Первый Царь всю свою жизнь питал особое расположение к первой супруге – Анастасии. Он прожил с ней в браке более тринадцати лет, она родила ему шестерых детей, и память о ней осталась с ним до конца его дней.

Их венчал 3 февраля 1547 года Митрополит Макарий, а после произнес обширное назидательное «слово», в котором призывал благословение Божие для царской четы. «Ныне вы сочетались от Бога законным браком, как и прочие святые цари и святые царицы, и прочтены и венчаны царским венцом великого Царства Российского. Постарайтесь же и вы, благочестивый Царь и Царица, воздать за то славу всесильному Богу, в Троице поклоняемому, сколько у вас есть силы; заповеди Его творите, по воле Божией живите и любите суд, и правду, и милость ко всем».

У Макария было отдельное наставление и для Царя, и для Царицы. «Особенно тебе говорю, о благочестивый Царь, люби супругу свою Царицу Анастасию, Богом тебе данную, и живи с ней благочестно, и жалуй ее, и почитай ее. А тебе, благочестивая госпожа и христолюбивая Царица, говорю: слушай и почитай от Бога данного тебе Царя и мужа, Великого князя Иоанна Васильевича, Самодержца всей России, и бойся его, и покоряйся ему во всем, и имей его честным и похвальным и главою во всем, ибо как крест – глава церкви, так и Царь – глава Царице и прочим всем»[269].

Иоанн высоко чтил Митрополита Макария и когда в июне 1552 года отправлялся воевать с крымцами, поручил Анастасию особому попечению святителя. В передаче летописи обращение гласит: «Ты, отец мой, позаботься, сколько Бог тебе даст, во всем соблюсти Царство, а брата нашего и бояр, здесь остающихся, во всем наставляй; равно побереги духовно и жену мою, Царицу Анастасию, теперь непраздную»[270].

Анастасия являлась кротким, незлобивым созданием и в народе слыла «предоброй». В летописи говорится, что она «приводила Иоанна на всякие добродетели». Она умерла 7 августа 1560 года, не дожив до тридцати лет. Ее похороны сопровождались «народным плачем» и стали горестным событием для многих людей. Вся столица была на погребении, о чем поведала Никоновская летопись. «Не токмо множество народу, но и все нищи и убозии со всего града приидиша на погребение, не для милостыни, но с плачем и рыданием велием провожаше; и от множества народу на улицах едва могли тело ее отнести в монастырь (Вознесенский. – А.Б.). Царя и Великого князя от великого стенания и от жалости сердца едва под руце ведяху»[271].

На церковном соборе 1572 года о разрешении ему третьего брака, Грозный говорил, что «первую мою жену Анастасию отравили». Через пять лет, в 1577 году, во втором послании князю А.М. Курбскому Царь называл и организаторов этого злодейства. «А с женою моей зачем вы меня разлучили? Не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв»[272]. Он уже прямо бросает обвинение князю Курбскому и группе его друзей-сподвижников, обозначаемых в литературе как «Избранная рада».

Наемник Генрих Штаден, попавший в Россию в 1564 году, служивший потом в Опричнине и бежавший из страны в 1576 году, в своих «записках», изложил историю смерти Царицы Анастасии. Это описание построено исключительно на слухах. «Когда отравили Великую княгиню, Великий князь (Царь Иоанн. – А.Б.) послал в Лифляндию, в Дерпт, за некоей вдовой Катериной Шиллинг. Ее везли в Москву в золоченой карете; Великий князь надеялся, что она поможет Великой княгине. Он щедро одарил платьем эту женщину и сказал ей: «Если ты поможешь моей Царице, мы пожалуем на всю твою жизнь половину доходов с Юрьевского уезда в Лифляндии». И Великая княгиня спросила: «Ты можешь помочь мне. Помоги же!» Великая княгиня умерла, и женщина эта была обратно отвезена в Лифляндию»[273]. История совершенно мифическая, а указанная «вдова Шиллинг» нигде и никогда больше не упоминается.

Смерти Анастасии предшествовала длительная болезнь неизвестного происхождения. Она занемогла в октябре 1559 года, а умерла 7 августа 1560 года. Уместно особо подчеркнуть, что через четыреста с лишним лет мнение Царя о насильственной смерти Анастасии было документально подтверждено. Проведенная в конце 90-х годов XX века медико-биологическая экспертиза останков засвидетельствовала это с непререкаемой очевидностью. Вывод ученых-химиков был однозначным: жену Царя отравили[274].

«Царицу Анастасию травили не только мышьяком, но и ртутью. Причем ртуть в ее саркофаге обнаружена просто в невероятном количестве: 0,13 мг в костях (более чем в три раза превышение нормы), 0,3 мг в тлене (превышение нормы более чем в семь раз), 0,5 мг в погребальной одежде (превышение в 12 раз) и 4,8 мг в волосах (превышение нормы в 120 раз!)»[275].

Царь с самого начала подозревал, что Анастасию отравили. Никаких формальных поводов к тому не было, но он чуял этого своим сердцем. Знал и кто главным был в этом деле: двоюродный брат Царя князь Владимир Андреевич Старицкий (1534–1569) и его мать, неистовая и честолюбивая княгиня Ефросинья Андреевна, урожденная княжна Хованская (†1569), с которой дядя Царя Андрей Иванович князь Старицкий (1490–1537) обвенчался в 1533 году. Она происходила из литовского рода «Гедиминовичей», и ее предком являлся Великий князь Литовский Гедимин, правивший в Литве в 1318–1341 годах[276].

Отец Владимира Старицкого, князь Андрей (1490–1537), являлся шестым сыном деда Грозного – Великого князя Московского Иоанна III. Потому по важности родового приоритета он мог претендовать (и претендовал) на право тронопреемства. После смерти Василия III в малолетство Иоанна Васильевича Андрей Старицкий вместе с Ефросиньей подняли в 1537 году мятеж против правительства Елены Глинской, но проиграли. Андрей Старицкий был заключен в тюрьму, где вскоре и умер, а родичи были прощены Иоанном Грозным в 1540 году. В марте 1553 года, во время «огненной болезни» Первого Царя, Старицким представился новый случай осуществить неудавшийся замысел 1537 года. Но опять не получилось…

Вокруг Владимира Старицкого давно роились разные лживые сребролюбцы, тайные изменники и враги, которые Иоанну Васильевичу были хорошо известны. Это те, которые злоумышляли против Самодержца и много лет ненавидели жену Анастасию, пуская про нее разные ложные слухи: князья Шуйские, Пронские, Лобановы-Ростовские, Мстиславские, как и некоторые другие.

На подхвате у этих родовитых был кружок «сподвижников», или, по словам князя Курбского, «Избранная рада», оказывавшая заметное влияние на Иоанна в первые годы после воцарения. Никаких «делопроизводственных» документов этой самой «рады» не сохранилось, а само название не встречается в источниках той поры. Название придумал, на польский манер, князь А.М. Курбский[277]. То была группа временщиков, пытавшаяся не только разделить верховную властную прерогативу с Царем, но и ее себе присвоить. Именно их имел в виду Иоанн, говоря о злодеях, умертвивших Царицу Анастасию.

Они на власть Царя посягали, на власть, данную от Бога! Это особо было непереносимо для Иоанна, который в послании Курбскому в 1564 году ясно об этом высказался. «Неужели это свет – когда поп и лукавые рабы правят, царь же – только по имени и по чести царь, а властью нисколько не лучше раба?.. Но в этом-то причина и суть всего вашего злобесного замысла, ибо вы с попом решили, что я должен быть государем только на словах, а вы с попом – на деле»[278].

Полный и точный состав этой «рады», этой компании «лукавых рабов», неясен, но имена самых влиятельных фигур известны: А.Ф. Адашев, бывший ранее при Царе «ложничим» и «мовником», т. е. стелил постель и мыл повелителя в бане; пресловутый воевода-князь А.М. Курбский, настоятель Благовещенского собора в Кремле поп[279] Сильвестр, князь Д.И. Курлятев, Х.Ю. Тютин, князь И.М. Шуйский, князь А.Б. Горбатый-Шуйский, князь С. Лобанов-Ростовский.

Как написал историк С.Ф. Платонов, «это не была ни ближняя дума, ни дума вообще, а особая компания бояр, объединившихся к одной цели – овладеть московской политикой и направить ее по-своему»[280]. Иными словами, группа лиц, часть которых принадлежала к боярству, а часть выдвинулась в первые годы правления Иоанна Васильевича, плотной стеной окружила Самодержца, стараясь узурпировать его полномочия и стремилась даже не допускать к нему никого без своей санкции.

Главная стратегическая цель этой пресловутой «компании реформаторов» состояла в том, чтобы не просто подчинить контролю Монарха, но не допустить консолидации государственной власти. Возвращение к «боярской вольнице», расцветшей буйным цветом после смерти Василия III в 1533 году, была так близка, так желанна. Вельможи желали недавнее прошлое сделать настоящим и будущим. Они хотели «вкушать плоды земной радости», нисколько не заботясь о судьбе государства. Главное: именитым и родовитым должно быть хорошо и вольготно! А Русь? Пусть гниет и падает.

Деятели «рады» с самого начала «терпеть не могли» Царицу Анастасию. Привязанность Царя к молодой супруге мешала «радникам» овладеть Самодержцем, это был один из мотивов ненависти. Другой: родовое чванство, проявившееся в этой истории особенно наглядно. Жена повелителя хоть и происходила из боярского рода, но не из круга самых именитых. Захарьины-Романовы не вели свое родословие «издревле», а потому по происхождению и не имели права на особое положение. Однако, благодаря браку Анастасии с Иоанном Васильевичем, они вознеслись «не по чину». Заглазно Царицу называли «Евдоксией»[281].

Боярин князь Семен Лобанов-Ростовский, считавший себя потомком Рюрика в двадцатом колене, в беседе с литовцами негодовал, что Иоанн взял себе в жены «рабу»! На «рабынях» же нельзя было жениться, иначе «род упадет». В июле 1554 года этот «Рюрикович», не один, а «со товарищи», попытался «убежать» в Литву. Но именитому не повезло: был схвачен по дороге. На следствии князь ссылался на «малоумство», однако выяснилось, что Лобанов-Ростовский выдавал литовцам государственные и военные секреты уже не раз. Потому Боярская дума приговорила князя к смерти, но Царь помиловал: Лобанова сослали на Белоозеро. Как только вскрылась история с Лобановым, «радники» все от него отреклись…

Историк А.В. Карташев очень удачно подметил основной побудительный мотив «борьбы за демократию», как иногда называют политические потуги боярско-служилой клики, под именем «Избранной рады». «В соседней русской и православной Литве, соединенной с короной Польской, жили родственные роды князей и панов русских, пользуясь широкими олигархическими привилегиями сословных сеймов и выборных королей. Связи с ними московских бояр не могли не порождать иногда соблазнительных помыслов»[282]. Есть основания выразиться еще более определенно: не «иногда», а часто рождал у бояр эти самые «помыслы».

Нетрудно понять, почему об этом синклите – «Избранной раде» так много положительных, если не сказать, восторженных, слов было произнесено многими историками, любителями «прогресса» и «западного пути». Ведь если бы влияние временщиков на Царя не прекратилось, а их «реформаторские замыслы» реализовывались бы и дальше, то верховная власть неизбежно ослабла, а государство просто обездвижелось задолго до Смутного времени. А ведь гибель «монстра», то бишь – Русского Государства, всегда была так желанна и Западу, и разномастным отечественным западолюбителям.

Потому на все лады и воспевают пресловутую «Избранную раду», приписывая ей все достижения первого десятилетия после коронации Иоанна Васильевича. Потому порой для «украшения списка» в ее ряды заносят имя даже такого замечательного пастыря и подвижника, как Митрополит Макарий, который советником и духовным наставником Царя являлся, а к «раде» не имел никакого отношения.

Радники стремились «спеленать» Царя, что называется, по рукам и ногам, сделать его правителем-марионеткой в руках аристократии, как то было в Польше и Литве, ставших в 1569 году единым государством – Речью Посполитой[283]. «Радники» много вреда принесли, но не добились главного: ограничить самодержавную власть боярским своеволием. «Главным препятствием на их пути к успеху был Царь Иоанн – человек неукротимого нрава, большого ума и таланта, человек, уверовавший в свое особое предназначение заступника Отечества, хранителя истинного Православия и «самодержавства», дарованного ему Богом»[284].

«Рада» чинила препятствия воле Царя на каждом шагу. Иоанн с содроганием вспоминал, что временщики, «даже малейших и незначительных, вплоть до пищи и сна, нам ни в чем не давали воли: все было по их желанию, на нас же смотрели как на младенцев»[285].

Мало того. Они вообще были всегда против любых намерений Иоанна Васильевича покидать Москву, будь то по ратным делам или в случаях паломничества по святым обителям. Они боялись, что Царь, лишившийся «надзора» этой самой «рады», откажется от ее «услуг» и найдет себе других советчиков.

Кабала «рады» оставалась для Иоанна тяжелым воспоминанием и через многие годы. В 1577 году он писал князю-изменнику Курбскому: «Растленны вы, которые не только не захотели повиноваться мне и слушаться меня, но сами мною владели, захватили мою власть и правили, как хотели, а меня отстранили от власти; на словах я был Государь, а на деле ничем не владел; сколько напастей я от вас перенес, сколько оскорблений, сколько обид и упреков!»[286]

Это «закулисное правительство» страстно ненавидело Царицу Анастасию и ее родню, не входившую в боярскую клику, помышлявшую о воцарении Владимира Старицкого. Они ненавидели ее не только за то, что имела влияние на Самодержца, но и за то, что была столь же благочестива, как и супруг. Вместе молились, постились, вместе отправлялись на богомолье, в том числе и пешком в Троице-Сергиев монастырь. Для поводырей «рады» все это было невыносимо. Сами они давно никуда пешком не ходили, а тем более в монастырь, расположенный за десятки верст от Москвы. Первый раз Царь и Царица совершили такое паломничество сразу после венчания, в феврале 1547 года.

Потому клеветали на Анастасию, обвиняли ее в «ворожбе», в «колдовстве», к чему не имелось ни малейшего основания; рождали зловещие слухи и «предсказания», одно страшнее другого. Когда в мае 1553 года, после преодоления тяжелой болезни, Царь решил с женой и сыном-малюткой Дмитрием совершить многодневное благодарственное паломничество в Кириллов монастырь на Белоозере, то клика просто взъярилась. Не должен Государь так надолго покидать Москву! Чтобы отвратить его от поездки, пустили слух о роковых «знамениях», сулящих несчастье. И оно случилось. Вот как его описывает биограф Грозного.

«Передвижения» наследника сопряжены были со сложной церемонией. Няньку, несшую ребенка, непременно должны были поддерживать под руки двое знатнейших бояр. Во время путешествия из Кириллова царский струг пристал к берегу, и торжественная процессия вступила на сходни. Сходни перевернулись, и все оказались в реке Шексне. Ребенка, выпавшего из рук няньки, тотчас достали из воды, но он был мертв»[287].

Трагический эпизод невольно вызывает вопросы и предположения, до сего дня не объясненные. Ничего не известно ни про судьбу «царской няньки», ни о месте самого происшествия, ни о том, почему «двое бояр», имена которых известны, они названы в Московском летописце, нарушили церемониал и не поддерживали малютку. Никакого «государева расследования» не проводилось, виновных не искали. Царь и Царица оплакали и похоронили сына-первенца.

Зная впечатлительность и податливость Иоанна Васильевича к восприятию предзнаменований, скрытых смыслов, трудно сомневаться в том, что он «забыл» о том, как долго и настойчиво отговаривали «близкие советники» от поездки в Кириллов, предрекая ему «горе». И имена бояр, кто злословил, как и тех, кто ухмылялся и с трудом сдерживал радость от царского несчастья, тоже наверняка помнил. Не исключено, что кто-то из них потом и поплатился, возможно, и жизнью, когда Грозный Царь начал подвергать опале вельмож, далеко не всегда объясняя причину подобных карательных решений.

«Радники» с недоверием и опаской относились ко всем случаям, когда Царь беседовал с духовными мудрецами. Они боялись того, что Иоанн услышит наставления и поучения, не согласованные с мнением «ближних любезников». Что ему там наедине «нашепчут» монахи и старцы, к слову которых так чуток Иоанн?

Князь Курбский и через много лет с негодованием писал в «разоблачительном» третьем письме Царю Иоанну в 1579 году, что во время посещения Николо-Песношского монастыря под Дмитровом, по пути в Кириллов в 1553 году, Царь «все утратил», так как внимал молитвам и советам «Вассиана Топоркова, из среды лукавейших иосифлян, который тебе советовал и нашептывал, чтобы ты не держал при себе советников мудрых, и по наставлению других, подобных ему советчиков, из среды монахов и мирян»[288].

Оставим в стороне домыслы о том, что «нашептывал» Царю в монастырском уединении седовласый старец. Заметим только, что Вассиан (Топорков) – племянник преподобного Иосифа Волоцкого, с 1525 года являлся епископом Коломенским, был близок Митрополиту Даниилу и Великому князю Василию III, который с ним много общался перед кончиной. В 1542 году, после торжества клана Шуйских, покинул коломенскую кафедру и удалился в монастырь, где и пребывал до конца своих дней[289]. Он пользовался огромным авторитетом в православной среде. Если даже и допустить, что Вассиан что-то и «нашептывал», неугодное временщикам, то вряд ли он открыл глаза Царю.

По крайней мере, с весны того злосчастного 1553 года, Царь уже не питал полного доверия к тем, кого несколько лет «привечал», «любил» и «возвышал», считая их верными своими слугами. Чего стоила только карьера Алексея Адашева. Не принадлежа к знатному роду, он стал известен после венчания Царя с Анастасией в феврале 1547 года, когда и водил новобрачных в баню, а затем явил верность во время грандиозного пожара в Москве летом того года и избиения народом рода Глинских.

Скоро Адашев стал «близким советником», в феврале 1549 года произведен в окольничего – второй по значению после боярского служебный чин[290], и сосредоточил в своих руках многие важные государственные функции. При этом Иоанн сказал ему «слово», в котором замечательно отражено миропредставление Царя того периода.

«Алексей! Взял я тебя из нищих из самых молодых людей. Слышал я о твоих добрых делах и теперь взыскал тебя выше меры твоей ради помощи душе моей; хотя твоего желания и нет на это, но я тебя пожелал, и не одного тебя, но других таких же, кто бы печаль мою утолил и на людей, врученных мне Богом, призрел. Не бойся сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных; не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящих быть правым: но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь Суда Божия; избери судей правдивых от бояр и вельмож»[291].

В тот же год было учреждено совершенно новое центральное государственное учреждение, ранее на Руси невиданное – Челобитный (Челобитенный) приказ, который и возглавил Адашев. Ведомство занималось разбором челобитных (жалоб) служилых людей и определяло решения по ним. Это был важнейший контрольный и апелляционный орган для всего служилого люда.

Соратник Алексея Адашева по «раде» князь Курбский славословил и «раду», и ее членов, особенно Сильвестра и Адашева. О последнем он писал, что он «был очень полезен государству и даже некоторыми чертами характера подобен ангелу»[292].

Адашев заведовал государственным архивом, вел государственную летопись, участвовал в составлении свода разрядных книг, проведении судебной реформы, вел дипломатические переговоры. Очень скоро скромный и умный юноша, которого, по словам Царя, «взяли мы из навоза и сравняли с вельможами», возгордился выше всякой меры. Начал вести себя как вельможа, оделся в шелка и бархат, а при обсуждении государственных дел позволял даже повышать голос на Царя! Адашев вместе с настоятелем Благовещенского собора протопопом Сильвестром одно время составляли «двуумвират», который чуть не присвоил себе самодержавную власть.

Повод к разочарованию в «помощниках» Царской души был дан в 1553 году, незадолго до гибели Царевича Дмитрия. В марте Иоанн заболел, да так серьезно, что кончина земного пути представлялась вполне реальной. Вопрос о происхождении этой самой «огненной хвори» так и остался невыясненным. Один из современных исследователей высказал вполне обоснованное предположение о «рукотворном характере» этой болезни, чуть не сведшей Царя в могилу[293].

И, как казалось, в последний час, Царь составил «духовную грамоту» и обратился к Боярской думе и своим ближним с призывом присягнуть наследнику Дмитрию. Часть присягнула, некоторые срочно «занемогли». В Лицевом летописном своде[294] говорится, что «боярин Дмитрий Иванович Курлятев – тот не целовал крест, разболелся, а целовал на третий день, когда мятеж утих. А казначей Никита Фуников – тот утром разболелся, а встал, когда Государь совсем выздоровел, и тогда целовал крест, после всех людей»[295]. Далее в летописи упомянуто, что про них «говорили», что они сносились с княгиней Ефросиньей (Старицкой) и ее сыном Владимиром и не хотели, чтобы князь Дмитрий в его младенческом возрасте стал Государем»[296]. Это уже был сговор с намерением произвести государственный переворот.

Некоторые и того больше, отказались приносить присягу на Кресте, ссылаясь на то, что править будет не «пеленочник» Дмитрий, а Анастасия и ее родня. Среди главных недовольных было несколько именитых фигур во главе с князем Владимиром Старицким и отцом любимца Царя, и одного из заправителей «рады» – Алексея Адашева, Федором Григорьевичем Адашевым (†1556). Последний был возвеличен Царем выше всякой меры: в 1548 году получил окольничего, а в 1553 году стал боярином. Федор Адашев заявил Иоанну, находившемуся при смерти, что «не желает» служить Захарьиным.

Сам «ангелоподобный» Алексей Адашев присягнул, его «Государь привел ко крестному целованию в тот же вечер», как сказано в Лицевом своде. Однако в боярских спорах при одре умирающего повелителя «верный Адашев» не участвовал, хотя Иоанн и обращался к нему за поддержкой, но тот был совершенно индифферентным. Царь внешне не держал обиды и пожаловал в 1553 году Алексея Адашева «высокой шапкой», т. е. боярством.

Владимир же Старицкий, несмотря на просьбы Государя, не хотел приносить клятву, а мать его княгиня Ефросинья дважды отказывалась присягать, говоря: «Что это за крестное целование, если поневоле?» В палатах умирающего Царя разыгрывались душераздирающие сцены, о которых Летописный свод повествует: «И была великая ссора и волнение, и многие споры среди всех бояр – не хотят служить младенцу в пеленках… И были между бояр споры великие, и крик, и шум великий, и слова многие бранные»[297].

Царь слабый, «почти при смерти», вынужден был вмешаться в эту склоку. «Если вы сыну моему Дмитрию креста не целуете, то, значит, у вас иной государь есть; а вы целовали мне крест и не однажды, чтобы кроме нас других государей не искать. А я вас привожу к крестному целованию и велю вам служить сыну Дмитрию, а не Захарьиным. Я с вами не могу говорить много; а вы души свои забыли, и нам и детям нашим служить не хотите, в чем нам присягали, того не помните». А кто не хочет служить Государю в пеленках, тот и большому не захочет служить».

История марта 1553 года – одна из самых драматических страниц в истории царствования Иоанна Грозного. Он прекрасно понимал, что многие ждут его смерти, чтобы свергнуть с престола его семя, чтобы расправиться с его семьей. Потому верным приближенным и произнес напутствие. «Если совершится надо мной воля Божия и меня не станет, то вы пожалуйте, вспомните, на чем мне и сыну моему крест целовали; не дайте боярам как-нибудь сына моего извести, то бегите с ним в чужую землю, куда Бог вам укажет»[298].

Иоанн Грозный выздоровел; Господь оставил его на земле, сохранил законного владетеля земли Русской. Он многое и многих узнал потом; как плели заговор, как Владимир Старицкий со своей матерью подбирали «нужных людей», готовя переворот. Узнал и имена тех, кто отшатнулся от него, кто мысленно готов был присягать на верность двоюродному брату законного Государя. И он всех их простил, думая, что исцелит их души любовью. Шли годы, но «исцеления» не наблюдалось, плелись новые заговоры, строились новые козни. И тогда рука Самодержца обрушилась на этих злоумышлителей против Помазанника Божия. Все они поплатились[299]…

В событиях марта 1553 года удивляет одно обстоятельство: та самая пресловутая «рада» никак себя заметно не проявила. Да присягнули на кресте Царевичу Дмитрию, но не стали эти, «близкие други», во всю силу на защиту Божеского и человеческого закона. Когда решалось будущее страны – умолкли и затихли. Даже голоса попа Сильвестра, разоблачавшего и клеймившего Именем Божиим «отступников» и «нечестивцев», слышно не было. Как будто потерял дар речи, хотя пользовался несомненным влиянием. В Лицевом летописном своде о нем сказано, что «был Сильвестр в совете и великой милости у князя Владимира Андреевича и его матери княгини Евфросинии»[300]. Это уже было фактическое соучастие в заговоре; «сердечная дружба» между Царем и Сильвестром закончилась.

Фактически Сильвестр являлся духовным лидером этой самой «Избранной рады», так как именно он одно время пользовался особым почитанием у Царя. Курбский в своих писаниях восхвалял Сильвестра, называл «блаженным», который открывал Царю «знамения от Бога». Правда, в своей «Истории о Великом князе Московском» беглый князь невольно разоблачил и Сильвестра, и Алексея Адашева. Оказывается, «блаженный» в пылу воспитательного порыва, «прибавил немного благих козней, которыми задумал исцелить большое зло». Он был «хитрецом ради истины» (!!!), вступившим в сговор с Алексеем Адашевым «на пользу и общее благо». Подразумевалось, что такие люди, как Сильвестр, Адашев и князь Курбский, «общее благо» разумели куда лучше, чем Царь Иоанн или святитель Митрополит Макарий.

Подлинных биографических сведений о Сильвестре сохранилось немного. Известно, что он был родом из Новгорода и примерно в середине 40-х годов был вызван в Москву Митрополитом Макарием, знавшим его как человека книжного и благочестивого. Сильвестр очень возвысился после грандиозного пожара летом 1547 года, когда в обгоревшей рясе, в чаду и дыму, представ перед молодым Царем чуть ли не в образе пророка Нафана[301], обличающего Давида. Иоанн поверил ему, поверил, что это несчастье – кара Божия.

Невиданный пожар начался в десять утра 21 июня 1547 года. Загорелась на Арбате церковь Воздвижения Честного Креста, а далее, как говорит летопись, «огонь потек как молния». Погода была сухая, ветер очень сильным, и пламя распространялось во все стороны. Горело все, что встречалось стихии на пути: храмы, палаты, дома обывателей. В Кремле выгорели: Оружейная палата с оружием, Постельная палата, где хранилась казна, двор Митрополита, церковь Благовещенья, Чудов монастырь, Вознесенский монастырь, а в нескольких местах взорвались пороховые склады в кремлевских погребах и стены рухнули. Погибло в огне множество людей (летопись называет 1700 человек) и около 25 000 домов и строений.

В Кремле сохранилась только церковь Успения, все образа и сосуды уцелели. Спасал святыни Митрополит Макарий, сам чудом уцелевший. Как повествует Никоновская летопись[302], «вышел Митрополит из церкви, а с ним шли Кекса Татищев да священник Успенского собора Иван Жижелев – те оба сгорели на площади, а Митрополит ушел на стену городскую, на тайник у реки Москвы. Там от тяжелого дыма и от великого жара невозможно было находиться, и начали его спускать с башни, обвязав веревками, к Москве-реке; и оборвались веревки, и расшибся Митрополит, и, едва отдышался, и отвезли в монастырь на Новое (Новоспасский монастырь. – А.Б.), едва живого»[303]. В Житии святителя говорится, что Макарию «в пожаре опалило глаза так, что правое око его перестало видеть»[304].

Молодой Царь с семьей и двором находился в селе Воробьеве, на Воробьевых горах, и оттуда с ужасом взирал на «огнь несказанный». Бедствию предшествовали знамения, и самое тяжелое случилось 3 июня, когда в Кремле упал колокол «Благовестник», у которого отломились «ушки». По велению Царя «ушки» уже после пожара восстановили, а колокол водрузили на колокольню…

Иоанн был потрясен, потрясен и растерян. Он сам об этом сказал через четыре года перед лицом Стоглавого собора в 1551 году. «Тяжкие и великие пожары» – кара Божия за «премногие грехи наши». Огонь «пояде святые Божие церкви и многие великие и неизреченные святыни, и святые мощи, и многое безчисленное народа людска». Прошло несколько лет, а боль от того события не утихла, а ужас страха не выветрился из души и из памяти. В тот трагический день «вниде страх в душу мою и трепет в кости мои, и смирился дух мой…»[305]

Вернувшись на пепелище, которое теперь являла златоглавая столица – «Третий Рим», Иоанн жаждал совета и наставления. «Отец благочестивый» Митрополит Макарий был почти при смерти (Царь навестил его через два дня после пожарища), а все, которые рядом, сами пребывали в печали и страхе. И тут явился Сильвестр, с «ясным словом» и «крепкой речью», призывающий к покаянному очищению от грехов земных, взывавший к милости Судьи Небесного.

Сильвестр не стал ни духовником Царя, ни государственным служащим; он пользовался неофициальным доверием. В 1553 году Иоанн начал охладевать к Сильвестру, его расположение постепенно сошло на нет, так как за напыщенными и страстными речами Сильвестра о «Божией правде» и «Божием суде», он разглядел скрытый злокозненный умысел.

В 1560 году, после смерти Царицы Анастасии, священник Сильвестр, потерявший к тому времени все свое влияние и «верных друзей» в лице Адашева и Курбского, без всякого принуждения удалился в Кирилло-Белозерский монастырь, где принял постриг с именем Спиридона. По всей видимости, именно там он и скончался. Точная дата смерти неизвестна, но предполагается, что – в 1566 году.

В 1564 году Царь писал, что «не причинил Сильвестру никакого зла», и это было абсолютной правдой. Известно, что Иоанн Васильевич в 1572 году переслал в Кириллов монастырь на помин «по попе Сильвестру да сыну его Анфиму» 25 рублей и 25 алтын»[306].

Сильвестр – известное имя в истории Русской духовно-письменной культуры. Сохранилось несколько его посланий, но главным образом известность ему принес «Домострой». Не все согласны с авторством Сильвестра; одни утверждают, что ему принадлежит только часть, другие – что он являлся только редактором. Надо сказать, что никто из исследователей ничего не может утверждать наверняка, а потому и уместно считать данное произведение плодом творческих усилий именно священника Сильвестра[307]. Здесь необходима одна важная, так сказать, интерлюдия историософского порядка.

В XVI веке «русский» и «православный» выступают как понятия аутентичные. Они таковыми являлись и раньше, но специфика эпохи добавила один важный мировоззренческий момент: четкое представление о вселенской миссии Руси и о христианском предназначении царя[308]. Эталонное представление того времени сформулировано как раз в «Домострое».

«Бойся Царя и служи ему верно, за него всегда Бога моли. И ложно никому не говорили перед ним, но с почтением правду ему отвечай, как самому Богу, во всем повинуясь ему. Если земному царю с правдой служишь и боишься его, и станешь страшиться Царя Небесного: этот – временно, Небесный же вечен, Он – Судья нелицемерный, каждому воздаст по делам его»[309]. Постулируя этот принцип, сам Сильвестр хотел стать посредником между Богом и Помазанником, самочинно принимая на себя роль библейского пророка.

«Домострой» Сильвестра – предмет давних, не столько исторических дискуссий, сколько непримиримых и непреодолимых мировоззренческих противостояний. Историк И.Е. Забелин (1820–1909) называл творение Сильвестра «памятником неоценимого значения для нашей истории, это цвет, с одной стороны, писаного учения, с другой стороны, это цвет и плод искони вечных нравственных и хозяйственных уставов нашего быта»[310].

Диаметрально противоположной точки зрения придерживался философ Н.А. Бердяев (1874–1948). Ему «Домострой» казался «отвратительным», это якобы полное «извращение христианства»[311]. Подобный взгляд до сих пор чрезвычайно популярен в антиправославной среде «прогрессистов» и «эволюционистов» всех мастей. В данном случае нет надобности углубляться в лабиринты идеологической зашоренности, но один мировоззренческий момент обозначить необходимо.

Если отрешиться от эмпирических обстоятельств конкретного времени и отдельных, частных положений «Домостроя», то в главном это – традиционный нравственно-этический христианский мироустроительный кодекс. Задача Сильвестра определена дидактической направленностью Христианского учения. «Каждому христианину следует знать, как по-божески жить в православной вере христианской: прежде всего всею душою веровать в Отца и Сына и Святого Духа – в нераздельную Троицу. В воплощение Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, веруй. Называй Богородицей мать, Его родившую. И Кресту Христову с верою поклоняйся, ибо на нем совершил Господь спасение всех людей».

Последующие положения «Домостроя», все рекомендации по «духовному», «мирскому» и «домовому» строению вытекали из этой исходной установки, и ею обуславливались. Они отражали идеальные представления о социальной действительности человека XVI века, и по такой же причине «несовершенны», как и все прочие людские социальные программы, вне зависимости от эпохи и приемов их артикулирования. Но то, что они обозначали именно идеал, в том не приходится сомневаться. Как и в том, что устремления по всемерной евангелизации земной жизни вызывались искренним и полным чувством Христапреданности.

Если относиться к «Домострою» не с позиции позитивистского антицерковного самодовольства XX и XXI веков, а воспринимать его памятником христианского сознания, то никакого «мракобесия» и «дикости» там отыскать невозможно. Что же касается степени соответствия его «истинному христианству», то об этом, мягко выражаясь, неуместно судить даже такому высокому неправославному интеллектуалу, как Н.А. Бердяев, не говоря уже о когорте иных, куда более мелкотравчатых секулярных «специалистов по вере».

Важно то, что пастырское наставление по домостроительству было чрезвычайно распространено в России. Выдающийся русский лексикограф В.И. Даль (1801–1872) в середине XIX века констатировал, что «рукописи под названием домостроя ходят в народе»[312]. Этот православный жизнеустроительный кодекс по своей исходной установке оставался неизменным. Таковым он являлся и во времена Императора Константина, и во времена Князя Владимира, и во время Царя Иоанна Грозного. Все элементы видимого мира сопрягались с небесными прообразами, а степень благочестия могла сближать или отдалять земное воплощение от его сакрального эталона. В православном сознании царская власть, как писал протоиерей В.В. Зеньковский, имея отношение к земной жизни людей, воспринималась «фактором внутрицерковного порядка»[313]. Именно таковым образом ее воспринимал и оценивал Сильвестр.

В Лицевом летописном своде о нем говорится: «В то время был в церкви Благовещения, что в палатах у царского дворца, некий священник по имени Сильвестр, родом новгородец. Был же тот священник Сильвестр в великой милости у Государя, был духовным и думным советником и был как бы всемогущ. И все его слушались, и никто не смел ни в чем противиться из-за царской к нему милости, ибо он давал указания и митрополиту, и епископам, и архимандритам, и игуменам, и монахам, и попам, и боярам, и дьякам, и приказным людям… как царь и церковный иерарх, хотя не имел царского и святительского имени, образа и престола»[314]. Иначе говоря, «владел всем со своими советниками».

Имена этих «советников» не названы, но думается, то был Алексей Адашев и князь Курбский и иже с ними из состава «рады». Каких-либо достоверных данных о том, что Сильвестр «давал указания» Митрополиту и боярам, как и о том, что это были за «указания», не сохранилось. Всесилье Сильвестра кажется преувеличенным; Царь Иоанн никогда не являлся безвольной марионеткой в чьих-то руках, да и святителю Макарию нельзя было ничего навязать, что противоречило бы его совести.

Летопись раскрывает и причину, по которой Иоанн полностью разуверился в Сильвестре. Во время мартовских событий 1553 года он был «в совете и великой милости у князя Владимира Андреевича (Старицкого) и его матери Ефросинии; его попечением они из заключения были освобождены. И потому он стал тогда боярам препятствовать, говоря: “Зачем вы к Государю князя Владимира не пускаете? Он больше хочет добра Государю, чем вы, бояре”… И с того времени началась вражда между боярами и Сильвестром с его советниками»[315].

Потом Иоанн с отвращением вспоминал Сильвестра, недоумевал: как он мог довериться этому невежде, обольстившему Царя пустыми словесами и показным благочестием. В послании Курбскому пояснял: «Для совета и в духовных делах и спасения своей души взял я попа Сильвестра, надеясь, что человек, стоящий у престола Господня, побережет свою душу, а он, поправ свои священнические обеты и право предстоять с ангелами у престола Господня, к которому стремятся ангелы преклониться… он все это попрал коварно, а сперва как будто начал творить благо, следуя Священному Писанию».

Недолго продолжалось подлинное служение. Сильвестр, отбросив священнические обязанности, начал обрастать «друзьями», стал «хитрости творить». Сильвестр, как писал Царь Иоанн, «сдружился с Алексеем (Адашевым), и начали они советоваться тайком от нас, считая нас неразумными; вместо духовных, стали обсуждать мирские дела, мало-помалу стали подчинять вас, бояр, своей воле, из-под нашей власти вас выводя, приучали вас прекословить нам и в чести вас почти равняли с нами…»[316].

Вражда началась и внутри пресловутой «рады»; возмутителем спокойствия стал думный дьяк[317] Иван Висковатый[318]. Во время кризиса марта 1553 года он первым из деятелей «рады» не только принес клятву на Кресте Царевичу Дмитрию и других заставлял сделать то же самое, но и настаивал на составлении Иоанном Васильевичем «духовной грамоты». Несколько лет пользовался особым благорасположением Царя, что, впрочем, не спасло его от церковного осуждения.

Висковатый еще в 1550 году бросил вызов «самому Сильвестру». Повод оказался громким и, так сказать, видимым. После пожара 1547 года для восстановления храмов и написания новых икон из разных мест в Москву были вытребованы мастера, в том числе иконописцы из Новгорода и Пскова. Первые образа, появившиеся в Благовещенском соборе, и вызвали, как писали современники, «вопли Висковатого». Он увидел в новой иконописи, попечителем которой являлся Сильвестр, проявление еретичества.

В изображении Иисуса Христа в виде ангела ему померещилось принижение образа Спасителя, отрицающего Его равенство с Богом Отцом. В изображении Его на Кресте с сжатыми дланями, увиделось «мудрование» тех, кто считал Христа «простым человеком». Он находил и другие признаки «отступления» от Апостольской Церкви и законов Семи Вселенских соборов.

В это время как раз развивалось следствие о «ереси Матвея Башкина» и «дело игумена Артемия»[319]. Первый обвинялся в еретической «прелести», а второй в «потакании» искусителям церковного единства. Башкин отрицал равенство Бога Отца и Бога Сына, сомневался в истинности евангельской мудрости, считал евхаристию простым хлебом и вином, отвергал храмы, иконы, покаяния и т. д. Все это набор признаков отступления от традиционного христианского вероучения, характерный для «протестантских» церквей. Отступник принес покаяние, но был осужден церковным собором[320].

В конце 1553 года Артемий вместе с учеником Порфирием Малым «и иные старцы» были вызваны из пустыни в Москву для дачи на соборе показаний по делу еретика Башкина. На одном из допросов в ответ на настойчивые требования выдать единомышленников Башкин обвинил Артемия в вольнодумстве, показал на него «многия богохульныя вины, о иконном поклонении и о Причастии Тела Христова, и [утверждал], чего… в Евангелие и во Апостоле не писано и того… держати не нужно»[321]. Артемий ранее самовольно оставил московский Андроников монастырь и «утек» в Порфириеву пустынь Кирилло-Белозерского монастыря. Его поступок был расценен как бегство преступника. По приказу Царя закованного в кандалы Артемия и заволжского старца Савву Шаха доставили в Москву и предали суду по обвинению в ереси.

Запись суда над Артемием не сохранилась, частично обстоятельства дела изложены в соборной грамоте от 24 января 1554 года в Соловецкий монастырь, которую дополняет рассказ князя Курбского в «Истории о Великом князе Московском», узнавшем о процессе от самого Артемия. Главным обвинителем оказался бывший игумен Ферапонтова монастыря Нектарий, давший устные и письменные показания против Артемия. Показания давали и некоторые другие лица.

Артемий был обвинен в склонности к протестантству, в несоблюдении постов и осуждении церковной обрядовости, в «хуле о крестном знамении», в отрицании действенности панихид и обеден по умершим закоренелым грешникам и др. Среди предъявленных Артемию обвинений – критика «Просветителя» Иосифа Волоцкого, выступление против казней еретиков, в частности против сожжения «жидовствующих», снисходительное отношение к вольнодумцам, даже к показавшему на него Башкину.

В январе 1554 года Артемию был вынесен обвинительный приговор: он ссылался в Соловецкий монастырь под строгий надзор тамошнего игумена Филиппа (Колычева, будущего Митрополита). В начале 1555 года Артемий чудесным, до сего дня необъясненным образом бежал из Соловков в Литву. Там он со временем близко и сошелся с князем Курбским.

В данном случае особо важно другое. «Отступники» и «богохульники» пользовались в какой-то момент расположением Сильвестра, и данный факт мог оказаться крахом его непомерного влияния. Бросая вызов Сильвестру, Висковатый рисковал, так как Митрополит Макарий его не поддержал. Возможно, он надеялся на помощь Царя, но она не проявилась. На церковном соборе, созванном в октябре 1553 года для осуждения Башкина, Висковатый воспользовался случаем и подал свои письменные возражения по поводу росписи Благовещенского собора.

Но весь Освященный собор, весь церковный клир во главе с Макарием сплоченно выступили против Висковатого, так как иконы были писаны по древним образцам. Митрополит представил «записку» Висковатого лично Царю, прося разрешения исследовать ее соборно. В январе 1554 года состоялось два специальных заседания собора. Висковатов получил ответ на все пункты его возражений, которыми он «смущал народ». Но этим дело не ограничилось: на него была наложена трехлетняя покаянная епитимия.

Самое примечательное в этом «походе дьяка Висковатого» то, что Иоанн Грозный проявил невероятное терпение. Как написал историк Церкви Е.Е. Голубинский (1834–1912), эта история «остается совсем непонятной», так как Висковатову позволялось «вопить целых три года»[322]. При этом даже церковное осуждение никак не отразилось на служебной деятельности Ивана Висковатого; он продолжал заниматься международными делами Руси, а в 1556 году возглавил Посольский приказ, в нынешних понятиях – Министерство иностранных дел.

История становится вполне «понятной», если принять во внимание духовное настроение Царя. 1547 год окрылил – венчание на Царство, женитьба, а с другой – потряс; пожар в Москве преобразил Царя Иоанна. Дух смиренномудрия овладел им, и он старался во всем полагаться на молитву, милосердие; стремился дарить любовь, заповеданную Спасителем. Это тот благодатный дар, свет негасимый, просвещающий и просветляющий сердца, долженствующий стать для всех тем живительным источником, из которого и может орошаться древо человеческой и государственной жизни.

Евгений Евсигнеевич Голубинский (1834–1912) – профессор, историк русской церкви

Начало XX в.

Однако повседневность наносила удары, нежеланные и непотребные, на которые надо было отвечать не только любовью и смирением, но и мечом царским. Иначе и Царство падет, и вера оскудеет. Первое такое испытание и произошло сразу же вослед за пожаром, 24 и 25 июня 1547 года.

После пожара, потеряв близких, все имущество, некоторые московские жители обезумели. Они искали виновных, и некоторые бояре пустили слух, что несчастье случилось от «волшебства» Глинских – родственников Царя Иоанна по матери. О том Государю донесли, но если Царь в то не поверил, то толпа поверила. Якобы княгиня Анна[323], бабка Государя, «вынимала сердца из мертвецов», затем «клала их в воду» и ночью тайно кропила той водой Москву. Самой Анны и сына Михаила бунтовщики в Москве не нашли, а на ее сына Георгия (Юрия) неистовая толпа и обратила свой гнев. Он скрывался в Успенском соборе, но он был там настигнут и убит, а тело было вытащено на Лобное место.

Дворы Глинских, не пострадавшие от пожара, все были разграблены, многие дворовые люди перебиты. На том мятежная толпа не успокоилась, отправилась в село Воробьево, к Царю, требуя выдачи прочих Глинских, которые якобы там укрывались (на самом деле Анна с сыном Михаилом находилась во Ржеве, данном ей Царем «на кормление»). Впервые после воцарения, молодому Помазаннику пришлось столкнуться, что называется, лицом к лицу, с беснующейся толпой. И меры для обуздания были приняты самые суровые: мятежники были рассеяны выстрелами, некоторых схватили и казнили.

О том трагическом, непредставимом по ужасу эпизоде, когда чуть было жизнь Царской Семьи не оборвалась, Иоанн Васильевич не забыл и через многие годы. В послании Курбскому в 1564 году написал: «Мы жили тогда в своем селе Воробьеве, и те же изменники подговорили народ и нас убить за то, что мы будто бы прячем от них у себя князя Юрия, княгиню Анну и его брата, князя Михаила». Ведь это – дикая подлость, верить, что мы будем сами «жечь свое царство». «Сколько ведь тогда ценных вещей из родительского благовония у нас сгорело, каких во всей вселенной не сыщешь. Кто же может быть так безумен и злобен, чтобы, гневаясь на своих рабов, спалить свое собственное имущество?»[324] Ответа от князя-изменника Царь не ждал, да и не требовались ему пустые, лживые слова. Наслышался он их сверх всякой меры…

На том бурный 1547 год не завершился. В октябре Царь отправился в свой первый поход на Казань, а в ноябре, по инициативе Митрополита Макария и по воле Иоанна Васильевича, открылся в Москве церковный собор.

Цель его была великой и «благопотребной»: собрать сведения о всех русских угодниках Божиих и затем соборно определить, кого чествовать общецерковно, а кому установить праздники местные. К тому времени в пантеоне Русских Святых насчитывалось 22 имени, чествуемых всенародно. После обсуждения и рассмотрения представленных сведений и показаний собор прибавил имена двенадцати новых Угодников Божиих, которым предписывалось «петь и праздновать повсюду», а девяти – только местно.

В число общечтимых вошли: Святой Иона, архиепископ Новгородский (†1186); святой Александр Невский (†1263); преподобный Никон, игумен Радонежский (†1426); преподобный Павел Обнорский (†1429); преподобный Савватий Соловецкий (†1435); преподобный Дионисий Глушицкий (†1437); преподобный Михаил Клопский (†1452); святой Иона, митрополит Московский (†1461); преподобный Пафнутий Боровский (†1477); преподобный Зосима Соловецкий (†1478); преподобный Макарий Калязинский (†1483); преподобный Александр Свирский (†1533)[325].

Вся эта деятельность по украшению и укреплению Государства и Церкви протекала не только с согласия, но и при самом прямом и заинтересованном участии Первого Царя. Вскоре после собора 1547 года именно Самодержец обратился с посланием к епископату Русской земли, чтобы они «озаботились» каждый в пределах своей епархии «известия пытати» и «изыскивать» новые сведения о святых и чудотворцах. И такие данные были собраны и представлены, и рассмотрением их занялся церковный собор в Москве, созванный в 1549 году и канонизировавший около двадцати новых русских светочей благочестия.

Украшаясь храмами, прославляясь святыми, Русская земля не по названию, а по существу становилась «благословенным Царством». Как написал один из современников тех событий, этим доказывалось, что «Русская Церковь хотя и в единодесятый час выступила в истории, но превосходила своим усердием даже деятелей от первого часа. Не в тернии и не на камни падали ее семена, но на доброй тучной земле и приносили плод сторицею. Она воспитала таких святых и великих мужей, что вселенная удивляется их добродетельному житию»[326].

После безвременной смерти Анастасии, самые известные деятели «рады» были полностью отстранены от государственных дел и изгнаны из Москвы. Сильвестр сгинул в ссылке, Адашев по одним данным умер в 1561 году «от огненной болезни» под арестом в Юрьеве (Тарту), по другим – покончил жизнь самоубийством. Еще один ведущий «радник» боярин Д.И. Курлятев попытался бежать в Литву, но был пойман, пострижен в монахи и отправлен в Коневецкий монастырь на Ладожском озере.

После разгрома «рады» у Первого Царя были сподвижники и соратники, но никогда и никто не имел такого влияния, как когда-то имели «радники»…

Автограф митрополита Макария, XVI в.

Вид на внутреннее убранство Кремля, старинный Дворец цариц

Э.Д. Кларк, 1810 г.