После напастей 1547 года Иоанн Васильевич многие последующие годы стремился благоустроить Русь. Перед ним стояли две первейшие задачи. Во-первых, организовать работу центрального и местного управлений, обеспечить эффективность всех звеньев государственной машины. Он стал Царем в тот период, когда старые методы отжили, были расстроены и разрушены хаосом, безвластием и дезорганизацией предыдущих почти пятнадцати лет. Из этой задачи проистекала широкая программа преобразовательной деятельности.

В июне 1550 года Боярская Дума приняла новый свод законов – Судебник. Предыдущий появился еще в 1497 году и во многом уже не отвечал существовавшим условиям. Новый Судебник включал 100 статей. Они регулировали нормы гражданского и уголовного судопроизводства, вводя смертную казнь за целый ряд тяжких преступлений. В этом смысле нормы законодательства в России ничем не отличались от норм западноевропейского права того периода.

Судебник 1497 года устанавливал десять видов преступлений, каравшихся смертью. Убийство («душегубство»), разбой, ограбление («татьба») церквей, ограбление домов, совершенное повторно уличное воровство, ложный донос, имевший целью обвинить невиновного, «государственное убийство», т. е. убийство своего господина, государственная измена («крамола»), призыв к бунту («подым»), поджог.

Судебник 1550 года добавил еще три статьи: подделка документов, сдача города неприятелю (военная измена) и «подмет» т. е. фабрикация улик, для обвинения кого-то в краже или разбое. Устрашение и обезвреживание преступника – таковы были цели наказания, которые, по словам одного из авторов, «как нельзя лучше выполняла смертная казнь»[327]. Смертный приговор мог отменить Государь – высшая и окончательная инстанция по любому «смертельному делу». Без воли Самодержца ни один приговор не мог быть приведен в исполнение.

Судебник великого князя Иоанна III Васильевича

1497 г.

Целый ряд статей Судебника ограничивал власть наместников[328], устанавливая над ними контроль. Были отменены «тарханы». Так назывались грамоты, предоставляющие имущественно-правовые льготы владельцам вотчин, получавшим таким образом почти безбрежные финансовые привилегии и иммунитет от судебного преследования.

Эпоха вотчинного боярского самовольства, когда крупный землевладелец правил в своей «вотчине» («отчине») как полноправный владыка, подходила к концу. Укрепление государства требовало обуздать центробежные силы, выразителем которых всегда являлись крупные землевладельцы из числа потомков бывших удельных князей («княжата»), чьи владения вошли в состав Московского государства. Родовая спесь, память о вольной жизни «в старину» неизбежно рождали сепаратистские настроения. То была главная опасность для государственного консолидирующего, центростремительного процесса, олицетворением и выразителем которого являлся «Государь всея Руси».

Иоанн Грозный прекрасно понимал эту смертельную для государства угрозу и боролся с ней всеми возможными средствами многие годы. Это была борьба не с отдельными лицами, не сведением личных счетов, как иногда представляют, а с боярско-клановой системой. Первым зримым знаком этой борьбы и стал Судебник 1550 года.

Князья и бояре, владевшие огромными территориями, «вотчинами» или «отчинами», часто чувствовали себя совершенно независимо в своих поместьях, вершили свой суд, собирали налоги, устанавливали различного рода повинности, совершенно не считаясь ни с нуждами местного населения, ни с потребностями государства.

Отныне ограничивалась власть наместников-воевод[329], т. е. представителей Великого князя в городах и районах, а на местах учреждался новый институт – «выборных голов» или губных[330] старост. Они избирались из числа «детей боярских». Так именовалось служащие люди при вотчинниках, князьях и боярах, которые от хозяев получали для «прокормления» земельный надел, не имея права «отъезда». При Иоанне Грозном их статус был коренным образом изменен. Теперь они переводились на службу к Государю. Позже они вошли в состав единого дворянского сословия.

Политика унификации аппарата управления и «огосударствления» служивого сословия была продолжена и последующие за появлением Судебника годы. В 1554–1556 годах была проведена Земская реформа, принципиально менявшая структурные взаимосвязи между центральной и местной властями. В городах и уездах с «черносошным» (т. е. зависящим от государства) населением и в дворцовых волостях фактически вводилось самоуправление, а представителями власти на местах становились избираемые из среды «тяглового» населения городов[331] и черносошных крестьян старосты, целовальники и земские судьи.

Власть на местах должна была являться надежной опорой центра, элементом государственного управления. Потому с негодованием представитель родовитых А.М. Курбский в своей клеветнической «Истории о Великом князе Московском» писал, что Царь «подбирал себе писарей не из дворян и не из благородных родов, а из поповичей и даже из простого народа и им доверял…»[332]. Князь прекрасно осознавал опасность для подобных ему – он ведь себя причислял к Рюриковичам – нового курса и доказал на «деле», что Иоанн был прав, как бы теперь сказали, в своей «кадровой революции». Таким, как Курбский, доверять было нельзя…

Отменялась система «кормлений», сложившаяся за несколько веков до Иоанна Васильевича. Наместники посылались Великим князем управлять городами и районами, где они пользовались неограниченным влиянием: вершили суд, собирали подати, имели воинские подразделения. Вознаграждались они за службу «кормлениями»: местное население обязано было их «кормить» в течение всего времени службы самого наместника и его челяди. При вступлении наместника или «волостеля» в должность, население ему платило «въезжий корм», а потом три раза в год на Рождество, Пасху и Петров день – обязано было платить оброк: хлебом, маслом, мясом, сыром и т. п., а лошадям поставлялись овес и сено.

Кормленщики имели право устанавливать налоги и пошлины, и нет нужды доказывать, что немалое число наместников-кормленщиков обирали людей, что называется, до нитки, превращая города и целые районы в территории, разоренные как при иностранном нашествии. Именно это положение дел имел в виду Царь Иоанн, когда в первом послании к Курбскому призывал вспомнить, что князь ведь видел «своими бесчестными очами, какое разорение было на Руси, когда в каждом городе были свои начальники и правители»[333].

Родовой гордости и именной спеси «родовитых» были нанесены страшные удары. Повелено было: в походах и делах государственных быть «без места всем воеводам», и кроме воеводы «Большого полка» старшинством родов и мест «не считаться». Князьям именоваться «княжатами» до тех пор, пока не достигнут чина боярского. По достижении же боярства, «прежних служб» не вспоминать, а считаться только после получения боярства. И никто, кроме Царя, в службу назначать не может; царское же назначение неизменно и «в бесчестие никому не ставится».

Отмена кормлений была мерой, благотворно сказавшейся на всем строе русской жизни. Теперь на место бывших бояр-воевод, правивших и грабивших по «своему разумению», пришла новая система местного самоуправления. По сути дела, именно при Первом Царе начала складываться стройная система местного самоуправления, органически вписанная в центральную структуру государственного регулирования и управления. Центробежным тенденциям и настроениям, властвовавшим в эпоху наместничества и кормлений, пришли центростремительные силы, что несомненно укрепляло государство.

Сборы на содержание кормленщиков власть превратила в налог в пользу казны. Налог этот не был унифицированным; существовали разные категории налогообложения в зависимости от размера и качества земли, как и от категории землевладения. Из этих средств государство и платило содержание своим новым служащим на местах. Ими стали земские старосты, возглавившие «земские избы» и избиравшиеся из числа зажиточных («лучших») горожан и крестьян. Им помогали земские дьячки и целовальники[334], тоже избираемые.

Надзор за земскими старостами осуществляли «выборные головы», или губные старосты, возглавлявшие «губные избы». Они ведали сбором налогов, уголовными делами, за исключением особо тяжких, и надзирали за общественным порядком. Надзор за их деятельностью осуществлял учрежденный еще в 1539 году в Москве Разбойный приказ, исполнявший функцию следствия и суда над «лихими людьми», т. е. преступниками. Губные[335] избы превратились в органы местного уездного управления, в то время как «земские избы» осуществляли власть и контроль на месте, в «волости», объединявшие одну или несколько деревень.

Вершили здание государственно-администравного управления и контроля приказы, прообразы будущих министерств, которых во время Иоанна Васильевича насчитывалось около двух десятков. Их название происходит от слова «приказ», «поручение». Приказы действовали на постоянной основе, имели свой постоянный штат (дьяки и подьячие) и определенную компетенцию.

Приказ Большого дворца ведал деятельностью Царского двора и великокняжескими землями, Приказ Большой Казны – налогообложением и государственными финансами, Посольский приказ – внешнеполитической деятельностью, Челобитный – рассмотрением жалоб и прошений, Разрядный – личным составом и службой поместного войска, Поместный – обеспечением армии, Стрелецкий – ведал стрелецким войском, Ямской – организацией ямского дела и сбором с населения проездных денег. После присоединения Казани и Астрахани возник Приказ Казанского дворца, ведавший новоприобретенными землями Поволжья, Ловчий – занимался царской охотой и т. д.

Вместе с реформой местного самоуправления шло реформирование и служилого класса. Из общей их массы царским указом в 1551 году была выделена тысяча дворян, «лутчих слуг», наделенных землей в окрестностях Москвы. Так образовался важный служилый разряд, ставший политической и военной опорой правительства.

Еще в 1550 году по указу Царя было создано первое подразделение стрельцов (3000 человек), проходивших постоянную военную службу. Стрельцы стали основой создания русской регулярной армии. Постепенно численность стрелецких подразделений возрастала и к концу царствования Иоанна Васильевича составляла около двух десятков тысяч человек. Стрельцы были вооружены огнестрельным оружием – пищалями, и делились на две категории: московских и городовых. Первые – занимались охраной Царя, исполняли караульную службу в столице, участвовали в военных походах. Городовые – несли гарнизонную и пограничную службу и выполняли различные поручения местных властей. Стрельцы жили в отдельных слободах, получали от государства деньги, хлебное довольствие, оружие и обмундирование.

Второй наиважнейшей задачей, вставшей перед Царем Иоанном, не менее значимой, чем структурное государствоустроение – «духовное обустройство» Руси-Московии, превращение ее не только по определению, но и по содержанию в истинный «Третий Рим» – надежное и неколебимое прибежище всего христианского рода человеческого. Страна могла стать «благословенным Царством» только тогда, когда впитает благочестие во все поры своего организма, когда служение Богу станет не ритуалом, не частным делом лиц и групп, а образом жизни всех и каждого. Эта была идея Государства-Церкви, которая не оставляла Первого Царя до конца его дней.

Великая радость и счастье Монарха состояло в том, что попечителем, помощником и ручателем в этом деле духовного обустройства являлся Святитель Митрополит Макарий. Он занимал место Первоиерарха Церкви до конца 1563 года и более пятнадцати лет был рядом с Царем Иоанном. За этот сложный и бурный период между Макарием и Иоанном не возникло ни одной сколько-нибудь значимой размолвки; во всяком случае, документы и свидетельства той поры, часто весьма пристрастные, подобного не зафиксировали.

Стрельцы

Из кн. «Историческое описание одежды и вооружения российских войск», под ред. А.В. Висковатова, 1841 г.

О близких, сердечных, доверительных отношениях между Царем и Первоиерархом историк церкви написал: «Люди, подвергавшиеся опале или только искавшие милости Государя, обращались к Митрополиту и чрез его ходатайства достигали того, чего искали; иногда Иоанн сам свидетельствовал, что жалует того или другого «для отца своего Митрополита Макария». Свою любовь и уважение к Макарию Иоанн не раз показывал в своих делах семейных: по его приглашению Святитель сам был восприемником от купели его сыновей Иоанна и Феодора, и дочери Евдокии, и второй его супруги, черкешенки Марии»[336].

Это был момент воплощения той «симфонии» власти светской и власти духовной, формулу которой давным-давно разработал строгий ревнитель Православия Император (527–565) Римской Империи Юстиниан. В своей знаменитой Шестой новелле он заключал: «Величайшие дары Божии, данные людям высшим человеколюбием, – это священство и царство. Первое служит делам божеским; второе заботится о делах человеческих. Оба происходят из одного источника и украшают человеческую жизнь. Поэтому цари более всего пекутся о благочестии духовенства, которое со своей стороны постоянно молится за них Богу. Когда священство бесспорно, а царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие»[337].

Император исповедовал идею соединения власти государства и власти веры для создания всемирного христианского государства. Перед ним стояли три вселенские задачи: расширить пределы подвластной Империи, создать единый закон и объединить всех людей в государстве в вере в Бога Единого. Юстиниан отстаивал взгляд, что власть Императора выше государства и выше Церкви, что он получил свои прерогативы от Бога и только перед Ним держит ответ.

За двести лет до Юстиниана Император Константин Великий (285–337) назвал Императора по отношению к Церкви «епископом внешних дел». Юстиниан мыслил иначе: теперь Императора касались и дела внутрицерковные, потому что степень воцерковления жизни была куда более глубокой, чем во времена Крестителя Империи. Ко времени Юстиниана Римская Империя являлась уже христианской.

Через тысячу лет подобные мысли и идеи разделял и Первый Русский Царь. Как и Юстиниан, Иоанн был уверен, что только Бог помогает ему одолевать своих врагов, что все войны – это крестовые походы, а где утвердится власть Царя, там воссияет Правая Вера. При этом «крестовые походы» – это не только борьба вне государства, но и внутри него. Ведь враги Христа – Иоанн в том никогда не сомневался – это не только те, кто открыто восстает на Духа Святого, кто гласно отвергает Бога Единого, но и те, кто, прикрываясь обличьем благочестия, разрушает веру изнутри, кто сеет сомнения, кто «мудреными словесами» смущает души людские. Так когда-то боролись против Христа фарисеи[338]. Теперешние «фарисеи», гордые и лицемерные, не менее опасны, так как действуют тайно, но целеустремленно; они ведь слуги отца тьмы – дьявола, а он искуснейший обольститель…

Не известно, пользовался ли Царь-Богослов Иоанн при формулировании своей теории Царской власти сочинениями Царя-Богослова Юстиниана. Думается, что то были исключительно его собственные опыты осмысления роли Воли Божией в судьбах стран и народов. Даже более того: не известно, был ли с этими произведениями Московский правитель знаком вообще. Хотя имя легендарного философа-императора, прославленного Церковью, было ему хорошо известно.

Святитель Макарий, блестяще образованный и нравственно безукоризненный пастырь, разделял царекратические убеждения Самодержца. Святитель, будучи почти на полвека старше Царя (родился в 1482 году) к моменту воцарения молодого Иоанна (1547), был, безусловно, во всех отношениях куда более богословски сведущим, имея к тому же богатейший опыт духовного подвижничества.

Он родился в Москве в благочестивой русской семье и получил имя Михаил – в честь архистратига Небесных Сил Господних. Юный Михаил после смерти отца ушел послушником в монастырь Преподобного Пафнутия Боровского. Эта была известная аскетическая обитель, где подвизались преподобные: основатель монастыря Пафнутий Боровский (†1478), Иосиф Волоцкий (1439–1515), Левкий Волоколамский (†начало XVI века), Даниил Переяславский (†1540), Давид Серпуховский (†1520). Там и принял будущий Митрополит Московский и всея Руси постриг с именем Макария, в честь Отца Церкви Макария Египетского (301–391).

В 1523 году, преодолев многие годы монашеского труда и подвига, Макарий был поставлен архимандритом Лужецкого монастыря Рождества Пресвятой Богородицы около Можайска, основанного преподобным Ферапонтом Белозерским (†1427). Через три года архимандрит Макарий был возведен на самую древнюю архиерейскую кафедру – архиепископа Великого Новгорода и Пскова. Здесь и начал будущий Митрополит свои труды, принесшие ему впоследствии славу выдающегося устроителя русской церковной жизни. Когда Митрополит преставился, Царь Иоанн написал: «О, Боже! Коль бы счастлива Русская земля была, коли бы владыки такими были, как преставившийся Макарий».

Известны великие деяния Митрополита Макария. Во-первых, прославление Угодников Божиих. На церковных соборах 1547 и 1549 годов были причислены к лику общечтимых десятки новых имен, а пантеон русских православных святых увеличился более чем вдвое: до Макария – 22, при нем добавилось еще 30 имен. Во-вторых, составление Четьи-Миней – списка всех святых и их житий, получившего название Макарьевских «Великих Миней Четий»[339]. Двенадцать лет Макарий отдал этому святому делу. В 1552 году двенадцатитомный свод был готов и помещен в Москве в Успенском соборе[340].

Несомненными заслугами было составление под руководством Макария сводной русской летописи, называемой Никоновской и исторического трактата под названием «Степенная книга», где систематически изложена Русская история от Киевского князя Владимира Святославовича до Царя Иоанна Васильевича[341].

Историк Церкви написал о Макарии: «Забота его об уменьшении заблуждений и суеверий в народе и о распространении просвещения – одна эта забота дает ему почетное место между великими учителями Церкви»[342].

Макарий занял митрополичью кафедру в тяжелое время боярско-княжеского произвола. Два предыдущих Митрополита – Даниил и Иоасаф были низвергнуты с кафедры боярскими кликами. Макарий не искал и не домогался места Первоиерарха, но весь епископат умолил, и он согласился. Интронизация произошла 19 марта 1542 года. Первые несколько лет никакого твердого правления в государстве не было; Великий князь Московский Иоанн был слишком мал. Один Митрополит являл надежную опору, и как писал преподобный Максим Грек, во время «лютой бури… старался укрощать и прелагать в тишину своею тихостью и кротостью»[343]. Преподобный называл Макария «велегласым проповедником добродетелей»[344].

Как повествуется в Житии Святителя, еще раньше его кротость и благочестие были высоко оценены Преподобным Александром Свирским (†1533), монастырь которого находился во владениях архиепископа Новгородского, перед смертью сказавшего братии: «Кого Бог захочет, а архиепископ Макарий благословит, тот да будет вам игуменом вместо меня»[345].

Существует распространенная точка зрения, что Макарий «сдерживал «необузданный нрав Грозного». Один из церковных историков кратко выразил расхожее мнение: «Как государственный деятель Митрополит Макарий замечателен был своим благотворным влиянием на Царя Грозного. Он был его руководителем и ближайшим советником по всем важнейшим делам. Время управления Русской Церковью Макария было и лучшим временем царствования Грозного»[346].

Трудно спорить с тем, что Святитель оказывал «благотворное влияние». Весь вопрос в другом: как оказывал? Никаких документальных подтверждений данного тезиса не существует. Ранее уже говорилось об этом применительно к акту царского венчания. Никто не зафиксировал, чтобы Макарий хоть сколько-нибудь регулярно «поучал», «наставлял», «просвещал», иными словами, был бы многолетним поводырем-воспитателем в жизни Иоанна Васильевича. Он не являлся царским духовником, и виделись они от случая к случаю.

Влияние совсем не выражалось в каждодневных «душеспасительных» собеседованиях и наставлениях. Можно даже утверждать, что их и совсем не было. На Царя воздействовали ни слова людские; им он доверял мало, а со временем перестал верить совсем. Убеждался многократно: вдоволь кругом людей, которые, как он выразился, имеют «крестопреступный нрав». Клянутся ему, да что ему, Самому Богу, святой Крест целуют, а думают только о своем, мелком, тварном, подлом. И изменяют, а многие, которые еще не изменили – не успели, случай не представился, так и те только и ищут удобного момента!

Пройдя уже большую школу жизни и властвования, Первый Царь на тридцать четвертом году заявлял: «Когда же мы находим доброжелателей, полагающих за нас душу искренно, а не лживо, не таких, которые языком говорят хорошее, а в сердце затевают дурное, на глазах одаряют и хвалят, а за глаза расточают и укоряют (подобно зеркалу, которое отражает того, кто на него смотрит, и забывает отвернувшегося), когда мы встречаем людей, свободных от этих недостатков, которые служат честно и не забывают, подобно зеркалу, порученной службы, то мы награждаем их великим жалованием; тот же, который противится, заслуживает казни за свою вину»[347].

Противники Помазанника и Бога не боятся! Они же что и на Страшном Суде лукавить начнут, лживые оправдания приводить станут, но ведь все то бесполезно.

Господь все видит, все знает; нелицеприятного Душевидца ведь не обманешь. И каждый в свое время получит свое, на земле заслуженное. По делам и воздаяние…

Дела добрые, большие и малые, поступки честные каждодневные, смирение христианское; чистота помыслов, единство слов и дел, благочестие – как состояние души. Только это по-настоящему всегда и ценил в людях Царь Иоанн Васильевич. Всеми этими качествами в полной мере и был наделен Макарий, за что его высоко ставили преподобные Максим Грек и Александр Свирский. За это же ценил всегда и Царь Иоанн, в апреле 1557 года написавший Казанскому архиепископу Гурию: «О, Боже, как бы счастлива была Русская земля, если владыки были бы таковыми, как пресвященный Макарий да ты»[348].

Первый Царь знал, что когда его отец обвенчался с Еленой Глинской, то все помыслы, мечты и упования были обращены к Господу: даровать сына-наследника. Василий III особо рассчитывал на молитвы благочестивого архиепископа Новгородского Макария, «которого он усерднейшим образом просил об этих молитвах, повелев ему возглашать в ектеньях нарочитое прошение о даровании Великой княгине плода чрева»[349].

Макарий не отказал, как не отказал бы и любому другому православному; перед Лицом Божиим ведь все равны. Так что появление у Василия сына Иоанна через три года после венчания являлось великой милостью Господа, милостью, испрошенной, вымоленной благочестивыми пастырями, в том числе и Макарием.

Макарий в делах государствоустроительных был последователем преподобного Иосифа Волоцкого, считавшего, что Царь – устроение Божие, что он один вознесен над всеми Волей Всевышнего, а потому ему надо повиноваться беспрекословно. Эту философию «Царской правды» полностью разделял и Иоанн. Ему была близка и идея Императора Юстиниана о том, что Император – блюститель правоверия не только в светском мире, но и в пределах Церкви видимой, что он – высший земной арбитр при всех ее нестроениях.

Однако Царю Иоанну не приходило в голову вмешиваться в канонические пределы Христианского учения и церковного священнодействия. Он стремился все спорные или неясные вопросы и проблемы организации церковной жизни решать «миром», «полюбовно», на основе соборного решения Церкви. Митрополит Макарий в этом деле являлся Царю первым надежным пособником и советчиком.

Иоанн Васильевич всегда чтил Первоиерарха и, несмотря на свой порой необузданный нрав, никогда не проявлял его в присутствии Макария, хотя Святитель и заступался за опальных, и не все мероприятия верховной власти одобрял. «Отец наш», «благословенный отец», «благочестивый Владыко» – только так Царь обращался к Святителю.

Митрополит по разным причинам не раз хотел удалиться в родной для себя Боровский Пафнутьевский монастырь. Первый раз то произошло после пожара 1547 года, когда он серьезно пострадал. Государь «с горестию» дал согласие, но епископат, не видя достойного преемника, на соборе освободил Иоанна от обещания. Митрополит остался, а Царь просил Святителя «отложить» свое намерение. Макарий «отложил» и опять вернулся к теме в последние месяцы жизни, когда сил почти совсем не осталось и немощи одолевали. Царь опять просил «отложить», посылал к Первоиерарху своих детей Иоанна и Федора «навещать» Владыку, а его вторая жена Мария (Черкасская) специально приезжала «умолить Макария». Так он и оставался на Митрополии и тихо-благочестиво, как и жил, преставился 31 декабря 1563 года, а на следующий день и был погребен.

Иоанн Васильевич, вступая на стезю своего царского служения в молодые годы, должен был не только осознать себя Царем «в настоящем библейском смысле». Это самосознание должно было воплотиться в повседневную практику государственной жизни. Ведь Царь – не только власть, дарованная от Бога, не только нераздельное право решать все дела своей волей и разумением. Это и несказанная ответственность перед Всевышним за всех и вся; не только за дела и жизни подвластных, но и за их души. Царь – это и пастырь, и должен руководствоваться Писанием и Божьими установлениями. И прежде, чем вести пасомых, надо самому очиститься, надо просить Господа простить грехи и наделить даром духомудрия. Потому прежде, чем новую жизнь начинать, надо со старой расстаться.

Подобная мировоззренческая установка помогает понять, почему в начале 1549 года был созван Земский собор, получивший название «Собора примирения». Именно с Иоанна Грозного в русскую политическую практику входит вообще понятие «Земский собор»; до этого собирались только церковные «Освященные» соборы, где доминировал епископат. Земские же соборы мыслились как «голос земли», как собрания лучших, самых достойных представителей земли Русской из разных сословий, на которых Царь советовался как вести дела и куда вести.

Замысел Иоанна по поводу собора 1459 года хорошо отразила летописная запись: «На двадцатом году возраста своего, видя государство в великой тоске и печали от насилия сильных и неправд, умыслил Царь привести всех в любовь»[350]. Он был тогда уверен, что миром, покаянием, взаимным согласием и любовью можно объединить людей и сделать Русь воистину Благословенным Царством. Молодой пылкий юноша был убежден, что добротой и смирением можно все одолеть, можно воодушевить и вельможу, и последнего холопа для крепости державы, чтобы идти вперед под знаменем Спасителя. «Посоветовавшись с Митрополитом», он повелел собрать в Москве «все государство из городов всякого чина».

Начало Собора ознаменовалось народным действием на Красной площади, которого ранее никогда не было. В воскресенье, 27 февраля 1549 года, Царь со свитой, несший кресты и хоругви, вышел из Кремля на Лобное место и перво-наперво обратился к Митрополиту. «Молю тебя, святой Владыко! Будь мне помощник и любви поборник; знаю, что ты добрых дел и любви желатель». Далее следовала публичная покаянная речь – случай еще невиданный в Русской истории.

Царь просил прощение за вольные или невольные грехи, совершенные в годы малолетства, по неразумию, когда бояре, прикрываясь именем Великого князя, властвовали, угнетали, грабили и чинили другие многие неправды. «О неправедные лихоимцы и хищники и судьи неправедные! Какой теперь дадите нам ответ, что многие слезы воздвигали на себя?» – восклицал Царь. Ответа он не ждал получить, да его никто и не собирался давать. Он не хотел прошлое сделать настоящим и разбирать вины неправедных вельмож. Собор продолжался три дня, и на нем обсуждалась идея создания и утверждения «нового закона», каковым и стал в итоге Судебник, который был принят Боярской Думой в следующем году.

Царь думал о будущем и, поклонившись на все четыре стороны, всему народу, призвал начать новую жизнь. «Молю вашу веру к Богу и к нам любовь. Теперь нам ваших разорений и налогов исправить нельзя вследствие продолжительного моего несовершеннолетия, пустоты и беспомощности». Отныне все должно пойти по-иному. «Молю вас, оставьте друг другу вражды и тягости…» Порукой новому будет теперь сам Царь – «судья и оборона», намеренный «неправды разорять и похищенное возвращать»[351].

В нынешнее время подобную речь властителя назвали бы «программой нового курса». Во время Иоанна Грозного таковых понятий в употреблении еще не имелось, но наличествовало искреннее желание созидать жизнь на принципах любви и милосердия, как и заповедовал Спаситель.

Пройдут годы, и Иоанн разуверится в возможности построить «град Божий на земле», поймет раз и навсегда, что несовершенный человек не может делать общее дело бескорыстно, по чистой совести. Его надо заставлять, надо «мечом и огнем» принуждать творить то, что угодно Господу, что он, обуреваемый грехами страстей и заблуждениями неведения, общезначимого по доброй воле никогда делать не станет. Ведь там, где Бог, там – беспрекословное послушание и нелукавое смирение, там нет места собственным «хотениям» и «удобствам».

Так поступал праотец еврейского народа Авраам, когда, в доказательство своей преданности Богу, безропотно готов был принести в жертву Ему своего долгожданного и единственного возлюбленного сына Исаака. Так поступал вождь и пророк Моисей, когда вел евреев в Землю Обетованную, а многие из народа роптали и даже восставали на него. Так поступал Богом избранный Царь Давид, уничтожая богомерзких без жалости и без числа. Да и близкие примеры были: дед и отец не имели жалости к тем, кто свое ставил выше «государева», т. е. Божьего дела. И он не должен быть смиренным там, где гнездится тьма, где таится опасность сбиться с неправедного пути.

Иоанн Васильевич все это усвоит окончательно в середине жизни, когда «достигнет возраста Христа». В более ранние лета он еще верил и уповал на «самостояние» человека, на то, что люди крещеные, кому открыты Дары Духа Святого, могут и без принуждения узреть, понять и принять Их. Но часто, очень часто получалось совершенно иначе. Доброта и любовь только разнуздывали страсти бесовские, а здесь уже и речь шла об угрозе Святыне, об отпадении от веры, а это – конец всему, конец Царству. Для борьбы с этим злом меч власти должен беспощадно карать отступников.

За несколько месяцев до учреждения Опричнины, летом 1564 года, Иоанн Васильевич в послании Курбскому вспомнил свои настроения пятнадцатилетней давности. «Потом собрали мы всех архиепископов, епископов и весь священный собор Русской митрополии[352] и получили прощение на соборе том от нашего Отца и Богомольца Митрополита всея Руси Макария за то, что мы в юности возлагали опалы на вас, бояр, также и за то, что вы, бояре наши, выступали против нас; вас же бояр своих и всех прочих людей, за вины все простили и обещали впредь об этом не вспоминать, и так призвали всех вас верными слугами».

Царь был прощен, и он всех простил. Воодушевленный и озаренный великой идей евангельской любви и христианского служения, Иоанн через девять месяцев после первого в истории Земского собора, получив благословение Митрополита Макария, предпринял поход на Казань. Это государство возникло в Среднем Поволжье в 1438 году, являлось одним из осколков некогда могучей Золотой Орды, кому Русь ежегодно платила дань два века вплоть до 1452 года, когда при Великом князе Московском Василии II Васильевиче регулярная выплата дани прекратилась.

Дед Иоанна Васильевича, Иоанн III, эту дань в 1480 году платить окончательно перестал. Через сто лет после великой победы Дмитрия Донского на Куликовом поле в 1380 году, Русь окончательно обрела полную независимость от Орды. Мало того. В 1487 году Московская рать предприняла поход на Казань и захватила ее. На казанский престол был посажен ханом Мухаммед Эмин, находившийся в «любви» с Великим князем Московским, и ханство фактически стало вассальным от Москвы государством.

В 1521 году ханом стал Сахиб-Гирей – брат крымского хана, и с этого времени Казань превратилась в непримиримого врага Руси. В том же году казанцы вместе с крымцами осуществили набег на Москву, опустошившие все ее окрестности. В 1523 году Великий князь Московский для обороны от казанцев вынужден был строить мощный форпост. На полпути между Москвой и Нижним Новгородом при впадении реки Суры в Волгу возводится город-крепость Васильсурск (в честь князя Василия).

Теперь Казань не просто враждебное государство, но и государство, вступившее в тесный союз с Крымским и Астраханским ханствами, и вместе ставшие вассалами могучей Османской (Турецкой) Империи. Призрак новой смертельной угрозы, возможность нового иноземного закабаления становились реальными. С Юга и Востока Руси угрожали исламские поработители, и самое главное, самое опасное, так как самое близкое – Казанское ханство. Это был меч, направленный в сердце России – Москву. Казанские ханы контролировали большие территории; их владения простирались на севере почти до Нижнего Новгорода, на Юге до реки Сызрань, а на западе подходили почти до реки Оки и города Мурома. Казанским ханам подчинялись не только собственно татары, но и часть башкир, мордва, мари, чуваши, удмурты.

Татарская конница имела возможность за два дневных перехода достичь пределов Москвы. Русь не могла спокойно существовать и развиваться, пока каждодневно существовала смертельная угроза с Востока. Татарские набеги были разрушительными и опустошительными. Угонялся скот, сжигались жилища и посевы, храмы, а тысячи и тысячи людей уводились в «полон». В Казани процветал большой невольничий рынок, на котором главным «товаром» были русские рабы, отправляемые оттуда по Волге в Персию и Турцию. В самой Казани находились десятки тысяч русских пленников-рабов…

Казань для поколений русских людей служила символом страданий и смерти. Ужасы от нашествия казанцев красочно и эмоционально передает Казанский Летописец, составленный в середине 60-х годов XVI века и безымянный автор которого сам провел в татарском плену двадцать лет.

«Мнози гради Русти роскопаша, и травою и былиемъ заростивша, села и деревни, многия улусы орастеша былемъ отъ варваръ. Великия монастыри и святыя церкви оскверниша лежаще и спяше, блудъ надъ пленомъ творяще зъ женами и зъ девицами, и святыя образы секирами разсекающе, огню предающе служебныи сосуды, изъ нихъ же дома скверно пиюще и ядуще; святыя образы и кресты переливаху серги и ожерелия, маниста, тафя на главы своя украшахуся; а въ ризахъ церковныхъ себе ризы перешиваху, и мнихомъ наругающеся, образъ ангелски безчестиша: углие горящие за сапоги; обдираху; ужемъ за шею оцепляюще скакати и плясати веляще имъ; младыхъ телеситыхъ чернцовъ черныя ризы снимаху, и ругахуся, въ Срацинския (мусульманские. – А.Б.) ризы облечаша… А иныя черница, аки надъ простыя девица, за себя поимаша надъ мирскими же девицами, предъ очима отцовъ и матереи, насилствующе, блудное дело творяще, и женами предъ очима мужеи, еще же надъ старыми женами, кои летъ 40 или 50 вдовствующе пребываше. Несть беззакония исчести мошно тобе. Есмь самъ видехъ очима своима – пишу сия, видехъ горкую беду сию»[353].

Взятие Казани

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

Как только Иоанн вошел «в мужеские лета», то мысль о необходимости сокрушения Казанского ханства его не оставляла. В ноябре 1547 года он во главе воинства отправился в поход на неприятеля. Собственно, до взятия Казани дело тогда не дошло; русские войска остановились в Нижнем Новгороде, но так как в тот год лед на Волге был ненадежным, переправиться не смогли, и в марте 1548 года вернулись в Москву.

Следующий поход на Казань был предпринят поздней осенью 1549 года. На этот раз Иоанну Васильевичу удалось лично увидеть Казань, точнее говоря, не сам город, а систему укрепления его. Под стенами Казани он появился 12 февраля 1550 года. Русские одиннадцать дней осаждали хорошо укрепленный анклав, но взять его тогда не удалось. Даже ненавистник Царя князь А.М. Курбский признавал отчаянное мужество Иоанна в том походе. «Царь с Божеской помощью и покровительством решил пойти на гордого своего врага – Царя казанского. Собрал он большое и храброе войско и сам возглавил его (Царь наш не хотел, подобно западным царям, проводить ночи над картами и прочими бесовскими развлечениями) и выступил на Казань в лютую зиму, но не сумел взять город сразу и отступил»[354]. Осада была снята в марте 1550 года.

Было ясно, что победа над сильным врагом требовала основательной подготовки и перестройки военного дела, для чего и начали в том же году формироваться стрелецкие части. В этих же целях в мае 1551 года в 12 верстах от Казани в устье реки Свияги, на правом берегу Волги, была заложена город-крепость Свияжск, ставшая базой для русской армии. Острота ситуации миновала, когда в августе 1551 года Москве удалось сделать Казанским ханом своего ставленника Шах-Али. После этого отношения между Москвой и Казанью стали настолько близкими, что Казань фактически стала вассальным государством. Были освобождены последние русские пленники-рабы – 2700 человек. Самого же хана охраняла русская гвардия – 200 человек стрельцов.

Положение резко изменилось вследствие обострения борьбы татарских клановых группировок. Подстрекаемые агентами Крыма и Турции, в Казани началось «возмущение» и Шах-Али в феврале 1552 года бежал из Казани, а все русские были перебиты. Попытка поставить во главе Казани русского наместника князя Семена Микулинского не удалась, и дело решительно шло к военному столкновению. В апреле 1552 года Царь после совета с Боярской Думой принимает решение начать организацию нового похода против Казани. Боярская Дума, управляемая «радниками», настаивала на том, чтобы Царь остался в Москве, но он отверг эту рекомендацию и твердо решил встать во главе войска.

Строительство Свияжска

«И обложили городъ и церковь въ городе заложили во имя Рождества Пречистыя и чюдотворца Сергия, отъ образа же чюдотворца Сергия велиа чудеса содеяшася»

Миниатюра из Лицевого летописного свода, XVI в.

16 июня 1552 года Иоанн Васильевич отправляется в Коломну, назначенной местом сбора русских войск. Несколько недель продолжалась мобилизация, и в эти дни Царь часто и много молился перед иконой Богоматери, получившей название «Донской», которая была в походе с Великим князем Владимирским Дмитрием Ивановичем («Донским», 1350–1389) перед сражением на Куликовом поле. Тогда, в 1380 году, русские впервые одержали победу над Ордой. Накануне судьбоносной битвы икона Богоматери Донской служила для воинства знаменем победы: ее носили на древке как хоругвь.

На этом славная победная история этого Образа Пречистой Богородицы не завершилась. В 1591 году, когда орда крымского хана подходила к Москве, Царь Федор Иоаннович воззвал к заступничеству Донской Богоматери и повелел с ней и другими иконами совершить крестный ход вокруг города, а потом поставить Донскую в походной палате. Татарская рать 4 июля бросилась на штурм Москвы, но совершенно неожиданно вражеская сила повернула вспять и обратилась в бегство. На том месте, где стоял образ Заступницы Небесной, Федор Иоаннович повелел основать монастырь, получивший название Донского…

Для Иоанна Васильевича борьба с Казанью совсем не ограничивалась только вопросами безопасности и экономического развития Руси, как об этом нередко пишут. Эти причины, конечно же, существовали и являлись весьма значимыми. Но главное было не это; главное – сокрушить власть басурманскую, победить «безбожных агарян»[355], чтобы Свет Христов воссиял на многих землях. Для Царя это был крестовый поход; под сенью Креста, с именем и во имя Христа. Так же эту борьбу воспринимал и святитель Митрополит Макарий, благословляя Иоанна. Ведь казанцы не только грабили, насиловали и убивали; они «народ христианский» под страхом смерти заставляли принимать «басурманскую веру» и многие отступали от Православия…

Незадолго до штурма Казани Царь получил послание Митрополита, где тот призывал: «Мужайся и крепись, как истинный воин и добрый пастырь, и, призвав Бога на помощь, вооружись крепко, и иди против бусурманов[356], окаянных казанцев, за святые церкви, и за православную веру, и за кровь христианскую. А мы, богомольцы твоего благородства, всегда во всей вашей православной отчизне, по всем церквам, со всеми христианами совершаем моления и святые службы, чтобы даровал тебе Господь, нашему государю, покорить врагов своих к подножию ног твоих, и надеемся получить от Него милость… Иди же, государь, иди скорее на супостатов[357]; Бог тебе помощник, да покорятся враги твои под ноги твои и да рассыплются поганые страны, хотящие с тобою брани»[358].

Перед тем как покинуть Москву, Первый Царь сделал «наставление» супруге – Царице Анастасии: «…Повелеваю никак не скорбеть о моем шествии, но пребывать в подвигах духовных, и в посте, и воздержании, и часто приходить к церквам Божиим, и многие мольбы творить за меня, за себя, и милости убогим давать, и бедных миловать, и в царских наших опалах разрешать, и в темницах заключенных посещать, за что мзду от Господа примешь в будущем веке»[359].

Наступление на Казань началось из Коломны 3 июля 1552 года. В эти дни пришло известие, что крымская орда приближается к Москве. Ясно было, что крымчаки хотят поспеть на подмогу к своим союзникам казанцам. Но из этого ничего не вышло. Осадив Тулу и не добившись успеха, налетчики убрались восвояси. 3 августа русская армия, насчитывавшая около 100 тысяч человек, начала осаду Казани.

В Казанском летописце общая численность русской армии определялась более чем в 400 тыс. человек, что кажется явным преувеличением. Но что здесь особо интересно, так это то, что в армии воевали не только русские, но и многие другие народы и племена, в том числе и татары, служившие Московскому Царю. Вместе с Самодержцем на Казань наступали: Касимовский царь Шигалей[360] «со царевичи иноязычныя силы татарския, служащихъ Рускому царству князеи и мурзъ и казаковъ, 60.000, къ нимъ же черкесовъ 10.000, и мордвы 10.000, и немецъ и фрягъ и ляховъ 10.000»[361].

Город Казань, стоявший на высоком берегу у реки Казанки, был защищен мощными дубовыми стенами и глубоким рвом. В Казанском летописце имеется описание форпоста. «Град же Казань зело крепок, велми, стоит на месте высоком, промеж рек Казани и Булака, и огражден в семь стен, в велицех и толстых древесах дубовых; в стенах же сыпан внутри хрящ и песок и мелкое каменье, толстина же градская от рек, от Казани и Булака, трех сажен, и те бо места ратным непреступныи»[362].

В городе размещался хан и казанская знать. Многие татарские отряды, т. н. «орда», кочевала «в чистом поле», представляя серьезную опасность. Через некоторые время эти мобильные воинские группы были разгромлены. Город обороняло около тридцати тысяч воинов. Еще в августе Царь отправил Казанскому хану послание, предлагая сложить оружие, обещая разные милости и свободу. Казанцы надменно отвергли призывы «необрезанных»…

1 октября, в день праздника Покрова Пресвятой Богородицы, начался штурм Казани, а 2 октября, к вечеру, он завершился. Войска овладели городом. Царь, который в предыдущие дни, без устали, ночью и днем объезжал полки, отдавал распоряжения, перед решительным штурмом молился в походном храме, расположенном примерно за версту от казанских стен, на высоком холме. Очевидец-летописец запечатлел тот патетический момент.

«Когда же отслужили заутреню, повелел он (Царь. – А.Б.) сразу же начать литургию – священник уже стоял наготове. Когда началась литургия, трепета и благоговения достойное зрелище представлял собою благочестивый Царь, стоявший в церкви во всем вооружении, в сияющих, ничем не прикрытых доспехах. Сам же благочестивый Царь прилежно взирал на образ Христа, Бога нашего, и на родившую Его Богоматерь, и на угодника Его великого Сергия (Радонежского. – А.Б.), ибо стоял он перед его чудотворным образом, непрестанно в сердце своем повторяя молитвы и изливая из глаз реки слез».

Когда уже стало рассветать и служба подходила к концу, раздался страшный гром и «задрожала земля». То был взрыв оборонительной стены Казани; русским удалось тайно от казанцев осуществить подкоп и заложить туда бочки с порохом. Прошло несколько минут, и раздался новый взрыв; взлетела на воздух стена и в другом месте, и тут же осаждавшие бросились на штурм города.

Царь вышел из храма, перекрестился и вернулся на молитву, «обливаясь слезами». Вскоре примчался гонец звать Царя на ратное сражение, так как «в городе идет сильный бой». Иоанн ответил: «Если дождемся мы окончания молитвы, то великую милость получим от Христа – мощное молитвенное оружие против врагов наших». Прошло немного времени, прибыл новый гонец с тем же призывом. Царь, «обливаясь слезами», подошел к образу Преподобного Сергия и молвил: «Угодник Христов, помогай нам молитвами своими». Затем причастился святой водой, вкусил Святые Дары и вышел из храма-шатра, как написал летописец, «словно в сиянии, вооруженный молитвою».

Царь сел на коня, взял в руки крест и, воззрев на небо, произнес: «Боже, услышь мой зов о помощи и подвигнись на помощь мне, Господи! Осуди, Господи, борющихся с нами и противящихся нам врагов наших, да уподобятся они пыли, противостоящей ветру! О предки наши и заступники русские Борис и Глеб, будьте нам в этот час заступниками и помощниками против врагов наших!» Когда воины увидели, что к ним скачет Царь с крестом в руке, то «словно на крыльях взлетели они на городские стены»[363].

К вечеру, 2 октября 1552 года, русские войска полностью овладели Казанью. По показанию Казанского летописца в битве за Казань погибло 15 355 русских воинов (казанцев погибло в несколько раз больше)[364].

Царь въехал в город 2 октября «в третьем часу дня», перед ним несли его хоругвь – образ Спаса и Богородицы и крест с частицей Животворящего Древа. Сразу же распорядился: всех погибших собрать и вдали от города похоронить. У дворца казанского хана он спешился, упал на колени и вознес хвалу Господу. Затем поднялся и стал осматривать поврежденные пушечной стрельбой палаты. Осмотрев помещения, Царь отправился созерцать ханскую сокровищницу – казну и повелел переписать все ценности и поставил воеводу со стражниками для охраны, «чтобы не растащили» («да не угинетъ отъ нея ничто».

Иоанн распорядился всем священникам творить благодарственные молитвы Господу. Как гласит летописное сказание, священники, «животворящими крестами и святыми иконами и чудотворными и святыми мощами, освятили воду, кропили ею все христолюбивое воинство, и коней их, и весь город, ходя повсюду: по улицам, и по домам, и по строениям. И так святым обновлением обновили город Казань».

Затем состоялся благодарственный молебен, по окончании которого Царь произнес свое «слово», которое в изложении Московского летописца выглядело следующим образом. «Божиею милостию и Пречистыя Богородицы и молитвами московских и всеа Русии чудотворцев и всех святых и прародителей наших святых царей и великих князей споможением и твоим бодрым попечением, брата нашего князя Володимера Андреевича промыслом и царя Шиг-Алея[365] и всех наших бояр и воевод, и службою дворян наших и детей боярских и всяких служивых людей Бог нам подал Казанское царство и царя Едигеря в руки. И нам бы всем, православным христианам, то неизреченное Божие милосердие помнити и прославить милость Его в род и род»[366].

Хан Казанский Едигей (Едигей-Мухаммед) попал в плен; его приближенные отказались защищать своего повелителя и разбежались. Царь Иоанн принял пленника с почетом. Поверженный Едигей, после всего перенесенного, выразил желание стать христианином. Его крестили 23 февраля 1553 года на Москве-реке, дав имя Симеона. Иоанн стал крестным отцом, осыпал новокрещенного благодеяниями: предоставил дом в Кремле, организовал ему «двор», потом подарил ему «в поместье» подмосковную Рузу и близкие вотчины…

Радостная царская весть о победе была отправлена в Москву, куда гонец прибыл 9 октября. Митрополит с «высокими боярами» тут же отправились в Успенский собор на молитву, а по всей Москве зазвонили колокола, благовествуя о великой победе христолюбивого народа и благочестивого Царя Русского. «И долгое время было во всей Русской земле, во всех городах и селах, во всех людях веселие и радость».

Иоанн Васильевич проявил в битве за Казань себя как истинный христианский Царь. Молитва и заступничество святых угодников и милость Божия – залог успеха в любом деле, а тем более в таком, где решалась судьба Руси. Когда князь Михаил Воротынский, командовавший Первым полком, прислал гонца, поздравляя с победой, и спрашивал, какие теперь будут приказания, то ответ был один: «Славить Всевышнего!». Иоанн Васильевич до конца дней считал, что победа над Казанью – воля Божья, что только Христова хоругвь и воодушевление всего православного воинства принесли победу над «безбожным народом казанским»…

Было весьма символично, что Первый Царь накануне решительного штурма молился перед иконами «Троица» и «Явление Богоматери Сергию», специально доставленными из Троице-Сергиева монастыря. Как когда-то давным-давно Сергий Радонежский благословил его предка Дмитрия Донского[367] на ратный подвиг с татарской ордой, так теперь он должен стать заступником и ему, идущему на бой с нехристями, более чем через полтора века. Ведь отец, князь Василий, после крестин возложил сына-первенца на раку Преподобного, поручив Иоанна покровительству Сергия – светильника Земли Русской.

В связи с эти эпизодом – штурмом Казани, ставшим ярчайшей страницей Царствования Иоанна, уместно сделать небольшую ремарку. Очень давно в литературе наблюдаются поползновения принизить не столько саму победу русского оружия, сколько роль Иоанна в ней. Первым инсинуировать начал конечно же пресловутый князь Курбский, обвинивший Царя «в трусости». Видите ли «он молился», когда «бой закипал»! А что же он должен был делать?

Курбский изложил альтернативный план штурма, предложенный «мудрейшими и искуснейшими советниками», «людьми храбрыми, рожденными от отцов, состарившихся в добродетелях». Оказывается, надо было «взять хоругвь великую христианскую и подвигнуть ее к главным воротам города, называемым царскими, и самого царя (хочет он того или нет) посадить на коня, коня же, взяв за узду, поставить рядом с хоругвью»[368].

Жаль, что князь не назвал имен этих самых «мудрых советников», намеревавшихся Самодержца всея Руси, вне зависимости от его желания, поставить под удар опытных татарских лучников. Тогда было бы хорошо известно, кто именно хотел сделать Царя мишенью для врагов и игрушкой для коварного случая. Надо думать, что сам Иоанн Васильевич, имея прекрасную память, их хорошо запомнил. Кстати сказать, тот же Курбский, который был участником сражения за Казань, в своем повествовании невольно признавал, что все тогда делалось по распоряжению Иоанна: рекогносцировка и размещение войск, устройство засад, совершение подкопов.

Опровергая злонамеренные измышления по поводу «трусости» Первого Царя, один из исследователей справедливо написал, что в молитве «и состояло по убеждению Иоанна Васильевича его главное дело во время штурма Казани, ибо обязанность Помазанника Божьего во время штурма Казани не в том, чтобы с саблей в руках бросаться на казанские стены, но в том, чтобы вымолить у Господа милость и помощь. Никто другой, кроме Иоанна Васильевича, этого сделать не мог. И жизнь подтвердила правоту Царя – Казань пала, пока он молился»[369].

Курбский невольно проболтался и еще об одном эпизоде, о котором нигде больше упоминаний не встречается. «Мудрые и разумные советники присоветовали ему остаться с войском в Казани до весны; запасов из Русской земли привезено было великое множество, да и без них в той земле всего было много… Однако он не послушался совета мудрых воевод, а склонился к советам своих шурьев (братьев Анастасии. – А.Б.), которые нашептывали ему в ухо о том, что ему необходимо спешить к Царице…»[370]

Успенский собор, Москва

Фотограф Н.А. Найденов, 1883 г.

Очевидно, что за советом «мудрых» стоял вполне определенный интерес: оставить Царя за сотни верст от Москвы, в диких полях и лесах, а реально делами государства будут заправлять «ближние бояре» во главе с протопопом Сильвестром и Алексеем Адашевым. Но ничего из этого намерения не вышло. Царь через неделю после взятия покинул Казань и по воде отплыл через Нижний Новгород в Москву, посетив по дороге Троице-Сергиев монастырь, где у раки Преподобного благодарил Бога за помощь. Рано утром 1 ноября 1552 года Иоанн Васильевич прибыл в Москву. Там ему была устроена восторженная встреча, там он увидел свою любимую жену и сына – Царевича Дмитрия, родившегося во время казанского похода. Затем три дня в царских палатах продолжался праздничный пир, а народу раздавались угощения и подавалась милостыня…

Выполняя данный при штурме Казани обет, Иоанн повелел построить храм – Покрова Пресвятой Богородицы (день начала взятия Казани), который стали возводить в сентябре 1554 года; сначала деревянный, а со следующего года каменный, «о девяти верхах» и девяти престолах. Он стал памятником славной казанской победы, но не только. Храм этот, ныне носящий Имя Василия Блаженного[371], – шедевр не только русской, но и мировой архитектуры…

Хотя столкновения с отдельными отрядами «орды» в «Казанской земле» продолжались еще три-четыре года, но это уже ничего не меняло. Казань стала частью Руси. Менее чем через два года, летом 1554 года, русские покончили и с еще одним осколком «Золотой Орды» – Астраханским ханством. Эта борьба не была столь долгой и кровопролитной, как за Казань. Русский воинский отряд тут разместился, не понеся значительных потерь.

Царь воспринимал победы над Казанью и Астраханью как вселенское православное дело. Несколько веков христиане терпели поражения и отступали под натиском «безбожных агарян», а теперь настало время одоления этих врагов. После тех славных побед в послании Патриарху Константинопольскому Иоасафу II (1551–1565) Первый Царь писал: «Желательно желаем, дабы и вы от Бога получили милость, как чашу исполненную растворения, и избавились во дни сии от томительства богохульных, и мы о том услышав, возрадуемся и принесем победную песнь Богу во славу и честь Его имени»[372].

Теперь вся Волга входила в состав Московского Царства, открывая путь на Восток, на Кавказ и Сибирь, которая и была присоединена казаками под руководством Ермака в 1582–1583 годах. С этого времени Русь по территории стала крупнейшим в мире государством…

По воле Царя и по благословению Митрополита Макария, в начале 1555 года была образована обширная Казанская епархия. Первым архиепископом Казанским стал святой-подвижник Гурий (Руготин, †1563), сделавший за годы пребывания в Казани очень много для христианского обращения приволжских народов. Иоанн Васильевич его давно знал и настоял на том, чтобы он стал игуменом тверского Селижарова Троицкого монастыря.

Отправляя Гурия в Казань, Царь и Митрополит дали ему «Наказ», в котором особо подчеркивалось, что «всякими обычаями, как возможно, приучать татар к себе и приводить их любовью на крещение, а страхом их ко крещению никак не приводить»[373].

Гурий деятельно взялся за христианское просвещение новых земель и народов, решив, что для успеха этого дела необходимо учреждение новых монастырей, чтобы братия там «сеяла в душах семя слова Божия». С этим он в 1556 году обратился к Государю, которому мысль чрезвычайно понравилась. Он откликнулся посланием.

«Ты устрояешь в данной тебе Богом и нами пастве монастырь (Зилатов), начатый мною, и хочешь строить другие. Доброе дело – да поможет тебе Бог! Блага твоя речь, чтобы старцам обучать детей и обращать поганых к вере – это и есть долг всех вас… Чернецы должны уподобляться апостолам, которых Господь наш послал учить и крестить людей несведущих. Учить же детей надобно не только читать и писать, но и право разуметь читаемое, чтобы они могли научить и других». Затем Самодержец извещал архиепископа, что сделал распоряжения об отводе вотчин для новых монастырей, добавив: «А если увидите, что мало, пишите ко мне, на доброе дело я не пожалею и не откажу»[374].

Здесь самое время предоставить место статистике. С 1545 по 1584 год (год смерти Иоанн Грозного), т. е. менее чем за сорок лет, на Руси было учреждено около 150 монастырей[375]; за полтора же предыдущих столетия их было основано около 180[376]. Такого бурного монастыростроения Русская история не знала ни до Первого Царя, ни после. Дело не сводилось лишь к «монашеской экспансии». В реальной жизни большинство монастырей – не просто место уединения и молитвы, «свеча Духа Святого» на земле. Это и крупные хозяйственные комплексы, очаги просвещения, книжности, письменности; это и центры помощи, милосердия, призрения «сирых и болящих». Так что распространение монастырей, их умножение – это и степень духовного просветления, но и хозяйственное освоение и развитие.

С согласия и по воле Иоанна Васильевича в новоприобретенных районах Казанской епархии возникло не менее полтора десятка обителей. Казанский Свияжский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1551); Вятский Елабужский в Каменном Городище мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1552); Казанский на реке Казанке, на Зилантовой горе, Зилантов мужской монастырь в честь Успения Пресвятой Богородицы (1552). Именно об этом монастыре шла речь в вышеприведенном письме Самодержца архиепископу Гурию…

Казанский мужской монастырь в честь Преображения Господня (1554); Казанский Свияжский мужской монастырь в честь Успения Пресвятой Богородицы (1555); Казанский Тетюшский мужской монастырь во имя Святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских (1559); Казанский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1561); Чебоксарская Казанская Геронтиева Владимирская мужская пустынь в честь Преображения Господня (до 1563 года); Казанский Чебоксарский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1566); Казанский Феодоровский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (до 1576); Казанский женский монастырь в честь Казанской иконы Пресвятой Богородицы (1579); Вятский Хлыновский Трифонов мужской монастырь в честь Успения Пресвятой Богородицы (1580); Казанский в г. Тетюши мужской монастырь в честь Покрова Пресвятой Богородицы (около 1580); Казанский Спасский на Едемском острове мужской монастырь в честь Воскресения Христова (1557); Астраханский мужской монастырь во имя Святой Живоначальной Троицы (1568); Казанский Чебоксарский женский монастырь во имя Святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских (около 1570)[377].

Храм Василия Блаженного, Москва

Э.Д. Кларк, 1810 г.

Через двадцать лет после присоединения Казань стала населенным русским городом, не отличавшимся от прочих. Она прославилась на всю Русь после великого чуда, свершившегося в 1579 году и получившего название – явления чудотворной иконы Казанской Божией Матери.

В указанном году, в конце июня, в Казани случился большой пожар, истребивший значительную часть города, в том числе и центр – Казанский Кремль. В пожаре увидели гнев Божий на христиан. Как писал летописец, «и вера Христова сделалась притчею и поруганием». Потом были покаяния, молитвы и Господь явил человеколюбие Свое.

Рядом с тем местом, где начался пожар – около храма Николая Тульского, стоял дом одного стрельца, превратившийся в пепел вместе с другими. Стрелец решил начать строительство нового дома на месте сгоревшего, но накануне ночью его дочери, девятилетней Матроне, явилась во сне Божия Матерь и повелела объявить духовным и светским властям, чтобы они взяли икону Ее «из недр земли», указав и место на пепелище, где икона скрывалась.

Девочка открылась матери, но та ей не поверила. Видение повторялось снова, а после третьего раза мать пошла к воеводам и архиепископу Иеремию[378] и заставила дочь все рассказать. Девочке опять никто не поверил. Мать сама решила все проверить и 8 июля 1579 года, взяв заступ, начала копать там, где указала дочь. К ней присоединились и некоторые другие жители, и скоро им открылось сокровище: показалась, завернутая в ветхую одежду икона Пресвятой Богородицы. Все упали на колени, начали молиться и прикладываться к Образу.

Вскоре прибыли власти во главе с архиепископом, который совершил к иконе крестный ход, а затем препроводил ее в рядом расположенный храм, в котором священником был в то время Гермоген (Ермоген) – будущий Патриарх Всероссийский (1606–1612). Перед иконой начались молебствия и сразу случаться стали чудеса: уже в первый день один слепец обрел зрение. Обретенная икона, как выяснилось впоследствии, являлась списком с чудотворной иконы Богоматери, написанной по преданию Евангелистом Лукой, называвшейся Одигитрией (Путеводительницей) и находившейся в Константинополе во Влахернском храме.

По распоряжению архиепископа и местных властей с иконы была сделана копия (список), который вместе с обширным сопроводительным посланием был отправлен в Москву, Царю Иоанну Васильевичу. Ответ последовал незамедлительно: на месте обретения иконы построить храм во имя новоявленной иконы, устроить женский монастырь для сорока инокинь, где и поместить икону. Так в 1579 году и возник Казанский женский монастырь в честь Казанской иконы Пресвятой Богородицы. Девочка Матрона приняла в нем постриг с именем Мавры, а со временем стала настоятельницей сего монастыря[379]…

Иоанна Васильевича волновала не только проблема духовного обустройства новых подданных и новоприобретенных земель. Надо было обустроить, «обиходить» уклад жизни всей страны, вышедшей теперь на дорогу своего вселенского христианского служения. И Царь – как поводырь народа и как перед Богом первый ответчик – должен денно и нощно о том печься, должен стать поводырем и первым примером.

Идеи христианской любви, прощения и согласия владели душой Иоанна все первые годы после воцарения. Эти настроения не только породили такие примечательные явления, как земский «Собор примирения» 1549 года, но еще более известный Стоглавый собор, проходивший в феврале – мае 1551 года. Он был созван от имени Митрополита Макария и на нем присутствовал весь епископат (девять иерархов), многие архимандриты, игумены, пустынники и «старцы духовные». Общее количество участников не известно, но известно, что собор торжественно открылся 23 февраля в царских палатах, где и проходили все его заседания.

Как часто бывает в Русской истории, о некоторых событиях вроде хорошо известно, но при ближайшем рассмотрении выясняется удивительная скудость сведений, на которых базируются знания о них. Так случилось и в данном случае. О Стоглавом соборе пишут и говорят уже несколько веков, притом, что летописи того периода вообще о нем не упоминают. Однако сохранился результат деяний этого собора – знаменитые «сто глав», от названия которых он и получил свое имя в истории.

Надобность собора Царь и Митрополит видели в том, чтобы путем соборного решения, «умом достойнейших», преодолеть нестроения церковные, укрепить нравственные представления и в клире, и среди мирян, чем упрочить положение и Церкви, а следовательно – и государства. Церковь сама была не в силах преодолеть совокупность бед: еретические соблазны, нарушение обрядовости – некоторые прихожане не умели даже правильно креститься! – невежество священников и моральное непотребство священнической среды. На помощь Церкви должна была прийти власть Царская. И она пришла.

Главным «действующим лицом» на соборе явился Царь. Он открывал Собор и обратился к нему с двумя речами: устной и письменной, поданной вслед за первой, прочитанной перед всеми собравшимися. Деятельность собора протекала по следующему «сценарию»: участникам зачитывались вопросы Царя, на которые давались ответы. Все эти материалы были занесены в сборник под названием «Стоглав».

Царь, открывая собор, обратился с проникновенной речью, в которой повторил некоторые свои мысли, прозвучавшие еще на «соборе примирения», в данном случае значительно расширенные и дополненные. Иоанн говорил, а не читал, что свидетельствовало о том, что он озвучивал не чьи-то представления, а выражал именно свои убеждения. Как явствует из описания, Самодержец «воззрел на всех», «светлым воззрением и веселым лицом». Он испытывал радость от патетического момента, когда станет отцам духовным пособником в благоустройстве Царства, «церквей Божиих» и «устроении всего православного хрестьянства».

В связи со Стоглавым собором невольно возникает одна историческая аналогия, придающая ему общеисторический духовно-православный контекст. Имеется в виду Первый Вселенский собор, состоявшийся в Империи Константина, в городе Никее, в 325 году. Масштабы задач и цели этих соборов были совершенно различными. Но при ближайшем рассмотрении у этих двух событий можно обнаружить известную сущностную перекличку.

По личной инициативе Император Константин созвал Отцов Церкви, которые заседали в императорском дворце и все издержки по проведению Собора оплачивались из императорской казны. То же самое наблюдалось и во время проведения Стоглавого собора. Одной только внешней схожестью двух знаменательных событий дело не ограничивалось.

Вселенский собор в Никее созван был имперской властью, чтобы выработать вероопределение – Символ Веры, чтобы коллегиальной мудростью решить вопросы единства в утверждавшейся в Римской Империи Церкви Христовой, ликвидировать разноголосицу в суждениях и сокрушить еретические поползновения. «Не медлите, – восклицал Константин, – о други, служители Божии и рабы общего нашего Владыки Спасителя! Не медлите рассмотреть причины вашего расхождения в самом их начале и разрешить все спорные вопросы мирными постановлениями. Через это вы совершите угодное Богу и доставите величайшую радость мне, вашему сослужителю»[380].

Именно Император Константин предложил внести в вероопределение греческое слово «омоусиос» (единосущной), что выбивало почву из-под ног у главных возмутителей церковного спокойствия, группировавшихся вокруг пресвитера Ария из Александрии, разделявшего нераздельные и неслиянные Лица Святой Троицы. Суть арианской ереси состояла в том, что Сын Божий не рожден от вечности из существа Отца, а сотворен Богом во времени, как высшее творение. Он выше всех тварных существ, но не равен Отцу, а называется Богом, так как выражает Божественное совершенство. В силу этого лукавого мудрствования, ариане отрицали догмат искупления, фактически ниспровергая все христианство. Грехопадением человек нанес оскорбление Богу – Существу Бесконечному, и для искупления первородного греха нужна бесконечная жертва. А раз Иисус не равен Богу, то Он и не мог явиться искупителем рода человеческого.

Император бросил на чашу церковного спокойствия весь свой могучий авторитет и добился того, что в Символе Веры после слов «от Отца рожденного», говорилось: «несотворенного, единосущного Отцу». Как выразился историк Церкви, внутрицерковный «пожар был залит водой власти»[381]. Арий, не признававший авторитета Отцов Церкви, вынужден был склониться перед волей Императора и подписал Символ. Правда, потом он попытался снова начать пропагандировать свои раскольнические заблуждения, но Император немедленно отреагировал: Арий был отправлен в ссылку на далекую окраину Римской Империи.

Догматическое постановление Первого Вселенского собора было объявлено в форме двух указов: от лица Собора и от лица Императора. Власть светская встала на защиту единства Церкви в самой ранней фазе своей христианизации, когда сам Император Константин еще и не принял Святого Крещения[382]. Тем же путем следовал через тысячу двести лет после Константина и Первый Русский Царь, рожденный, крещенный и воспитанный в лоне Православия.

По справедливому наблюдению одного из исследователей, Первый Царь никогда не претендовал «на исполнение обязанностей церковного Первоиерарха. А ведь в XVI веке в Европе уже были такие прецеденты. Например, английский король Генрих VIII, разорвав отношения с Ватиканом, объявил главой церкви в Англии самого себя, и до сих пор английские монархи возглавляют Англиканскую церковь. Однако Иоанн Грозный понимал суть царской власти иначе, можно сказать, более мистически – как разновидность монашеского подвига»[383]…

Стоглавый собор не должен был «устанавливать вероопределение»; задача его – обновить и укрепить Русскую Церковь. Угрозы еретиков и раскольников в середине XVI века не были особо значимыми. Ереси Матвея Башкина и Феодосия Косого[384], вариант ереси «жидовствующих», дали о себе знать чуть позднее и не имели сколько-нибудь значительного круга последователей. Потому никаких вопросов о вероотступничестве на Соборе не поднималось. Главным было другое: как очистить Церковь, священничество и среду мирян от наносного и неправедного; утвердить правильное, истинное, праведное в православных обрядах и повседневной практике. Немало бед накопилось в Церкви Русской. Иоанн Васильевич это знал и с помощью «отца митрополита» хотел их устранить. Такова главная побудительная причина собора.

В своей речи перед участниками Стоглавого собора Иоанн Васильевич определенно обрисовал, чего ждет власть государственная от власти духовой. «Посоветуйте и рассудите, и умножьте, и утвердите по правилам святых апостолов и святых отцов, чтобы всякие обычаи строились по Божески в нашем царствии и при вашем святительском пастырстве». В настоящее же время «в державе нашей» обычаи «поисшатались», а многие законы «порушены», дело оберегания Божиих заповедей «ослаблено», а в душах людских умножаются «заблуждения». Царь ждал советов, рекомендаций, надеясь на общее, «вкупе», согласие всех участников. Царь повелевал «всякому разногласию отныне далече быть», а «всякому согласию и единомыслию» «быть в нас».

Все «слова» Царя, произнесенные и устно и письменно, свидетельствовали об одном: двадцатилетний Иоанн искренне с великим душевным воодушевлением хотел почерпнуть знания из кладезя церковной соборной мудрости. Он надеялся начать строить новую жизнь в Государстве-Церкви, оставляя невозвратно позади все плохое, мелкое, суетное, все то, что обременяло, усложняло и затрудняло движение вперед по пути, завещанному людям Спасителем. Это не был просто отвлеченный «идеализм», а именно – максимализм в достижении нравственной гармонии. Всеохватное христианское чувство Иоанна здесь проявилось со всей полнотой, во всей первозданной чистоте.

Царь начал с того, что призвал «святейших отцов» «утвердить» в нем любовь, как «присного вам сына». Он назвал себя «сослужником» Церкви так же, как когда-то называл себя и Император Константин. Иоанн Васильевич изложил письменно перед участниками собора духовный смысл существования Русского Царства, его провиденциальную миссию: служить истинной, «пречистой», вере. Двадцатилетний повелитель Руси уже хорошо знал исторические корни и своей власти и своего Царства. Он вспомнил имя «равного апостолам» «первого христианского Царя Константина» и «христолюбивую мать его Елену», а затем перешел к делам нашей «земли Великой России».

Упомянул великих подвижников и правителей, составивших славу и радость всех поколений «людей хрестьянских». Тут чередование шло вне связи с хронологической последовательностью. Сначала упоминались имена митрополитов Петра, Алексея и Ионы, епископа Ростовского Леонтия, затем следовали – «равный апостолам» Великий князь Владимир, посветивший землю святым крещением, бабка его «святая и блаженная» Великая княгиня Ольга и сыновья Владимира, святые страстотерпцы Борис и Глеб.

Далее Иоанн перечислял угодников, преподобных и «Богоносных отцов наших»: Антония и Феодосия Печерских, Сергия Радонежского («Великого»), Варлаама Новгородского, Кирилла Белозерского, Никиту Переяславского, Пафнутия Боровского и Дмитрия Прилуцкого. В словах Царя сквозила радость от сознания того, что Русская земля так богата чудотворцами и угодниками Божиими, что так много и обычных людей разного звания потрудились на славу ее «добрыми делами». Только это и есть настоящая опора, крепость «земли» и «Царства».

Уповая на молитвы святых угодников, надеясь на «совет любви», Царь желал «подтверждения древнего предания хрестьянской истинной нашей веры», идущей от Самого Создателя. И «Бога ради» надо потрудиться, для исправления «истинной и непорочной» нашей веры, для утверждения «церковного благочиния» и «царского благозакония», «всякого земского строения» и «нашим единородным и бессмертным душам на просвящение и оживление».

Задача была огромной сложности: сделать высокое желаемое – действительным. Притом, чтобы это было утверждено «во веки веков», «из рода в род», дабы избежать волчьей вражды «душегубительной». Иоанн Васильевич призвал всех: преосвященнейшего Митрополита всея Руси Макария, архиепископов, епископов, архимандритов, игуменов, «весь священный собор», иноков, как и бояр, князей, воинов и «все православное хрестьянство» помогать Царю, посоветовать. Первый Царь взывал ко всем составным частям русского социума той поры, он надеялся на помощь всей Земли Русской. Это наглядное мировоззренческое проявление той самой «русской соборности», о которой так много всегда говорили и по адресу которой так много произнесли пустого, злобного, ернического.

В подлинной нравственно-психологической атмосфере и событийной диспозиции века XVI мировоззрение Первого Русского Царя было цельным и Христоцентричным. Какое могло быть высшее земное предназначение человека-христианина в мире? Только служить Всевышнему; делами, словами, помыслами, поклонением; искупать природную тварную несовершенность и тем заслужить милость Его. Ведь впереди всякого ждет Суд Всевышнего, на Котором каждый будет держать ответ и за себя, и за подопечных, если таковые имелись.

То же касалось и сообщества людей, всего «народа хрестьянского», водителем которого являлся Помазанник Божий. Иоанн прекрасно понимал всю необозримую меру ответственности, выпавшей на его долю. Она пугала его, но она и заставляла искать новые ответы на извечные вопросы государствоустроения. Как, сохраняя нераздельную веру в Бога, править благочестиво, богоугодно; как совместить евангельскую кротость и любовь, явленные и завещанные Спасителем, с мечом власти, с нуждами Христианского Царства, которому, и извне, и изнутри, являются чуть ли не каждодневно угрозы, посылаются испытания. И вся «земля» должна помогать ему, должна давать ответы на его вопросы, которые одному решить часто было и невозможно.

Иоанн с юности знал, уже первые публичные его заявления о том ясно свидетельствовали, что главное в жизни – благочестие. Его нравственная философия была проста и сводилась к трем великим христианским добродетелям. «Подобает убо Царю три сия вещи имети, и яко Богу не гневаться, яко смертному не возноситься и долготерпеливу быть к согрешающим»[385].

Если подаришь Господу свою душу, будешь делом и словом принадлежать Ему, то Он никогда не оставит. Бог никогда не оставляет Себе верных. Это со всей очевидностью удостоверялось Писанием и Ветхим и Новым Заветом. Надо уповать, верить, молиться и грехи свои превозмогать; во всем полагаться на Бога. Все во власти Божией!

Потому Иоанн обращался к Богу и к участникам собора, прося простить ему «содеянные нами злые прегрешения и законопреступления», вызванные «грехом юности моей и неведения моего». Ведь все ранние годы, когда он еще был несмышленым, бояре вершили неправду на земле от его имени, а значит – он ответственен. Теперь же надо новую жизнь начинать, надо о будущем помышлять, руководствоваться любовью и смирением. «Возненавидим же дела злые, возлюбим добрые и богоугодные дела», – как заклинание произнес Царь[386].

Нестроения и отступления от веры Христовой надо было удалять и исправлять соборным «разумением». Собравшимся был представлен Судебник, который «святые отцы» рассмотрели и утвердили. Обращаясь к собору, Царь произнес вступительное слово, в котором ясно выразился по поводу того, как он воспринимает собственную роль и роль Церкви в делах управления государством.

«По благословению вашему я исправил Судебник и написал уставные грамоты – вот он перед вами вместе с грамотами (царскими указами. – А.Б.). Прочтите и рассудите и, если дело – это достойно, подпишите Судебник и грамоты. Рассудите и утвердите по правилам Святых Апостолов и Святых Отцов и по прежним законам прародителей наших, чтобы всякие обычаи строились по Богу в нашем царстве при вашем святительстве, а при нашей державе». Желание вернуться к прародительским установлениям лишний раз подчеркивало, насколько сознание Царя было космологичным. Прошлое для него – не ушедшее безвозвратно давнее время, а близость к корням, к истокам, к Истине.

Потом Царь задавал письменные вопросы, собравшиеся их обсуждали, а затем давали свои ответы, которые Царь изучал и принимал. Всего таких вопросов было 69, и все они касались не только собственно дел церковноустроительных, но и прочих. В итоге получилось «царское и святительское уложение», охватывавшее все стороны церковной жизни, а учитывая полную воцерковленность повседневности на Руси той поры, то и всех основополагающих сторон государства.

Вопросы-ответы касались церковного учения, училищ, обрядов, управления, церковного суда, морального поведения духовенства, устройства монастырей, поведения мирян, их суеверий, нравов, обычаев, семейных и общественных. Затрагивались и темы отношения власти церковной к власти общественной и к самому Самодержцу.

В царских вопросах очень часто и резко обнажались пороки и отступления. Об этом в «Стоглаве» говорится: «Некогда дошло до слуха боговенчанного Царя, что во многих святых церквах многие церковные чины несполна совершаются по правилам и не по уставу. И он, боголюбивый Царь, не оставил этого без внимания, а разжегшись Духом Святым, вскоре повелел написать о тех многообразных церковных чинах, которые совершаются не по уставу, и передал на соборе отцу своему Макарию Митрополиту, и повелел ему о всех тех чинах рассудить и учинить указ»[387].

Обнажая язвы и непотребства, Царь требовал их искоренения; о делах же благих и светлых почти не упоминал и совета тут не спрашивал. Что же о том говорить и тому радоваться, если это «норма»! Поэтому цитаты из Стоглава чаще всего использовались историками и прочими «специалистами по прошлому» для того, чтобы, опираясь на них, обобщая эти отрицательные явления, делать широковещательные масштабные выводы о «темноте», «невежестве» и «отсталости» России вообще. Если же не руководствоваться, не столько даже русофобским ангажементом, а скорее антихристианским мировосприятием, а воспринимать события в подлинном духовно-нравственном климате эпохи, то подобные однобокие заключения совершенно неуместны.

Царь и Церковь ясно осознавали недостатки, их обсуждали, говоря о том открыто, стремились их преодолеть. Это как раз показатель высокого уровня понимания Правды Небесной и неустроенности жизни земной. Для подлинно христианского мира – это естественное, постоянное и неизбежное состояние души и сознания. Там, где Бог, там, где Абсолютное Совершенство, каждый и все вместе ежесекундно осознают свои несовершенства. Ведь все материалы Вселенских соборов – бесспорное тому подтверждение. Там почти нет речи о «достижениях»; Отцы Церкви тоже говорили и пеклись в первую очередь о том, что наносит вред, что разъединяет, что умаляет сакральные принципы Веры Христовой.

«Бурные аплодисменты», восторги по адресу окружающей действительности, радостные возгласы и истерические вопли по поводу текущих «великих дел и свершений» и экстатические славословия по адресу очередного временщика – все это из мира антибожеского, а проще говоря – сатанинского. Под звериный шум подобных «бурных аплодисментов, переходящих в овацию», наша страна прожила большую часть XX века…

В истории Стоглавого собора потрясает степень воцерковленности сознания и мировоззрения Первого Царя, его, не только преданность делу Церкви, которое являлось и царским делом, но и те глубокие и разносторонние знания церковной повседневности, канона и догматов, явленные им в его вопросах. Эти глубина и масштаб озадачивали всех недоброжелателей и ненавистников Первого Царя. Еще Н.М. Карамзин выразил уверенность, что эти вопросы – не плод творчества двадцатилетнего Иоанна, а усилия таких людей, как Сильвестр и Митрополит Макарий.

Возможно, эти пастыри играли какую-то роль, но никаких доказательств подобного не существует. В любом случае даже если его кто-то и «наставлял», то роль-то свою Иоанн играл совершенно самостоятельно; никаких «суфлеров» за его спиной не стояло. Это были его собственные знания и недоумения, которые он потом многократно озвучивал, когда ни Сильвестра, ни Макария уже рядом вообще не было. Все это лишний раз подчеркивает, что Иоанн Грозный являлся выдающейся личностью уже с молодых лет.

Внешне выглядит убедительным и заключение, что Митрополит Макарий, «передавая честь» созыва и открытия собора Царю, хотел добиться единого соборного решения. «Если бы Макарий, – написал историк Церкви, – созывая собор для обновления Церкви, действовал от своего лица, то он мог бы возбудить против себя в высшем духовенстве очень большой ропот», потому что архиерейство якобы стояло «за сохранение злоупотреблений»[388]. Вполне обусловлен вопрос: на чем построено столь уверенное предположение? Исключительно только на логических заключениях, на мировоззрении человека не XVI века, а века XIX, антиправославного, насквозь уже пропитанного позитивизмом и материализмом. Правда, даже «нелюбители» Грозного вынуждены «отдать должное Царю», так как он отнесся к мысли Макария о необходимости обновления Церкви «с величайшим сочувствием и что он явился в сем случае ревностнейшим помощником Митрополита»[389].

Как выше было замечено, «Стоглав» охватывал буквально все стороны церковной жизни и явился фактически новым соборным уложением, потому разговор о нем сколько-нибудь подробный практически невозможен. Можно лишь сказать, что помимо проблем, касавшихся богослужений, всего церковного чиноследования, службы и жизни духовенства, строгие этические нормы предусматривались и для мирян. Проклинались лжесвидетели на кресте, осуждались: содомский грех, бритье бород и усов, мытье в банях мужчин вместе с женщинами, потребление вина «прежде обеда», азартные игры, поедание «удавленины», волшебство, колдовство, скитавшиеся по миру попрошайки и бездельники.

Из числа вопросов, которые имели первостепенное значение тогда и которые не потеряли своей значимости и потом, отметим три: о крестах, об иконописи и о крестном знамении или о «перстосложении».

После пожара 1547 года соборный храм Успения Пресвятой Богородицы в Кремле пострадал, но не сгорел. Однако старый купольный крест упал и расплавился. Повелением Царя купола Успенского собора были покрыты позолотой, а наверху водрузили восьмиконечный («осмиконечный») крест. Это было ново и необычно. Ранее на Руси употреблялись разные виды крестов: четырехконечные, шестиконечные и восьмиконечные, а на куполе главного собора Москвы – «первого престола Руси», красовался крест четырехконечный. Иоанн, любивший во всем ясную простоту, обратился к Стоглавому собору с вопросом рассудить. И собор вынес свое решение, постановив, кресты на церквах, водруженные в старые времена, оставить на своих местах. Крест же, поставленный Царем на соборной церкви «во славу Божию», принять за образец и такие кресты «на церквах и впредь да поставляются».

Касательно икон и иконописания у Царя тоже возникли вопросы, которые требовали соборного определения. Вряд ли «вопли» дьяка Висковатого, о чем речь шла раньше, сыграли тут какую-то роль. Иоанн Васильевич, ежедневно бывая в храмах – он и за трапезу не садился, не отстояв службы, и сам видел, что в написании одних и тех же ликов и библейского действа на разных иконах нет единообразия. Потому и выразил желание, чтобы иконы писались «по Божественным правилам, по образу, и по подобию, и по существу», согласно древним образцам, а сами бы иконописцы отличались благочестивой жизнью и учили учеников писать иконы «по существу»[390].

После раздумий и обсуждения собор сформулировал несколько определений. Иконописцам указывалось писать иконы Господа Бога, Богоматери и всех святых по образу, и по подобию, и по существу с древних образов. Самим же иконописцам надлежало быть смиренными, кроткими, незлобивыми, трезвыми, целомудренными и «с превеликим тщанием» писать святые иконы. Царю рекомендовалось таких творцов жаловать, святителям беречь, а вельможам и простым людям во всем почитать.

На соборе Иоанн Васильевич поставил одну проблему, которая впоследствии оказалась не просто значимой, а невероятно важной. Через сто лет после Иоанна Васильевича, во второй половине XVII века, она стала одной из причин такого печального явления, как «Раскол», когда церковная среда раскололась «на старообрядцев» и «новообрядцев». Имеется в виду двуперстное и троеперстное крестные знамения. Споры по этому поводу, как заключил один из специалистов, «вызвали необходимость обращения к источникам, и в результате история крестного знамения оказалась исследованной в России лучше, чем где бы то ни было»[391]. Истоки этого спора, трагического противостояния скрыты в глубине веков, Стоглавый собор, точнее говоря одна – 31 глава, имеет к нему непосредственное отношение.

Обращаясь к участникам собора, Царь Иоанн заявлял: «Христиане крестятся не по существу и крестное знамение не по существу кладут на себя, а отцы духовные о том нерадят и не поучают»[392]. В ответ на это недоумение Иоанна Васильевича «отцы духовные» вынесли определение.

«Протоиреи, священники и диаконы воображали бы на себе крестное знамение крестообразно и по чину, а протоиереи и священники и благословляли бы православных крестообразно же; так и учили бы своих духовных детей и всех православных христиан, чтобы они ограждали себя крестным знамением по чину и знаменовались крестообразно, чтобы устанавливали правую руку для крестного знамения, совокупив большой палец да два нижних перста воедино, а верхний перст со средним совокупив, простерши и мало согнув. Так святителям и иереям благословлять и возлагать на себе рукою крестное знамение двумя перстами: сначала возлагать на чело, потом на перси, т. е. сердце, затем на правое плечо, наконец, на левое».

Участники собора ссылались при этом на учение Блаженного Феодорита Киррского (393–457), по заключению Четвертого Вселенского Халкидонского собора (451 год) – истинного «выразителя апостольского учения». Феодорит считал, что два перста, сложенные для благословения – символ двух естеств в Иисусе Христе[393]. Другим авторитетом для участников Стоглавого собора явился святой Мелетий епископ Антиохийский (†381), который, председательствуя на Втором Вселенском соборе в Константинополе в 381 году, именно двумя перстами благословлял собравшихся.

Когда Русь принимала Православную веру из Царьграда, то православные там крестились двумя перстами, что новокрещенные русичи без колебаний и унаследовали. Точно не известно, когда на родине Православия – в Империи Константина перешли во славу Пресвятой Троицы на троеперстие. Во всяком случае, то случилось не позже XIII века. «На Руси же сохранялась древняя традиция; как это часто бывает, периферия оказалась более консервативной, чем центр»[394].

Новая форма перстосложения в XIV–XV веках стала проникать и в Россию. К середине XVI века сложилась парадоксальная ситуация: крестились, где кто как хотел, что было совершенно недопустимо. По этому поводу в определении собора 1551 года говорилось, что неразумные «махают рукою по лицу своему», творят крестное знамение как заблагорассудится. Царь Иоанн Васильевич хотел добиться обрядового единообразия, желал восстановить и утвердить древнюю норму, «как то было в старину».

В итоге, безусловно, возобладало двоеперстие, ставшее канонической нормой, а отступники предавались анафеме. «Если кто двумя перстами не благословляет, как и Христос, или не воображает крестного знамения, да будет проклят», – таково было единодушное заключение участников собора.

Пройдет еще сто лет, при Патриархе Никоне Православная Церковь примет троеперстие, остающееся канонической нормой и поныне. В православном наставлении по этому поводу говорится: «Для крестного знамения мы складываем пальцы правой руки так: три первых пальца (большой, указательный и средний) слагаем вместе концами ровно, а два последних (безыменный и мизинец) пригибаем к ладони. Сложенные три первых пальца вместе выражают нашу веру в Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого, как Единосущную и нераздельную Троицу, а два пальца, пригнутые к ладони, означают, что Сын Божий, по сошествии Своем на землю, будучи Богом, стал человеком, то есть означают Его две природы – Божескую и человеческую»[395].

При Патриархе Никоне возникнет Раскол, а раскольники будут держаться старой обрядовой нормы, ссылаясь на Стоглав. И доныне ссылаются. В этой связи вряд ли уместно обвинять собор 1551 года, Митрополита Макария и Царя Иоанна Васильевича в порождении трагической церковной смуты. А ведь обвиняют, ставят в укор, что участники собора «не стояли выше недостатков своего времени»[396].

Первый Царь был искренним в своем желании унифицировать всю жизнь в государстве, сделать ее в соответствии с «законом», который должен был обсуждаться и приниматься «соборно». Формулы Стоглава, в том числе и пресловутую 31 главу, определял не Царь, он лишь ставил вопросы и одобрял решения. Это было волеизъявлением Поместного собора, являлось определением всей Церкви…

Патриарх Никон в облачении

Альбом Мейерберга, ок. 1661–1662 гг.

При Грозном и Макарии в Москве появляется особый церковный обряд – шествие на осляти в Неделю Ваий (Вербное Воскресенье). Это было действие, уподобляющее Москву не только «Риму Вечному», но и Иерусалиму. Митрополит (позже Патриарх), восседая на коне, которого под уздцы вел Царь, символизировал Спасителя, входящего в Иерусалим. Все это происходило на Красной площади, где для этого было выстроено специальное возвышение – Лобное место (позже церемония была перенесена в Кремль).

Шествие на осляти совершалось в свое время в Иерусалиме и в Константинополе, но там в нем не участвовал носитель верховной земной власти. Этот своеобразный церковный чин просуществовал до 1696 года и был отменен Петром I. Как написал затем епископ Пензенский Иннокентий (Смирнов, 1784–1819): «Стали смотреть в нем более на внешность, нежели на дух, выражаемый внешностью; и видеть более унижение Царя пред иерархом, нежели разительное напоминание о благодатном Христовом Царствии и иудейской превратности»[397].

Иоанн Грозный «унижения» ни для себя, ни для власти в этом великом символическом акте не усматривал. Петр же Первый усмотрел, потому что являлся уже носителем внецерковной формы национально-государственного мировоззрения.