Кабинет маленький, а зеркало в нем большое, в полный рост всего себя видно. Нарциссизмом Давыдов не страдал, но прежнему хозяину кабинета спасибо сказал. В его положении просто необходимо выглядеть безупречно. Человек, который следит за своей внешностью, не допустит разлада в своем внутреннем мире. Эту мысль он не пытался до кого-то донести, просто держал ее на виду. И, собираясь на улицу Кирова, он глянул на себя в зеркало. Хорошо выглядел, бодрый, подтянутый, никакой усталости в глазах — ни физической, ни моральной. Оттого и насторожило его замечание Ребровой Ольги Владимировны насчет болезненного вида и воспаленных глаз. Но женщина оказалась реальной: соседка мимо проходила, поздоровалась с ней, а не с Корнеем. И разговор он продолжил с Ребровой, и дома у нее побывал, паспорт посмотрел, действительно семьдесят шесть лет, выглядит хорошо, на здоровье не жалуется.

Корней вернулся в отдел, собрался на доклад к Абдулову, глянул на себя в зеркало, смахнул прилипшую пылинку с пиджака, начистил туфли. Только тогда постучал в дверь к начальнику. Когда-то он командовал Абдуловым — на правах представителя областного управления, — а сейчас безоговорочно подчинялся ему. Впрочем, Мурат не вредничал и не злорадствовал, хотя и фамильярности в отношениях не позволял. Да Корней и не стремился к дружеским отношениям. Зачем ему это? Формула «начальник — подчиненный» проста и понятна, а подстраиваться под уровень начальника — дело хлопотное. Лучше выговор получить, чем лакействовать ради похвалы и якобы особого к себе отношения.

Абдулов подписывал документы, целая кипа бумаг перед ним, плюет на пальцы, листает, вензеля выводит. Подпись у него королевская, на полстраницы. Подчеркивает его способность вникать в глубину проблемы, но также указывает на излишнюю придирчивость, занудство и нетерпимость к чужому мнению. Впрочем, угадывать характер человека по особенностям его подписи все равно что верить гороскопам с их чересчур расплывчатыми прогнозами.

— Ты где был, Давыдов? — спросил Абдулов, не отрывая взгляд от бумаг.

— На Кирова, дом восемьдесят два.

— Зачем?

— Как зачем? Вы же сказали, осмотреть место преступления.

— Я сказал? — искренне удивился начальник.

— А разве нет? — на мгновение остолбенел Корней.

— Зачем осматривать место преступления? Подозреваемый признался в убийстве.

— А как же вены вскрыл?

— Вены?! — Абдулов поднял руку, как будто собирался покрутить указательным пальцем у виска. — Вскрыл?!

— Значит, я не так понял. Извините!

Корней изо всех сил держал лицо, самообладание и невозмутимость — его спасательный круг.

— И давно это с тобой так? — Абдулов опустил руку, но, казалось, вкручивал в Давыдова взгляд, будто скважину бурил, в самую душу.

— Давно со мной так? — задумался Корней.

А что со мной не так?

Конечно же, Абдулов знал, почему Давыдова перевели к нему в отдел. И о психушке знает, и о дурной наследственности. Как и когда все началось, тоже знает. Зачем же тогда спрашивает? Чтобы глубже вникнуть в суть проблемы? Это понятно. Но зачем воду мутить?

— Давно галлюцинации посещают? — Абдулов все-таки покрутил пальцем у виска.

— Галлюцинации?!. Так это розыгрыш! — догадался Корней. — Стыдно, Абдулов. Тебе должно быть стыдно.

Он не постеснялся перейти на «ты». Не все люди воспринимают вежливость за признак воспитания, многие видят в ней слабость и вести начинают соответствующе.

— Ну, извини! Не удержался!.. Но с тобой же на самом деле что-то не так.

— Был нервный срыв. Защитная реакция организма на сильное психическое истощение. Результат продолжительного хронического стресса. Прошел курс психотерапии, медикаментозной коррекции. Нахожусь под наблюдением психиатра Глоткова Игоря Васильевича, отклонений от нормы не выявлено. Еще что?

— Что там по делу Четникова?

— В моем случае ничего. Получил определенное представление, но утверждать ничего не могу. Пока не ознакомлюсь с официальными материалами дела.

— Дружков признался в том, что убил Четникова.

— Если признался, тогда и говорить не о чем, — пожал плечами Давыдов.

Он действительно имел всего лишь примерное представление о том, как все происходило в доме восемьдесят два по улице Кирова. Четников пришел к Дружкову домой; состоялся между ними разговор или нет, нужно смотреть протокол допроса подозреваемого, в любом случае коллектора нашли мертвым, вызвали полицию, на момент приезда наряда патрульно-постовой службы Дружков находился дома, в своей квартире. Если дама с собачкой не вводила в заблуждение, то Дружков не мог покинуть квартиру, убить Четникова и вернуться домой. А если Реброва что-то напутала? А если огнетушитель появился уже после того, как Дружков убил коллектора? Тогда кто приставил баллон к двери сороковой квартиры? Давыдов даже не знал, чьи отпечатки пальцев сняли с огнетушителя. В общем, примерное представление о происшедшем событии не позволяло ему даже предполагать, не то что делать выводы.

— Тогда возвращайся к своим баранам… — усмехнулся Абдулов. — Кстати, прораб приходил, а тебя нет, жалобу, сказал, будет писать.

— Не надо жалобу. Сам схожу на стройку, заодно посмотрю, что там с техникой безопасности.

— Давай! Жалоб нам не нужно!

Давыдов съездил на стройку, отработал по делу, вернулся в отдел, после работы немного задержался, подчищая бумажные хвосты. На ужин отправился к бабушке, она жила в центре города, в большой квартире с высокими потолками. Дед профессором был, доктором технических наук, изобретателем и рационализатором, но свихнулся на старости лет. А мама, его дочь, ушла из жизни рано… И всему виной проклятая наследственность.

Бабушку Корней очень любил, она для него как мать, и квартира большая, но жить он с ней не мог. Слишком много советов — с высоты прожитых лет. Слишком много сожалений об упущенных возможностях: вот если б то, вот если б это. И внуков она очень хотела, но Корней уперся: нельзя ему, не должны его дети страдать… Возможно, он не прав, в тридцать пять лет у него ни жены, ни детей. Так, случайные связи, обсуждать которые с бабушкой вовсе не хотелось. В общем, у него своя квартира, неподалеку от родового, так сказать, гнезда. Уютная, хорошо обставленная двушка, в ней тихо и спокойно, ничего раздражающего, провоцирующего. Даже кредит по ипотеке закрыт, и этот факт как бальзам на душу.

За свой «Спортейдж» Корней не переживал, поставил машину в гараж дедушки, поужинал у бабушки, на сытый желудок пешком прогулялся к своему дому, в квартире принял душ, переоделся в домашнее, бухнулся в кресло перед компьютером. Безумным стрелялкам он предпочитал спокойные стратегии, не напрягающие сознание, захватил за пару часов три города и, довольный результатом, лег спать. Ни жены у него, ни детей. Не хотелось в этом признаваться, но ему так удобно. Даже кошки у него нет.

Но с кошкой все понятно, был у него «бразилец» Мурило, замечательный друг, но умер, почки отказали. Как же он мучился перед смертью… Не хотелось бы заново пережить этот кошмар. Человек живет мгновение, а кошачий век еще короче.

— Как же ты живешь один-одинешенек? — вдруг спросила Мила.

Она сидела в кресле за компьютером, но лицом к Корнею. Белая офицерская рубашка на ней с погонами, и больше ничего. Но рубашка не короткая, с планкой снизу, а длинная, до колен как минимум. Сидит, ноги под себя подобрав, уютно устроилась.

Корней с досадой цокнул языком и повернулся к видению спиной. Возможно, это всего лишь сон, да и в любом случае не нужно бить тревогу. Ну, явилась Мила — и явилась. Он-то знает, что с его психикой не все в порядке. Спокойствие, только спокойствие.

Он повернулся к окну, но Мила уже на левой половине кровати, под одеялом лежит, только голова да погоны торчат. Корней закрыл глаза.

— А поговорить?

Увы, но он отчетливо слышал ее голос.

— Оглох, что ли?

Корней открыл глаза, приподнялся на локте. Мила как живая, как будто из плоти и крови. Даже захотелось прикоснуться.

— Даже не думай! — предупредила она, натягивая одеяло на погоны. — Настю свою лапай!

— Настю?! — Корней все-таки вступил в разговор.

В конце концов, он дома один, некому зафиксировать и обнародовать факт умопомешательства.

— А что не так? — Мила легла на бок лицом к нему, подперев рукой голову.

— Все не так… Да, я хотел к тебе прикоснуться, неважно зачем. Важно, что ты это поняла. А почему поняла? Потому что ты таракан из моей головы. Таракан с моими мыслями!

По сути, Корней разговаривал сейчас с самим собой. Это не Мила знала про Настю, это он знал про нее… Мила знала только то, что знал он, и не больше. Да, Мила плод его больного воображения, дитя шизофрении, приятного в ее появлении мало, но паниковать совсем не обязательно. Корней же знал, что рано или поздно болезнь обострится, готовил себя к этому. Пережить нужно весеннее обострение, летом будет легче… Наверное.

— Сам ты таракан!

— Спокойной ночи!

Корней закрыл глаза. И представил, как Мила протягивает к нему руку, трясет за плечо. Напрасно старается, с закрытыми глазами он ее не чувствует.

С закрытыми глазами он мог только слышать Милу. Но она молчала. Может, ее уже и нет вовсе. Корней открыл глаза, но Мила лежала в прежней позе — на левом боку, лицом к нему, рука под головой. Осуждение во взгляде.

— Я вот все думаю, а почему ты тогда не успел меня спасти? Может, не хотел?

— А кто бы мне сейчас морочил голову?

— Отшутился, да? Умный?.. Если ты такой умный, почему дело не раскрыл? Такое дело! Убийство коллектора! Народ поднялся против эксплуататоров. И экспроприаторов! Общественность рукоплещет герою! Кто там убил? Дружков?

Корней лег на спину и закрыл глаза. Зрительная галлюцинация исчезла, осталась только слуховая.

— А если не Дружков?.. Если кто-то другой?.. Или ты думаешь, что Дружков хочет быть героем? Зачем он тогда вены себе вскрыл?.. Молчишь, нечего сказать?.. Мне, знаешь ли, тоже. Разочаровал ты меня, Давыдов! Невинный человек оговаривает себя, а тебе и дела нет!

Корней повернулся к Миле спиной, глаза не открывал, вдруг она уже в кресле.

— Ладно Дружков! А Настя? Ты же видел, с ней что-то не так! Поверь, это убийство как-то связано с ней.

Корней сначала оторвал голову от подушки, поставил ноги на пол, только затем открыл глаза. С присутствием Милы нужно смириться, тогда жить будет проще. Но если есть возможность уйти от нее, он с удовольствием это сделает. На улицу можно выйти, вокруг дома пройтись или даже в парке погулять, свежим воздухом подышать. А еще лучше выпить снотворного…

Но Мила в кресле не сидела, на кровати не лежала. И в ушах ее голос не звучал. Корней лег, закрыл глаза, тишина. Но снотворное он все-таки выпил. А засыпая, подумал, что надо бы прописать себе «Солиан» в таблетках. Глоткову лучше ничего не рассказывать. Никто не должен знать про обострение.

Утром он проснулся с тяжелой головой, но Мила не появлялась. Позавтракал он у себя, собрался, сходил за машиной и отправился в отдел. Только втянулся в работу, как его вызвал к себе Абдулов и передал ему дело Четникова. Как оказалось, Дружков свел счеты с жизнью, повесился в своей камере. Об том узнала пресса, а поскольку Дружков твердил о своей невиновности, встал вопрос о полицейском произволе, сам губернатор потребовал найти настоящего виновника преступления. Как это будет сделано, его не волновало.

Дело принес капитан Ямщиков. Дверь в кабинет Давыдова он открыл шумно, так же громко припечатал к столу папку с материалами дела. Корней не обратил на это внимания. Не просто вид сделал, что не обратил, а пропустил этот выпад мимо себя. Мимо своей нервной системы пропустил. Ноутбук папка не задела, пыль не поднялась, поскольку стол идеально чистый. И в самом скоросшивателе пыли нет, поскольку папка совершенно новая. И протоколы писались на новой бумаге.

— Только не думай, что ты умнее меня! — выпалил Ямщиков.

Молодой, тридцати еще нет, горячий, честолюбивый, самоуверенный. Волосы русые, а глаза черные, и брови как вороньи крылья. Волевая линия рта над вялым подбородком. Да и без того чувствовалось, что гордыня этого персонажа воздвигнута на болотистой почве.

— А ты считаешь, я должен так думать? — вроде как удивился Давыдов.

— Я считаю, что дело раскрыто!

Ямщиков двумя руками уперся в стол, навис над Корнеем.

— И это я раскрыл дело!

Поднимаясь, Давыдов резко схватил капитана за руку, от неожиданности Ямщиков дернулся, но вырваться не смог. Корней держал его крепко. Смотрел парню в глаза и свободной рукой водил перед носом. Предлагая следить за движением пальца, он убаюкивал сознание молодого следователя. В полноценный транс Ямщикова ему не ввести, способностей не хватает, но легкое воздействие на психику как раз то, что сейчас нужно.

— Пульс повышенный, зрачки расширены, сознание под стрессом, так долго продолжаться не может… Что ел на обед?

— Гамбургер… Эй, ты чего, Давыдов? — спохватился Ямщиков.

— А ты чего? — отпуская капитана, с усмешкой спросил Корней.

— Дело принес. Абдулов приказал.

— И мне Абдулов приказал. Дело у тебя принять. И настоящего убийцу найти.

— Дружков — настоящий убийца!

— Присаживайся. И выкладывай, почему ты так считаешь?

— А я что, должен перед тобой отчитываться?

— Понятно. Значит, сомневаешься в своей версии.

Давыдов открыл папку, уткнулся взглядом в протокол осмотра места происшествия. Почерк быстрый, корявый, стиль письма протокольный.

— Так, молоток металлический с деревянной ручкой… — проговорил он. — Огнетушитель красный, металлический, порошковый, масса брутто двенадцать и шесть килограммов. Тяжелый. Надо же было его так толкнуть, чтобы он упал.

— Куда упал? — не понял Ямщиков.

Он не садился, стоял, все еще пытаясь изображать из себя карающую десницу, но при этом внимательно следил за мыслью собеседника.

— Сейчас… Так, протокол допроса, гражданка Реброва… Шла, увидела, пошла звонить, все?.. Так, вышла, когда приехала полиция… Ну да, собачка запоносила… Видишь, Ямщиков, даже у собачки нервный срыв может случиться, — улыбнулся Корней, вспомнив, как Эмма гавкнула в сторону квартиры, в которой проживала Анастасия Моргачева со своими родителями.

— Собачку давай пропустим! — ухмыльнулся капитан. — Давай о собаке поговорим! Собака нас на квартиру Дружкова вывела! Это тебе о чем-нибудь говорит?

— А след потерпевшего собака взять не могла? — не сдавался Давыдов.

— Собака взяла след преступника!

— Может, все-таки вернемся к Ребровой? Собачку, так уж и быть, оставим в покое… Реброва не говорила тебе, что молотка не было, когда она обнаружила труп? И огнетушитель стоял, а не лежал. Мне Реброва сказала, что она толкнула огнетушитель, когда шла звонить в полицию. Огнетушитель упал и откатился от двери.

— А мне она сказала, что это Дружков мог убить Четникова. Потому что Дружков судим, потому что вел аморальный образ жизни. Игрок, мот, бабник. И полный тупица! Быстрый кредит взял, чтобы в казино выиграть. Выиграл!.. Идиот!

— Кредит у кого взял?

— Там написано, коллекторское агентство «Акрополь».

— Звучит как «Некрополь».

— Ну так не пиццу же разносят. И не пряники. — Скривил губы Ямщиков.

— Гасят.

— Что гасят? — не понял капитан.

— Людей. Огнетушителями… Что Дружков говорил, открыл он дверь Четникову, когда тот к нему стучался?

— Да нет, шлангом, сказал, прикинулся. Дверь не открывал.

— А Четников огнетушитель к его двери поставил. Знак подал, что загасит…

— Насчет знака не знаю, а пальчики на огнетушителе Четников оставил.

— Ну вот видишь… А на орудии убийства чьи пальчики?

— Не было там пальчиков. Преступник действовал в перчатках!

— В каких перчатках? Если в уличных перчатках, на рукояти могли остаться потожировые.

— Не осталось ничего. Чистые были перчатки. Медицинские, посыпанные тальком.

— То есть преступник заранее готовился к убийству?

— У Дружкова было достаточно времени, чтобы подготовиться.

— С этим не поспоришь… А зачем он молоток на месте преступления оставил? Сбросил его уже после того, как произошло убийство.

— Понял, что молоток при обыске могут найти, и сбросил.

— А перчатки в квартире нашли?

— Нашли… Обычные. Кожаные… Молоток держали в других перчатках, — скороговоркой сказал Ямщиков.

Он торопился перелистнуть страницу, и Давыдов ему помог.

— Ты говорил, что у Дружкова судимость, — напомнил он.

— Четыре года за кражу, три отсидел, по молодости, четырнадцать лет назад.

— Все, больше ничего?

— Приводы были, за пьяную драку, один раз он избил, в другой раз ему досталось, но по его инициативе! В общем, еще тот тип!.. Он ведь пьяный был, когда Четников приходил.

— И что?

— Алкаш он. Законченный.

— А почему ты сразу не сказал? Сказал, что Дружков игрок, бабник и мот. А то, что алкаш, не сказал.

— Игрок, бабник и мот — это мне соседи сказали. А то, что алкаш, — это я уже потом узнал, — мялся Ямщиков.

Давыдов с усмешкой смотрел на него. На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь… С алкоголиком еще проще, за бутылку он мать родную продаст, а за три — себя оговорит. Возможно, Ямщиков подкупил Дружкова.

— А чего ты нервничаешь?

— Я не нервничаю! Это я офигеваю от твоей наглости, Давыдов! Думаешь, я не знаю, что ты вчера на Кирова был? Под меня копаешь? Убийствами заниматься хочешь?.. Ты сначала со своей головой разберись!

— Нервы, Паша, нервы!.. А с нервами шутить нельзя!.. — Давыдов открыл ящик стола, достал оттуда визитку известного в городе психолога, положил перед Ямщиковым. — Коршунов Игорь Дмитриевич, очень хороший специалист.

Сам он к этому специалисту не обращался. Психолог — это не профессия, а способ выманивания денег. Психотерапевт, а тем более психиатр, — это уже другой уровень, в том числе и знаний.

— Что это? — фыркнул Ямщиков.

— Когда Дружков вскрыл себе вены?

— А знаешь что, давай-ка ты сам! Теперь это твое дело!

— Да нет, братец! Ты тоже в этом деле, но уже не сверху! — Давыдов положил руку на закрытую папку. — А внутри!.. Если вдруг выяснится, что ты шантажировал Дружкова. Он подписывает признание, а ты ему за это бутылку… Вдруг выяснится, что именно прием алкоголя спровоцировал суицид? А это может выясниться!

— Да что я ему там налил? — бледный как полотно, затрясся капитан. — Стакашку!

От волнения у него ослабли ноги, он нащупал рукой спинку стула, выдвинул его из-за стола, сел.

— На увольнение хватит. Или даже на злоупотребление полномочиями.

— Давыдов, ты чего? Ты это серьезно?

— Закон суров… Как погиб Дружков?

— Ну так сначала вены вскрыл… Напоказ вскрыл, так, слегка полоснул, так, чтобы сокамерники шум подняли. Да и кровь быстро свернулась…

— Вскрытие уже провели?

— Это не я!

— Что не ты? Вскрытие проводил?

— Ну там синяки на теле у Дружкова, сокамерники его избили.

— Сокамерники? — не поверил Корней. — За что?

— Не знаю… Что-то не так сказал… Мы Дружкова в одиночную камеру перевели, ни ремня, ни шнурков. Даже простыню и полотенце забрали… Ума не приложу, где он взял веревку?

— А это уже интересно.

— Нет, правда, бельевая веревка…

— А мыло?

— Что мыло?.. Мыло к веревке? Это что, шутка такая?

— Да нет, может, ему прислали веревку. С мылом.

— Кто прислал?

— Ну а кого Дружков убил?

— А-а! Думаешь, дружки Четникова? Ребята там серьезные, я уже думал… И сокамерники могли его по заказу избить.

— Сокамерников допрашивали?

— Да как-то все не до того было. Но теперь допросить придется…

— Серьезные ребята, значит? — в раздумье проговорил Корней.

— Да не простые.

— Может, это они убили Четникова?

— Зачем?

— Ну, что-то не так сделал Четников. А тут случай Дружкова подставить… Там в подъезде камера, запись в деле, смотреть некогда, может, промотаешь по быстренькому? Четникова кто-то сопровождал?

— Да нет, он сам подъехал.

— Никто из его дружков в подъезд не заходил?

— Напарник у него, Плотников Ярослав. В момент убийства он на вокзале был, жену с ребенком провожал. Не было Плотникова на месте преступления, не заходил он в дом. Никто не заходил, кроме жильцов.

— Ладно, с жильцами мы разберемся.

— Да Дружков Четникова убил! Даже в «Акрополе» это знают! Если это «Акрополь» руку приложил к его самоубийству.

— В смысле, к убийству?

— Да нет, тело чистое, следов насилия нет.

— Как же нет? А синяки на теле, сам сказал?

— Ну так синяки вчерашние, — не очень уверенно прозвучал голос Ямщикова.

Давыдов кивнул. Сейчас он ознакомится с материалами дела, а затем отправится в морг. И труп Четникова нужно осмотреть, и его предполагаемого убийцы.