Пластиковые потолки, кафельная плитка на полах и стенах, стеклянные шкафы, колбы пузатые на полках, на анатомических столах мертвые тела под серыми накидками. На фоне этого пугающе холодного этюда худощавый человек в одноразовой шапочке и маске на лице казался покойником. Одноразовый халат, фартук с пятнами крови на нем, резиновые перчатки на руках, к счастью, пока чистые. Морг судебно-медицинской экспертизы, филиал царства мертвых, обитель философии смерти. Даже судмедэксперт не чувствовал себя здесь хозяином, но для Милы это место как для рыбы вода. А она где-то здесь, Давыдов чувствовал ее присутствие.

Начал врач отчет с Четникова. Потерпевшего перед его гибелью не били, не пытали. Падая, ударился носом о бетонный пол, но синяк на лице посмертный, уже вполне оформившееся трупное пятно. Причина смерти — вдавленный перелом черепной кости. Удар невероятной силы и точности, смерть наступила мгновенно.

А Дружков очень даже мог нанести такой удар. Доктор Воронин обнажил второе тело целиком. Рост метр восемьдесят, широкие плечи, мускулистые руки, сильные ноги. На плече старая, потускневшая от времени татуировка, три карты, туз, король, дама, и все трефовой масти. Где-то вдалеке едва слышно прозвучал голос преподавателя с кафедры криминалистики.

«Пиковая масть указывает на вора, трефовая — на преступника в целом, бубновая — на информатора, червовая — на гомосексуалиста. Бубновые и червовые карты могут наноситься насильственно».

Но на теле Дружкова трефовая масть, ничего, в общем-то, обидного. И на пальце правой руки такой же выцветший от времени перстень. Обычный прямоугольник, полностью залитый чернилами. Заключенный отсидел от звонка до звонка. И снова в ушах зазвучали голоса, на этот раз говорил Ямщиков: «Четыре года за кражу, три отсидел, по молодости…»

Если Дружков освободился условно-досрочно, то прав на такую татуировку он не имел.

— А чернила, глянь, разные. Два треугольника было, один зачернили сразу, другой потом…

Мила стояла по другую сторону стола — форма, погоны, китель-юбка, волосы собраны на затылке, кожаная папочка под мышкой. Корней похолодел, увидев ее, но если удивился, то не очень. И виду не подал.

«Смотри внимательно!»

Он держал покойника за руку, а Мила указывала на татуировку.

«Два треугольника по диагонали, один черный, другой белый, что это значит?» — спросила она.

— Опущенный?

Он ответил на вопрос вопросом, но мог бы применить и утвердительную форму. Хотя бы потому, что разговаривал с самим собой. И знал, что означает исправленный узор на перстне.

— Что, простите? — озадаченно глянул на него Воронин.

— Перстень на руке у Дружкова. Черный и белый треугольники, метка опущенного. Человек проигрался в карты, долг вернуть не смог и перестал быть человеком.

— Опустили?

— Не обязательно физически, — кивнул Давыдов.

— Но здесь все черное.

— И нет печати, подписи «исправленному верить». Исправил Дружков татуировку. А в камере это заметили. В камере такое не прощается. Если опущенный, должен объявиться, а если скрыл… За такое и в наше время убивают.

«Ух ты, а что это у нас!»

Мила потерла ладони друг о дружку. Она с притворным восторгом смотрела на член покойника. Маленький, сморщенный, но головка непомерно раздутая. Как будто шарики под кожу вставили. Очень может быть. Зэки называют это мастыркой, делают шарики из рукоятей зубных щеток и вшивают в член. Но не мог же Дружков носить эту дрянь все четырнадцать лет? Или мог?

Давыдов обратил внимание на подозрительное утолщение, Воронин прямо у него на глазах провел исследование, полоснул скальпелем, извлек имплант, как оказалось, не кустарного, а заводского изготовления. Такие импланты вживлялись в специализированных клиниках, под наркозом и рукой профессионала. Воронин продолжил исследование; оказалось, что шарики в член Дружкову вживлялись как минимум два раза, на это указывали старые, едва заметные шрамы, оставшиеся после первого удаления.

«Точно бабник! — Мила с осуждением закатила глазки. — Я бы такого десятой дорогой обходила!.. И Насте бы посоветовала!»

Давыдов едва не спросил, при чем здесь Настя, но сдержался, не выдал себя. Впрочем, нет ничего удивительного в том, чтобы разговаривать с покойниками в морге. Или есть?

Закончив с трупами, он отправился в изолятор временного содержания. Мила, к счастью, осталась в морге.

По пути к изолятору Давыдов свернул на улицу Кирова. Да, следовало, конечно, поговорить с сокамерниками Дружкова, узнать, за что его избили. Возможно, всплывет, что на убийцу Четникова поступила наводка с воли. Но что это даст? Искать заказчика преступления, которое стало следствием другого преступления? Но такая задача перед майором Давыдовым не стоит. Если фирма «Акрополь» отомстила Дружкову, это не значит, что ее представители стояли за убийством Четникова. Хотя, конечно, варианты возможны. И Корней вернется к ним, но сначала нужно вернуться к печке, от которой и нужно плясать. Это ведь не Мила говорила о Насте, о сорок второй квартире, — ее словами обращался к Давыдову его собственный разум. Убийство Четникова каким-то боком связано с Настей.

Начал Корней с Ребровой. Ольга Владимировна кормила свою Эмму, открыла дверь, а собачка выбежала из кухни, мордочка вроде чистая, куски пищи изо рта не вываливаются, но вокруг шеи повязан самый настоящий слюнявчик. Нож и вилку Эмма, наверное, оставила возле миски.

— Ольга Владимировна, меня интересует Анастасия Моргачева из сорок второй квартиры. — Корней не стал тратить время на предисловия.

— Красивая девочка!.. А хотите супу?

В квартире если и пахло супом, то собачьим — какой-то не очень аппетитный запах.

— Спасибо, я только что из-за стола.

— Значит, говорите, Настя — красивая девушка? — Реброва с подозрением глянула на Корнея.

— А разве это не вы сказали?

— Что я говорила? Вы же Настей интересуетесь, а не я!..

— Может, еще кто-то интересовался?

— Кто?

— Не знаю, может, Четников?

Давыдов просматривал запись с видеокамеры, в предполагаемый момент убийства в подъезд не входил и из него не выходил ни один мужчина, только женщины. Все это указывало на то, что Четникова убил Дружков. Но так ли это на самом деле?

— Нет, Четников не интересовался.

— А кто интересовался?

— Ну, конкретно Настей — не знаю, но к ее отчиму приходили.

— К отчиму?

— Олег. Олег Моргачев ее отчим.

— Вы его знаете?

— С детства знаю. И Яшу с детства знаю.

— И они друг друга с детства знают?

— Ну, Олег повзрослей будет. Яшка еще портфели за девчонками таскал, а Олега уже в армию забрали. Шесть или семь лет разница, точно не знаю. Яшка всю жизнь за девками бегал, то с одной, то с другой. А Олег однолюб. Маринка его из армии ждала. Не дождалась, замуж вышла, Настю родила, а Олег все страдал. На Север уехал, долго его не было, вернулся, а Маринка уже в разводе, ну, он, недолго думая, женился на ней, Настю удочерил. У Яшки ветер в голове, а Олег серьезный, основательный. За Яшкой постоянно кто-то ходит, ищет, то кредиторы днем с огнем, то мужья обиженные. Олег не такой, он работает, кредиты отдает… Один раз, правда, было, кредит взял, быстро отдать не смог, а проценты набежали. В общем, ходили за ним, требовали.

— Кто ходил? Четников?

— Да нет, другие были. Ходили, на нервы действовали, вежливые такие, до тошноты. Олег тогда дом в деревне продал. Дачу не мог, на даче мать с отцом живут, возле Кирилловки, они квартиру молодым оставили… Я бы не оставила, у меня сын сразу квартиру снял, я, конечно, ему помогала. Как могла…

— А сын что про Моргачева говорит? Дружил с ним?

— Да нет, не дружил. Но знал хорошо… Не знаю, мне Олег нравится, серьезный, основательный. А Миша говорит, себе на уме. Тихушник, говорит. В тихом омуте черти водятся.

— Жену обижает?

— Кого? Марину?! Да он пылинки с нее сдувает. Со школьной скамьи за ней бегал… Ревнует жутко! Я видела Марину раньше, прическа, юбочка, каблучки, а сейчас как монахиня, губы накрасить боится. Ну и Настю в ежовых рукавицах держит. А так хорошо живут, в церковь ходят. Не скажу, что часто, но ходят. Олег работает, Марина работает, Настя учится… Уже в институте… Да, да, в институте… Марина говорила, Настя на бюджет поступила. В прошлом году Марина радовалась, что платить за учебу не надо будет…

— А Олег работает?

— Ну да.

— Где?

— В электросетях, знаю, работал, платили, говорил, мало, потом в «Горгазе»… То работает, то не работает…

— Сейчас работает?

— Да не знаю, днем я его вчера видела. И позавчера.

— А в день убийства?

— В день убийства не видела… А разве это он убил?

— Я этого не говорил. А вы почему подумали, что он убил?

— Не знаю… Так Олег, в общем-то, вежливый, спокойный. Себе на уме, да, смотрит, но не видит. Но если помочь кому надо, всегда поможет. Трубу у меня прорвало, так он мне сам починил, даже денег не взял… Не знаю, не мог он убить.

— Но вы подумали, — усмехнулся Корней.

— Ну вы же спросили… — Реброва продолжала думать над своим же вопросом. — Тихо, кто-то идет!

Они стояли в прихожей, дверь за спиной Давыдова прикрыта, щель маленькая, даже не сквозит, он ничего не услышал, а Ольга Владимировна услышала. И действительно, на лестничной площадке четвертого этажа ключом отпирали замок. Настя вошла в квартиру, уже закрывала за собой дверь, когда Корней спустился к ней.

— Анастасия Олеговна? — позвал он.

Настя замерла, испуганно глядя на него. Мышцы рук, да и всего тела, казалось, напряглись для рывка, девушка вполне могла захлопнуть дверь перед носом Корнея.

— Майор юстиции Давыдов, следственный комитет Российской Федерации.

На этот раз он поторопился достать удостоверение. Нельзя чинить препятствие следствию, Моргачева должна это понимать.

— У меня к вам пара вопросов.

— А это обязательно?

— А вас что-то беспокоит?

— Ну, хорошо…

Настя вышла из квартиры, закрыв за собой дверь.

— А в дом не впустите?

— Папа не разрешает!

— Следователя в дом впускать?

— Мужчину. Нельзя посторонних мужчин в дом впускать.

Настя повернулась к двери, вставила ключ в замочную скважину.

— Я не посторонний, я представитель закона.

— Все равно!

Она действительно закрыла дверь. Вот и думай, то ли она отчима боится, то ли в доме какая-то страшная тайна имеется.

— Ну хорошо, вы останетесь здесь, а я зайду в квартиру, посмотрю, кто там у вас скрывается.

— Кто у нас может скрываться?

Ресницы от испуга не вздрогнули, но брови от удивления взметнулись. И мозг заработал в поиске ответа на собственный вопрос.

— Некому?

— Нет, конечно!..

— Тогда и бояться нечего…

— Да я и не боюсь!..

Настя открыла дверь, впустила Корнея в дом, зря он собирался прочесть ей ликбез на тему следователя и его святого права на осмотр и даже обыск помещения.

Квартира трехкомнатная, добротный косметический ремонт, приличная обстановка, ничего из ряда вон выходящего, но, как говорится, не хуже, чем у других. Книги, сервизы, фотографии в шкафах в гостиной, все обычно, ничего примечательного. Супружеская спальня, комната Насти, и здесь все как у людей. Никаких признаков, что в квартире живет деспот и поборник домостроя. Икона в супружеской спальне просто в угол встроена, без всяких рушников, книги в шкафу обычные, богословской и уж тем более какой-нибудь сектантской литературы Корней не заметил. Ни плеток в спальне, ни кожаных корсетов, косметика на трюмо, баллончики, флакончики, все как у всех, ни больше ни меньше. По шкафам Корней лазить не стал, и без того ясно, что в доме никто не прячется. Он бы почувствовал. Как почувствовал запах цветов. На тумбочке в спальне стоял пышный букет цветов, розы с крупными бутонами. Как минимум вчерашний.

— Все? — спросила Настя, настороженно глядя на него.

Она стояла в прихожей, дверь приоткрыта, чтобы отчим увидел ее, если вдруг придет.

— Боишься отца?

Настя так и оставалась в прихожей, а Корней снова зашел в зал и глянул на фотографию в рамке. Худощавый, неказистой внешности мужчина и роскошная женщина из тех, которые остаются красивыми до глубокой старости. Снова тот же мужчина и женщина, а с ними Настя. Внешнее сходство между матерью и дочерью бросалось в глаза. Да и внутренняя зажатость чувствовалась у обеих. Мать не рада мужу, дочь — отчиму. Один только Моргачев сияет изнутри. Его-то все устраивает.

— Он мне не отец!

— Но папой ты Олега… Как по отчеству?

— Олег Валерьянович.

— Смотрю, Олег Валерьянович маме цветы вчера подарил… Или тайный воздыхатель?

— Какой тайный воздыхатель? — захлопала глазами Настя.

— Нельзя, что ли?

Корней вернулся в прихожую.

— А что, можно? — Настя удивленно смотрела на него.

— Нет, конечно… А какой у нас был праздник? Восьмое марта уже месяц как прошло.

— Не было праздника… Папа без праздника цветы дарит!.. Иногда, — немного подумав, добавила Настя.

Руки скрещены на груди, левая нога подана вперед — оборонительная позиция, негативное отношение к разговору. И настороженный взгляд о многом говорил.

— Значит, вчера повод какой-то был?

— Да нет. Просто так, без повода.

— Может, папа маму чем-то обидел, может, цветы в знак примирения подарил?

— Да нет… — Взгляд у Насти едва заметно дрогнул. — Папа вчера на работу устроился!

— А шестого апреля он еще был безработный? — немедленно отреагировал Давыдов.

— Ну, не совсем… Не совсем еще с прошлой работы уволился.

— Но шестого апреля он был дома?

— Да, наверное, — как-то уж очень глубоко задумалась Настя.

— А где он мог быть?

— Ну не знаю, я когда вернулась, он уже дома был.

— А вернулась ты уже после того, как труп Четникова увезли?

— Да, увозили…

— Отец что сказал, кого убили?

— Не отец… — не поленилась уточнить Настя.

— А убили кого?

— Ну кого — человека…

— Коллектора убили.

— А коллектор что, не человек?

— Я слышал, твой папа деньги кому-то задолжал, коллекторы приходили.

— И что? — Настя выставила вперед правую ногу.

Она так и оставалась в прихожей, дверь за собой не закрыла. Боялась она своего отчима, ох и боялась.

— Может, Олег Валерьянович как-то позлорадствовал? Дескать, допрыгался Четников, так ему и надо!

— Ну да, сказал, допрыгался…

— Может, Дружкова похвалил?

— Да нет, сказал, что не мог Яша убить.

На улице хоть и весна, но все же холодно, а в доме тепло. И кожа у Насти нежная, может, потому и пошла красными пятнами от перепада температур. С небольшим опозданием пошла, так бывает. Но Корней почему-то подумал, что в краску ее бросило по другой причине.

— Не мог?

— Яша, сказал, хоть и сволочь, но убить не мог. Не тот он человек.

— А кто мог убить?

— Ну так эти, Четников и еще кто там, они ведь вдвоем к Дружкову приходили. Этот второй и мог убить.

— Почему он мог убить?

— Ну так поругались они сильно, когда в машину садились. Папа шел мимо, видел. Чуть до драки дело не дошло. Не зря же Четников сам приезжал, без напарника, — ну, когда его убили, приезжал.

— Это папа сказал тебе, что Четников со своим напарником повздорил?

— Да.

— А Дружков убить не мог?

— Нет.

— А почему он сволочь?

— Ну-у… — замялась Настя.

И снова отвела взгляд.

— Дружков, говорят, бабник?

— Ну не знаю.

— К тебе, случайно, не приставал?

Этот вопрос застал Настю врасплох, девушка вытянулась в струнку, гневно и беспомощно глянув на Корнея.

— Да как вы можете? — спросил она таким тоном, как будто это он приставал к ней.

— Я не могу. Приставать не могу. А спрашивать могу. Убит человек, Четников Дмитрий Станиславович. Знаешь, кого подозревают в его гибели?

— Яша… Яков… Э-э… Якова Ильича подозревают.

— Яша не мог? — пришел девушке на помощь Давыдов.

— Не мог!

— Папа сказал?

— И папа сказал…

— И папа сказал, и ты сама знаешь.

— Знаю!

— Дружков, конечно, сволочь, но есть в нем что-то притягательное, да?

— Есть!.. И не сволочь он!

— Это твои слова! Я бы не смог назвать его сволочью. О мертвом или хорошо, или ничего. В уголовно-процессуальном кодексе такая норма не прописана, но мы же люди, да?

— Как о мертвом?! — встревожилась Настя.

— Нет больше Дружкова Якова Ильича. В камере сегодня ночью повесился.

— Да нет! — Девушка сошла с лица, ни кровинки в нем не осталось.

— Нравился он тебе? Сколько ему было? Тридцать девять? Мужчина в расцвете сил!

— Прекратите! — потребовала Настя.

— Что-то не так? — Давыдов внимательно смотрел на нее.

Что-то не то было между Настей и Дружковым, что-то не так. Что, если роман? Что, если Моргачев был против?.. Но ведь погиб не Дружков, а вымогатель…

— Я не хочу об этом говорить!

И снова у Насти от сильного смущения порозовели щеки.

— А где у вас инструменты? — спросил Давыдов.

Рано еще ставить вопрос ребром, но в то же время требовалась пауза.

— Какие инструменты? — не сразу поняла Настя.

— Плоскогубцы, ключи, молоток.

— На балконе ящик с инструментами стоит… Принести?

Настя разулась, прошла в комнату, оттуда на балкон, вернулась с пластиковым инструментальным ящиком, открыла. Корнея интересовал молоток, и он его нашел. Не самый маленький молоток, чуть полегче, чем тот, которым убили Четникова. Не новый, но чистый, без особых примет, если не считать маленькую наклейку из магазина, содрать которую проще простого.

— Еще что-то? — спросила девушка.

Давыдова также интересовали резиновые перчатки с тальком, идентифицировать-то их можно, технологии позволяют, но вряд ли использованный экземпляр остался в доме.

— Медицинские или хозяйственные перчатки.

— Насчет медицинских не знаю.

Настя отнесла инструменты на место, сходила на кухню, там из ящика достала пару хозяйственных перчаток в запечатанном пакете. И протянула Давыдову. Вот и что с этим добром делать? Перчатки резиновые, текстурированные, с хлопковым напылением. Про тальк и слова не сказано. Но если вдруг экспертиза подтвердит соответствие, суд может отклонить законность улики. По форме перчатки нужно изымать, постановление на обыск требуется, понятые, а ничего этого нет.

Пока Давыдов думал, открылась дверь, и в квартиру вошел худощавый мужчина с короткой стрижкой. Гражданин Моргачев собственной персоной.

— Так, простите! — Мужчина внимательно смотрел на Корнея, начиная испытывать гнев.

Понимал, что может иметь дело с представителем закона, но все равно злился, хотя и пытался держать себя в руках.

Давыдов представился, предъявил удостоверение.

— А это что? — Моргачев смотрел на перчатки, которые Настя по-прежнему держала в руках.

— А вы не видите?

— Зачем?

— Я не должен перед вами отчитываться, гражданин Моргачев. Даже в вашем доме. А вот вы обязаны ответить на мой вопрос! Гражданин Моргачев, где вы находились в районе двенадцати часов дня шестого апреля?

— Дома находился!

Моргачев справился с растерянностью, движением руки отправил Настю в ее комнату.

— Почему вы не открыли дверь следователю? — наседал Давыдов.

Он не знал, вызывал Ямщиков Моргачева на допрос или нет: не нашел протокола допроса в материалах дела.

— Так не знал я, не слышал, в компьютерную игру играл.

— А следователь звонил?

— Я не знаю… Звонил, наверное… — спохватился Моргачев. Но лишь сильнее запутался. — Кто-то звонил!

— То есть вы слышали, что вам звонили, но дверь не открыли. Почему?

— Почему?.. Говорю же, игра затянула!

— Как вы думаете, гражданин Дружков мог убить Четникова?

— А почему вы меня спрашиваете?

— Ваша дочь говорила, что вы видели, как Четников подрался со своим напарником.

— Ну, не подрался.

— Но ссора была?

— Ссора была.

— Вы сказали это своей дочери?

— И что?

— Откуда вы знаете, что убили Четникова, а не кого-то другого?

— Ну, потому что я потом интересовался у людей, сказали, что убили коллектора, который Яше проходу не давал… Так, вы спрашивали у Насти, теперь спрашиваете у меня… — Моргачев с озадаченным видом покрутил пальцем над головой. — Это что — допрос?

— А что вас удивляет?

— Тогда где адвокат?

— Адвокат обычно требуется обвиняемому. Вы чувствуете себя обвиняемым?

— Нет, я чувствую, что меня пытаются запутать! И меня, и мою дочь!

— А что вы разволновались, Олег Валерьянович? Вам есть что скрывать?

— Нет! Мне скрывать совершенно нечего! Поэтому я требую адвоката! С вами совершенно нельзя иметь дело!

— Завтра утром жду вас в своем кабинете. Если сможете, приходите с адвокатом, если нет, все равно я вас жду. И не вздумайте уклониться от явки, задержим и отправим в камеру. Знаете, что там с вами могут сделать? Соседа вашего, например, избили. А сегодня утром из петли вытащили. К сожалению, мертвого.

— Как мертвого?! — Моргачев и ужаснулся, и обрадовался одновременно.

Первые эмоции он постарался усилить, а вторые скрыть, но предательская улыбка все же тронула его губы. Впрочем, Корнею могло показаться.

— Нет больше вашего соседа.

— Как же так? Кто-то должен понести за это наказание!

— А о себе вы не думаете, Олег Валерьянович?

— Думаю. Но мне совершенно нечего бояться. И завтра в назначенное время я буду у вас!

— И дочь вашу прихватите. Сразу после вас буду говорить с ней.

Квартиру Моргачевых Давыдов покидал с твердой уверенностью в том, что находится на верном пути. Что-то не то с этой семейкой, что-то не так.