

Полностью принял на веру бытующие сказания другой историк Церкви, предложив фантастическую картину. «Царь Иоанн знал и уважал преподобного Корнилия. Он обошелся с ним милостиво, когда встретил его в Пскове после разгрома новгородского. Но, приближаясь к обители Печерской со стороны Ливонии, Грозный Царь увидел твердыни монастырской ограды, воздвигнутые Корнилием, и страшно разгневался, подозревая по наветам клеветников, что в этих укреплениях кроется мысль независимости от Москвы. Когда преподобный Корнилий вышел за ворота с крестом навстречу Государю, Грозный тут же повелел умертвить старца»[557].

Два слова о монастырских мощных стенах, которые были воздвигнуты в монастыре Корнилием и которые якобы так разгневали Царя Иоанна. Стены эти созидались по указанию Царя, на «государевы деньги» его воеводой Павлом Петровичем Заболоцким, принявшим в этом монастыре постриг под именем Пафнутия.

У известного богослова и историка архиепископа Филарета (Гумилевского, 1805–1866) в его фундаментальном житийном сборнике приводится растиражированное высказывание Курбского о смерти Корнилия, после чего Филарет написал: «Как это было? За что и по какому поводу? Неизвестно». И далее заключил, что Царь «записал Корнилия в числе убиенных, показав тем свою прикосновенность к страдальческой смерти Корнилия»[558].

Существуют разнообразные варианты сказаний о смерти игумена. Якобы Царь самолично отрубил голову Корнилию, затем раскаялся и понес убиенного в собор для отпевания. Еще по одной версии, обезглавленный игумен шел вослед за Царем, неся в руках свою голову и Иоанн, «объятый ужасом страха», бежал из монастыря. Есть и иные сюжетные нюансы, пересказывать которые нет надобности.

Из всего вышесказанного ясно только одно: нет никаких твердых сведений об обстоятельствах смерти Корнилия. А раз это так, а оно именно так, то совершенно неуместны категорические обвинения Первого Царя в данном «злодействе». До сего дня даже так и не удалось доподлинно установить, был ли вообще Иоанн Грозный в феврале 1570 года в Псково-Печерском монастыре. Запись же в Синодике дела не проясняет и уж тем более не дает никаких оснований «рисовать картины» совершенно антиисторические.

Существует один аспект истории, который обойти стороной совершенно невозможно. Речь идет о чине прославления Корнилия. Во всех старых святцах он чествуется как «преподобный». Все историки Церкви таким же образом его представляли. Преподобные в Церкви – святые из монахов, кто молитвой, постом и трудами стремился быть подобным Господу Иисусу Христу и преуспел в этом уподоблении.

С Корнилием же произошло совершенно необъяснимое превращение чина святости. Во всех современных публикациях он обозначается как «преподобномученик», что означает святых из монашествующих, погибших за дело Христа.

Современный исследователь констатировал: «Игумен Корнилий, имевший в дореволюционных изданиях чин преподобного, в нынешних святцах обозначен как преподобномученик. Помятуя, как тщательно Синодальная Комиссия по канонизации святых еще недавно (это было сказано в 2002 году. – А.Б.) подбирала чин святости для определения подвига мученичества Государя Императора Николая Второго Александровича, вряд ли подобное перемещение по святцам игумена Корнилия можно отнести к разряду случайностей»[559].

Причем загадочное «превращение» произошло за последние два-три десятка лет. В этот период особенно сильный интерес начал вызывать Первый Царь; увидело свет множество разножанровых произведений, появились в нашей стране и почитатели Царя Иоанна; некоторые даже начали требовать причисления Царя к лику святых. Невольно возникает предположение, что церковное священноначалие, перепуганное подобными тенденциями, переиначило чин святости Корнилия, чтобы заведомо усилить препоны на пути канонизаторских поползновений. При этом господа архиереи «забыли» (не захотели) уведомить об этом «народ христианский». Бог им судья…

Есть и еще одна тема, которая служит давно объектом идеологических манипуляций. Речь идет о судьбе рода Старицких и особенно о неугомонной в своей ненависти к Первому Царю Ефросинии Старицкой, урожденной княжне Хованской. Один из исследователей сложных и запутанных хитросплетений Грозненианы назвал раздел в своем сочинении о Ефросинии «Почти «святая» … отравительница» и поставил вопросительный знак в конце[560]. Возможна ли вообще такая синтаксическая композиция, нет ли здесь передержки? Увы, нет! Эта записная интриганка и ненавистница Миропомазанника – Царя Иоанна – почитается в Вологодской епархии «святой»! Некоторые ретивые епархиальные активисты хотят добиться и общецерковного прославления Ефросиньи. Возможно, и добьются.

Урожденная княжна Хованская стала женой князя Андрея Ивановича Старицкого – дяди Иоанна Грозного – в 1533 году. Князь Андрей как брат Василия III имел право на занятие Великокняжеского престола в Москве не меньше, чем сын Василия юный Иоанн Васильевич. В традиции властипреемственности того времени брат мог наследовать власть по праву родового приоритета. Так было до конца XV века, когда утвердилась строгая последовательность власти: от отца к сыну.

Когда 27 октября 1505 года в возрасте 65-ти лет преставился Великий князь Московский Иоанн III, то здравствовали пять его сыновей, из которых старший, Василий, и наследовал отцу. Еще были: Юрий (Георгий), князь Дмитровский (1480–1536), Дмитрий, князь Углицкий (1481–1521), Семен, князь Калужский (1487–1518) и Андрей, князь Старицкий (1490–1537). Перед своей кончиной Иоанн III призвал сыновей, оповестил их о разделе уделов и заповедовал «во всем повиноваться старшему брату»[561].

Однако только разделением уделов, т. е. владений, между сыновьями Монарха дело не ограничилось. В своей «духовной грамоте» (завещании) Великий князь Иоанн утвердил принцип единоличной, самодержавной власти, которой наделялся старший сын-наследник титула и статуса Великого князя Московского. Отныне у удельных князей изымались важнейшие суверенные права: участвовать в управлении столицей – Москвой, чеканить монету, иметь сношения с иностранными государями, завещать свой удел. «Так, – заключает исследователь, – Московский князь, превосходивший прежде удельных князей только размерами своих владений, теперь сосредотачивал в своем лице и наибольшее количество суверенных прав»[562].

Естественно, что подобное изменение статуса далеко не все приняли безропотно; родовая спесь, личное тщеславие, память о былых удельных вольностях – не давали покоя. Особенно здесь отличался младший брат Василия III Андрей, «князь Старицкий». Он получил разрешение на брак поздно, только после рождения у Монарха наследника престола. В 1533 году Андрей Старицкий женился на княжне Евфросинии Андреевне, дочери князя Андрея Ивановича Хованского. Венчание совершил (22 февраля) Митрополит Даниил, а на свадьбе, устроенной по высшему чину, присутствовал Великий князь с супругою и «дарил новобрачных». В середине следующего года – 9 июля 1534 года – в семье Старицких появился первенец – князь Владимир Андреевич, двоюродный брат Иоанна Грозного.

Андрей Старицкий особых должностей не занимал, но все время был рядом с братом – Великим князем Василием III. Он находился при последних минутах жизни Самодержца в декабре 1533 года и слышал последнюю волю. В присутствии Митрополита Даниила принес крестное целование на верность наследнику Иоанну и его матери, Елене Глинской, обязался жить на своем уделе, от Москвы не отзывать к себе людей и против врагов Великого князя Иоанна и своих собственных стоять с ним «прямо вообчи за один». После клятвы он единственный, кто противился пострижению брата на смертном одре. Когда Митрополит приготовил черную ризу, он силою пытался вырвать ее у него из рук, чем навлек на себя гнев Митрополита и был им лишен благословения.

После смерти Василия III князь Андрей превратился в самого страстного противника нового правления, сосредоточенного в руках Елены Глинской. В 1534 году он удалился в Старицу и на все просьбы и приглашения приехать в столицу не откликался. Летом 1537 года в Москве появились слухи, что Андрей собирается переметнуться в Литву. Елена послала князя Оболенского с войском, чтобы не допустить бегство Андрея. Покинув Старицу, Андрей остановился в селе Берново, откуда разослал грамоты боярским детям с призывом идти к нему на службу. На грамоту откликнулись многие из боярских детей, составив значительный отряд. Ближайшей целью Андрея было захватить Новгород, рядом с которым отряд Андрея Старицкого и был остановлен. Князь Андрей, под угрозой анафемы, согласился сложить оружие и сдался. В Москве его судили и бросили в тюрьму со всей семьей. Именно тогда тетка Первого Царя Ефросинья Старицкая прошла свои «курсы борьбы за аристократическую свободу».

Женитьба Андрея Ивановича Старицкого на Ефросинии Хованской

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

Князь Андрей умер 11 декабря 1537 года «в оковах» и с большими почестями захоронен в Архангельском соборе в Москве. На надгробной плите сохранилась до наших дней надпись: «В лето 7045 декабря в 11 преставился благоверный князь Андрей Иванович Старицкий»[563].

После смерти князя Андрея Старицкое княжество перешло к его сыну Владимиру. По малолетству последнего, всеми делами княжества и родней заправляла вдова Ефросинья. В 1541 году она была освобождена вместе с сыном, которому вернули княжеский удел, вернули все поместья и город Старицу. До поры до времени неугомонная Ефросинья вела себя тихо, излучая внешнее смирение. Основала в 1544 году в нескольких километрах от Кирилло-Белозерского монастыря на реке Шексне женский Горицкий Воскресенский монастырь.

Время шло, но царская тетка ничего не забыла и никому ничего не простила. В 1553 году, в марте, во время «огненной болезни» Государя Иоанна Васильевича, все потаенное наружу и выплеснулось. Она увидела случай изменить неблагоприятное течение дел и сделать сына Владимира повелителем Руси. Он оставался единственным исконным удельным князем и, в случае смерти Царя Иоанна, именно ее сыну должен быть вручен державный скипетр. Властные амбиции княгини подпитывались боярским и олигархическим поползновениями ослабить центральную власть. У нее и ее сына Владимира появились уже приближенные, прихлебатели и заискиватели. Не прошло и года после взятия Казани, когда князь Владимир Андреевич произносил благодарственное слово Царю, утверждая, что его «нам Бог дал»[564]. Теперь о даре Всевышнего было забыто; все определяло ныне только безмерное тщеславие.

Чуть ли не на смертном одре Первый Царь просил всех приближенных принести клятву на верность сыну – Царевичу Дмитрию. Ранее уже говорилось, что некоторые демонстративно не спешили приносить клятву, т. е. исполнять волю Государя. Это уже само по себе являлось государственным преступлением. К тетке Царя Ефросинье Старицкой обращались трижды. Только с большим трудом посланцы Царя – боярин Дмитрий Палецкий и дьяк Иван Михайлов добились от нее согласия исполнить повеление Государя. При этом она публично выразила недовольство и, как свидетельствует летопись, заявила: «Что это за крестное целование, если поневоле?» и «много бранных речей говорила»[565]. Ефросинья как будто и не ведала, что исполнение воли Царя, Божьего пристава – долг, святой, нераздельный и неоспариваемый. Это – обязанность перед Богом; никакого «хотения» и «нехотения» тут и быть не могло.

В 1553 году болезнь отступила, Царь выздоровел. Он не держал зла ни на Ефросинью, ни на ее глупого сына, которым мать понукала, как хотела. В 1554 году князь Владимир Андреевич Старицкий вместе с Митрополитом Макарием был назначен опекуном царского сына Иоанна, ему было дозволено жениться и иметь свой двор («не более 100 человек»).

Однако Царь прекрасно понимал, видел и слышал с разных сторон, что вокруг Старицких вьются все недоброжелатели и злоумышлители, что Ефросинья – центр опасного змеиного гнезда. С этой стороны все время исходила угроза лично Царю, его близким и делу государеву. Уберут Миропомазанника – растащат, разворуют всю державу, а всех, ему верных, со света сживут. В этом и сомнения не было. Потому он в марте 1553 года и предупреждал родственников жены: «Вы от бояр первые мертвецы будете!»[566]

Враги в открытом противостоянии победить не могли. Господь не допустил торжества зла; да к тому же и многие русские люди почитали Царя пуще собственной жизни. Потому пошли в ход закулисные интриги. Потому и умирали до срока от «неизвестной болезни» супруги Царя – Анастасия, а затем и Мария. Враги не хотели, чтобы семя царское давало всходы. Первый Царь знал, что их отравили. В убийстве Анастасии прямо обвинил князя А.М. Курбского и его друзей из числа «радников». Никто не знает, каким образом Царь узнал об этом. Но он являлся исключительным человеком и по своему интеллектуальному и духовному уровню был, что называется, на несколько голов выше современников. Он видел, чувствовал и знал то, что не видели и не чувствовали другие.

Выше уже говорилось, что убеждение Царя в том, что его и его семью хотели извести злоумышлители, было через четыреста лет удостоверено медико-биологическими экспертизами останков. У цариц Анастасии и Марии, и у сына Иоанна Иоанновича в тлене и волосах мышьяка и солей ртути оказалось во много раз более допустимого уровня. Теперь это документально установленный исторический факт: их отравили.

Современные хулители Царя Иоанна об отравлениях не говорят; этот факт неудобен, так как вопиет о лживости всех умозаключениях касательно Царя и его будто бы «маниакальных комплексов». Потому и замалчивают, а по сути дела – лгут. Ведь Иоанн Васильевич действительно жил десятилетия во враждебном окружении. Он за свою жизнь несколько раз это окружение пытался поменять, но не все было во власти Самодержца.

Подлую человеческую природу изменить был не в силах даже такой сильный правитель. Тем более, когда это касалось родни, которую поменять он не имел никакой возможности. Его двоюродный брат Владимир и его «злобесивая» матушка по своему статусу занимали первейшие позиции при правителе.

И здесь самое время поставить вопрос вопросов: кто являлся отравителем (отравителями) Царской Семьи? Ответ конечно же не найти ни в древних манускриптах, ни тем более на страницах исторических сочинений. Дело темное, скрытое, да к тому же «расследований» загадочных смертей и не проводилось. Никаких «вскрытий» и «анализов» умерших тогда и в уме никто не держал.

Но все-таки, кто же были те убийцы, преступные деяния которых обнаружились при изучении захоронений из Кремлевского некрополя? Ясное дело, что конкретные имена исполнителей и инспираторов злодеяния открыты не будут никогда. Это тоже очевидный исторический факт. Но какие-то предположения (гипотезы) здесь возможны. Для этого надо обязательно учитывать общие бытовые условия, повседневный уклад жизни Царской Семьи, о чем, в общем-то, известно чрезвычайно мало.

Царский двор в Кремле – огромный и разнообразный мир, включавший в себя и кремлевские постройки, как и множество различных мест по всей Москве и за ее пределами. Точное число «служащих» здесь установить не представляется возможным, но нет сомнения, что речь шла о многих сотнях людей различного звания и состояния. Двадцать четыре часа в сутки все здесь двигалось, перемещалось и действовало. В каждом коридоре, в каждом закоулке дворцовых хором всегда кто-то куда-то бежал или стоял на страже. Кругом няньки, мамки, девки, лакеи, стражники.

Но при таком обилии, так сказать, «персонала», в общем-то члены Царской Семьи были беззащитны перед ядовитыми зельями и тайными отравами. Среди множества людей, изготовлявших и доставлявших хозяевам кушанья и напитки, готовившим им одежду и стеливших постели, всегда мог найтись некто, что бросит щепотку ядовитого снадобья в блюдо или в кувшин, тем более что многие отравы не имели ни запаха, ни вкуса (соли ртути), или подложить опасные травы и коренья в одежду или в постель. Причем травили со знанием дела: мелкими порциями ядов, чтобы было похоже на болезнь. Одномоментное отравление было бы чревато страшными последствиями: всех бы подозреваемых неминуемо ждали бы пытки и неизбежная смертная казнь.

Здесь самое время затронуть и еще один ракурс данной темы: о возможных заграничных инспираторах отравлений Царской Семьи. Иоанна Грозного люто ненавидели не только внутренние, но и враги внешние. Сильное Московское государство и его правитель вызывали ненависть и злобу за рубежом, в первую очередь в едином с 1569 года польско-литовском государстве – Речи Посполитой. Правители ее принимали и покровительствовали русским предателям всех рангов, но особенно высокопоставленным. Мало того, они даже приглашали «на службу» представителей боярской элиты, т. е. поощряли предательства.

А за всеми антирусскими инспирациями «ясновельможных панов» всегда незримо стоял Католицизм, никогда не расстававшийся с сокровенной мечтой: окатоличить Русь. Для этого использовались скрытые источники информации и тайные рычаги воздействия на положение дел. Папский легат Антонио Поссевино в августе 1582 года говорил в Венеции, что «Московскому Царю жить недолго» и что «можно ожидать борьбы вокруг вопроса о престолонаследии»[567]. Подобное кое о чем говорит. Как минимум – об осведомленности о закулисной стороне состояния дел при Московском дворе, так как никаких внешних признаков для заключения о «скорой смерти» Царя не существовало. В этой связи можно предположить, что указанное «состояние дел» не только фиксировалось за границей, но там же в каком-то смысле и определялось.

Или вот другой пример из чуть более позднего времени. В начале 1591 года в Лондоне вышла книга английского «негоцианта» Джильса Флетчера «О Государстве Русском». В ней черным по белому написано, что Царский род «скоро пресечется со смертью особ, ныне живущих, и произведет переворот в Русском Царстве»[568]. В тот момент на Престоле восседал тридцатичетырехлетний Царь Федор Иоаннович и жив был еще в Угличе младший сын Иоанна Грозного – Царевич Дмитрий. Что это «пророчество» или знание развития сюжета?..

Вряд ли Старицкие и их симпатизанты напрямую играли по закордонным указаниям, хотя полностью исключить подобную версию не представляется возможным. Однако их желание расшатать устои самодержавной власти несомненно отвечало интересам и чаяниям иностранных ненавистников Руси-России.

Князь Владимир Андреевич Старицкий был символом, знаком и надеждой для всех ненавистников Первого Царя. Именно он был постоянным «контраргументом» личности Иоанна Грозного. И пока Владимир существует, всегда найдется некто, кто попытается претворить в жизнь потаенный боярский умысел: поменять одного правителя – «грозного», на другого – «благодушного». Симпатизирующий Старицким и вообще боярской фронде Пискаревский летописец прямо писал, что с началом Опричнины недовольные «стали уклоняться к князю Володимеру Андреевичу»[569].

В мае 1563 года на Ефросинью и ее сына был подан донос Иоанну Грозному старицкого удельного дьяка Савлука Иванова. Этот дьяк был посажен князем Владимиром Старицким в тюрьму в Старице, откуда он сумел переслать Царю «память» (записку), сообщая о том, что «княгиня Офросинья и сын ее князь Володимер многие неправды ко Царю и Великому князю чинят», а что за попытку известить о том Царя его (дьяка) «держат скована в тюрме». Дьяка извлекли из Старицкого острога и доставили «пред царские очи». Состоялось расследование. Какие конкретные показания дал упомянутый Савлук Иванов, неизвестно, но мать и сын Старицкие казни преданы не были (заступился Митрополит Макарий).

Обвиненная «в неправде», Евфросиния 5 августа 1563 года приняла постриг в Афанасьевском монастыре под именем Евдокии. Затем ей было позволено отправиться в основанный ею Воскресенский Горицкий монастырь и «поволи же ей Государь устроити ествою и питьем и служебники и всякими обиходы по ее изволению, и для береженья велел у нее в монастыре бытии Михаилу Ивановичу Колычеву да Андрею Федоровичу Щепотьеву да подьячему Андрею Шулепникову».

Опальной княгине было разрешено сохранить при себе прислугу и ближних боярынь-советниц, которым Царем было выделено несколько тысяч четвертей земли в окрестностях монастыря. «Монастырь стал быстро расти. И к 1569 году число инокинь… составило около 70 человек»[570].

Горицкий монастырь не стал для Ефросиньи местом тюремного заточения, ей разрешалось выезжать из него на богомолье в соседние обители. Как справедливо заключает исследователь, «постриг не остановил, однако, эту неистовую женщину»[571]. Гонения на родовитых в конце 60-х годов снова оживили старые боярские мечтания о «новом Царе»; князь Владимир опять превращался в «знамя борьбы».

6 сентября 1569 года скончалась вторая жена Иоанна – Царица Мария Темрюковна. Подозрение в ее неожиданной и скоротечной смерти пало на Старицких. Немцы Таубе и Крузе сообщали в своих записках, что один из дворцовых поваров, ездивший в Нижний Новгород за рыбой, донес, что князь Владимир дал ему ядовитый порошок и 50 рублей, велев отравить Царя[572]. Дознание было скорым и жестким: повар был пытан и казнен, а Старицкие объявлялись главными царскими врагами, которых надлежало извести.

История с рыбой имела вполне реальное обоснование. Именно этот «отравительный инструмент» был вменен Старицким, погубившим Царицу Марию. В Синодике опальных, казненных в 1569 году по делу Старицких, значатся: повар Молява (Ярыша Молявин), некий Еж-рыболов, Корыпана-рыболов и Федор-рыболов. Почему тут фигурируют эти «рыболовы»? Известно из записок иностранцев, что на царских трапезах последним блюдом подавалась сельдь особой породы из Переславля-Залесского – знаменитая ряпушка, которая всегда считалась «царской рыбой». Ее поставляли к царскому столу из Переяславского Горицкого Успенского мужского монастыря, расположенного на берегу Плещеева озера. Горицкий же Воскресенский монастырь, основанный княгиней Старицкой на Шексне – притоке Волги, снабжал кремлевскую кухню осетрами и стерлядями. Волжская же сельдь считалась «бешенкой» и признавалась опасной для жизни. Очевидно, волжская сельдь и попадала на царский стол под видом переяславской, чему способствовало совпадение названий монастырей, владевших рыбными промыслами…

В сентябре 1569 года князя Владимира, его жену (Евдокию Одоевскую. – А.Б.) и дочь вызвали в Александрову слободу и принудили принять яд, а «сына князя Василия и меньшую дочерь пощадил (Царь. – А.Б.)». Сын Василий Владимирович (1552–1574) не пострадал за дела отца и бабки, причем Царь вернул ему Старицкий удел, и он оказался последним старицким удельным князем. Дочь Мария Владимировна (1560–1597) была в 1573 году выдана замуж в Новгороде за верного Москве «Короля Ливонии» датского принца Магнуса (1540–1583), от которого родила двоих дочерей.

Царское возмездие настигло и Евфросинию Старицкую. Вот как об этом сообщает весьма критически настроенный к Первому Царю Пискаревский летописец, составленный в самом начале XVII века. «А мать князя Володимера княгиня Евдокея жила в Горах на Белоозере в девичьем монастыре Воскресения. И он (Царь. – А.Б.) послал по нее, и велел ее привести к Москве да на дороге велел ее уморити в судне, в избе в дыму. И положиша ее на Москве у Вознесения»[573]. Перед смертью княгиня-инокиня грозила Иоанну Васильевичу «Небесной карой в день Страшного суда»[574]. С проклятием на устах она и отошла в мир иной.

Об обстоятельствах смерти Ефросинии Старицкой до сего дня нет единого мнения. Бытуют разные «версии» ее смерти, как и количество погибших вместе с ней. Проанализировав все эти вариации, современный историк сделал единственно возможное заключение: «никто ничего толком не знает, но каждый (автор) стремится добавить еще одну-другую леденящую кровь сцену в этой исторической драме»[575].

Нет единого мнения и о месте погребения неистовой Ефросинии. Пискаревский летописец ясно указал, что ее похоронили «на Москве у Вознесения», т. е. в высококняжеской усыпальнице. Сын ее Владимир упокоился в Архангельском соборе. Сохранился саркофаг, на крышке которого значится: «Лета 7079 месяца ноября в 20 день пресавися княж Володимирова мать Ондреевича княгиня Ефросиня в иноцех Евдокея»[576].