Молоточком повели перед глазами, молоточком ударили по коленке. Восприятие, реакции все в норме, даже Милы нет, куда-то делась. Но Глотков совсем не так оптимистичен, как Корней.
— Корней Евгеньевич, не буду ходить вокруг да около, вас подозревают в убийстве следователя Ямщикова.
— Это неправда! — стараясь сохранять спокойствие, сказал Корней.
В оборот его взяли крепко. Привели в чувство, отправили в психиатрический диспансер, сразу сделали укол, после которого он долго приходил в себя. Сегодня отпустило, муть из головы выпала в осадок, сознание относительно ясное.
— Корней Евгеньевич, давайте не будем! — поморщился Глотков. — Правда, неправда — это давайте оставим для суда. Я не следователь, я психиатр, мое дело — лечить больных. И не давать их в обиду… В общем, я не хочу, чтобы вы сели в тюрьму. На пожизненное.
— Даже на пожизненное?
— Убийство лица в связи… — Глотков повернул голову к столу, заглянул в бумажку, — в связи с осуществлением служебной деятельности.
— Или выполнением общественного долга, — кивнул Корней.
— Вот видите.
— Еще меня, возможно, подозревают в убийстве гражданки Холкиной.
— Не знаю никакой Холкиной.
— Проститутка, она подбросила мне патрон, подставила меня…
— Да, вы говорили, что вас пытались подставить. Помните нашу встречу у вас на квартире?
— Конечно, помню! — выразил удивление Корней. — Альбина Холкина меня и подставила… И себя подставила. От нее решили избавиться, похитили. Я искал Альбину, вышел на ее похитителей, вышел на квартиру, где они скрывались. Не успел. Преступник задушил Альбину и сбежал.
— Кому вы это рассказываете? — Глотков внимательно смотрел в глаза.
— Вам.
— А может, себе? Уговариваете себя, что именно так все и было.
— Уговариваю себя?
— Не могли вы никого искать. Следователь по вашему делу попросил меня определить ваше психическое состояние, мне показалось, что вы, в общем-то, здоровы. Следователь принял решение отправить вас в следственный изолятор… Или нет, не в следственный?
— Изолятор временного содержания.
— Вы отказались ехать в изолятор, напали на сотрудников полиции — хорошо, что я находился рядом. Именно поэтому вас сразу доставили к нам в стационар. Разумеется, будет проведена комплексная психиатрическая диагностика, но я уже вижу, что вы… ну скажем так, не совсем здоровы. Диссоциативное расстройство личности на фоне когнитивного искажения реальности… Вот вы и сейчас кого-то видите за моей спиной, — ничуть не сомневаясь в том, сказал Глотков.
— Ну нет, тут вы ошибаетесь!
— Неужели?
Глотков повернулся к Миле и глянул на нее поверх очков.
«Он меня видит!» — запаниковала она.
Одной рукой закрыла низ живота, другой — грудь, как будто Глотков застал ее голой.
— Прелестно! Прелестно!
Психиатр играл так убедительно, что Корней мог ему поверить. Но не поверил. И даже попытался вывести доктора на чистую воду.
— Ну и кого вы там видите?
— Мужчину в форме следователя.
— А вот и нет! Форма есть, следователь есть… — Корней запнулся, осознав, насколько ловко развел его Глотков.
— Ну что ж вы замолчали, Корней Евгеньевич? — торжествующе улыбнулся врач.
— Нет там никого! — Корней постарался взять себя в руки.
Да, он угодил в ловушку, но это не должно выбить его из колеи. И уж тем более довести до белого каления.
— Ну, конечно!
— У меня мать сошла с ума, дед, но это не значит, что и я сумасшедший.
— К сожалению, значит. В вашем случае значит.
— Я больной на голову?
— Если честно, я не знаю, кого вы видите за моей спиной, но вы кого-то видите. И мысленно апеллируете к этому человеку. Иногда даже разговариваете с ним. Иногда, потому что вы пытаетесь скрыть свою болезнь. Но эта попытка скрыть очевидное лишь усугубляет течение болезни, вы все больше погружаетесь в созданную вами реальность. И теряете контроль над действительностью… Насчет Холкиной я не знаю, но в убийстве следователя Ямщикова подозревают вас.
— Но я точно знаю, что не убивал! — твердо сказал Корней.
— Скажите, а человек, которого вы сейчас видите у меня за спиной, не призывал вас убивать Ямщикова? — спросил Глотков, всматриваясь в него.
— Э-э… Нет никакого человека.
Почва под ногами зашаталась. И все потому, что Глотков попал точно в цель — Мила действительно призывала убивать. Вот и как, спрашивается, Глотков об этом узнал?
— Не надо запираться, Корней Евгеньевич, я вам не враг. И, увы, сейчас перед нами стоит сложная задача. Речь не идет о возвращении на службу, речь идет о том, как вы будете отбывать наказание. Сами понимаете, в тюрьме вам придется несладко.
— Мне, в общем-то, все равно где отбывать…
Корней сглотнул, пытаясь смочить пересохшее от волнения горло.
— Не все равно! — Глотков смотрел прямо в глаза, он видел все.
— Я не убивал. Потому что не мог убить человека.
— Вчера вы едва не убили прапорщика полиции, который пытался вас задержать. У сотрудника серьезная травма головы… Нервный срыв или порыв бешенства, какой диагноз вы себе поставите?
— Я не знаю…
— Вы не знаете, что произошло вчера. Вы не знаете, что происходило в реальности. В объективной реальности, — уточнил Глотков. — Скажите, у вас есть чувство, что вы находитесь сразу как минимум в двух параллельных реальностях?
— У меня есть чувство, что я не убивал, — все больше терялся Корней.
— Кого вы сейчас видите у меня за спиной? — спросил Глотков. — Опишите этого человека… Или это несколько человек?
— Один человек.
«Пожалуйста, не говори обо мне плохо! — взмолилась Мила. — Я хорошая и горжусь собой!»
— Мы ловили маньяка, девушка-стажер вызвала огонь на себя, маньяк ее задушил, мне бы поспешить… Я опоздал всего на несколько секунд. Девушка погибла.
— Вы чувствуете перед ней вину?
— Да, конечно!
— Эта девушка является вам?
— Только она одна и является. Я уже к ней привык. И не чувствую себя сумасшедшим.
— Чувства — это субъективность, объективна только реальность, в которой вы действительно могли убить человека.
— Мог, но не убил.
— Я, конечно же, знаю эту историю, маньяк задушил вашу напарницу, вы едва не убили маньяка. У вас был нервный срыв, вас отправили к нам на обследование, в конечном итоге вас признали годным к службе. Скажите, после гибели вашей напарницы вы вели дела, в которых преступник душил свою жертву?
Почва под ногами не просто качнулась — показалось, что она превратилась в трясину.
— Вел. После возвращения на службу. Отчим пытался задушить свою падчерицу, я успел в последний момент… Вы что-нибудь знаете об этом? — встрепенулся Корней.
Похоже, Глотков предпринял очередную попытку развести его на мякине. Конечно же, доктор подготовился к разговору, и Криулин мог дать ему информацию о делах, которые раскрывал майор Давыдов, и Абдулову было что рассказать. Так что попадание в яблочко вовсе не случайно.
— Пока я знаю только об убийстве майора Ямщикова, и то в части, меня касающейся… Вы спасли падчерицу?
— В самый последний момент. Следующее убийство, и снова преступник пытается избавиться от свидетеля, набрасывает на ее шею петлю…
— Вы успели?
— Успел.
— Еще что-то было?
— Дело о наследстве, подозреваемый вступил в контакт со своей бывшей женой, которая могла дать против него показания, стал ее душить…
— Вы успели? — где-то в глубине души усмехнулся Глотков.
— Успел.
— Еще что-то?
— Да, заказное убийство. Свидетельница опознала убийцу, убийца это понял, познакомился со свидетельницей, проник к ней в квартиру.
— Вы успели?
— Успел.
— А точно все это было на самом деле?
— Что было? Убийца душит женщину, все как в случае с Людмилой Евдокимовой, я ее спасаю, и так четыре раза. Подряд.
— Вам самому не кажется это странным?
— И казалось. И кажется. Но во втором случае не я спас женщину, просто крючок под люстрой не выдержал тяжести ее тела. Женщина упала, пока я пытался задержать преступника…
— Но ведь пытались, задерживали. Значит, успели ее спасти.
— В третьем случае подозреваемый никого не душил, просто занимался любовью со своей бывшей женой. Мне померещилось, что Шмелев душит свою бывшую жену.
— Почему померещилось?
— Потому что мне действительно казалось странным, что преступники душат женщин… Кстати, в четвертом случае преступник даже не успел наброситься на свидетельницу. Я пришел слишком рано…
— Но тем не менее.
— Как бы там ни было, но я раскрыл все четыре убийства.
— Вы в этом уверены? — прямо спросил Глотков.
— В том, что я раскрыл эти убийства?
— А если на самом деле убийства раскрыл Ямщиков? Я слышал, он был талантливым следователем и раскрывал самые запутанные дела.
— Ямщиков?! Талантливый следователь?.. Ямщиков пытался подставить меня, подложил мне в машину запрещенные таблетки.
— Вы в этом уверены?
— Есть видеозапись, подтверждающая это.
— Где эта видеозапись?
— Там же, где и запись с домашней видеокамеры. Подтверждающая то, что в момент убийства Ямщикова я находился дома.
— Мне ничего не известно об этой записи.
— А вы поинтересуйтесь! Если вы действительно выступаете как независимое от следователя Криулина лицо… Или следователя Криулина также не существует?
— Не существует так же, как кого? — спросил Глотков. — Или чего?
— Ну, по-вашему, выходит, что никто никого не душил и я никого не спасал.
— Я не знаю, я буду разбираться. Мне придется в этом разобраться… Следователь Криулин действительно существует. И следователь Ямщиков действительно существовал… Я разберусь, я обязательно во всем разберусь, — пообещал доктор. — И завтра мы с вами предметно об этом поговорим. И сейчас я очень прошу вас, Корней Евгеньевич, давайте без самодеятельности. У вас отдельная палата, подселять к вам никого мы не планируем, вы находитесь на положении должностного лица со всем вытекающим из этого уважением к вашей персоне, сейчас вам сделают легкий успокоительный укол, поверьте, никто не собирается вас залечивать, кормят у нас хорошо… В общем, я очень рекомендую вам не покидать пределов своей палаты. И уж тем более не предпринимать попыток бежать за пределы стационара. В противном случае мне придется… я вынужден буду перевести вас в блок принудительного содержания, а там уж, извините, условия совершенно иные.
— А позвонить мне можно?
— Все звонки с разрешения следователя. Увы, но это требование, за нарушение которого вам могут изменить режим содержания! — развел руками Глотков. — Надеюсь, вы меня понимаете!
— Ну, я же не псих, — совсем невесело пошутил Корней.
— Вы не псих, — совершенно серьезно сказал Глотков. — В привычном понимании этого слова… Корней Евгеньевич, я вас предупредил?
— И я все понял.
Увы, но Корней находился не в том положении, чтобы качать права. Слишком уж шаткое у него положение. Притом что палата действительно хорошая, двухместная, небольшая, но со всеми удобствами. Опять же, имеется телевизор, что наводило на определенные мысли. Как и санитар за дверью.
Этот санитар сопроводил Корнея в палату и угрожающе усмехнулся, закрывая за ним дверь. Пока он соблюдает режим, все будет хорошо, но стоит ему выйти хотя бы во двор, обстановка резко осложнится. А Корней хорошо знал, что такое жизнь в зоне принудительного содержания. Впрочем, жизнь там быстро из ада превратится в рай благодаря отнюдь не волшебным, хотя и сильнодействующим лекарством. Будешь лежать овощем в собственном соку, сам себе приятный. И никому не опасный.
«А эта койка для меня! — сказала Мила, прямо в форме укладываясь на свободную кровать. — Я такая же сумасшедшая, как и ты! Если с тобой разговариваю!»
— Приплыли! — сказал Корней, обращая взгляд в потолок.
А палата действительно хорошая, чувствуется серьезная заявка на комфорт. И прослушку… Для таких клиентов, как он, эта палата. Для таких опасных в своем стремлении бороться за справедливость. И скрытые видеокамеры здесь могут быть, и просто микрофоны, так что с Милой лучше не разговаривать. Но можно комментировать свои мысли вслух. Иногда. И с умом.
«И не говори!» — вздохнула Мила.
Растянувшись на койке, Корней положил руки за голову. И она повторила за ним.
«А может, мы на самом деле с тобой сошли с ума?» — спросила Мила.
Корней закрыл глаза, давая понять, что внимательно слушает ее.
«Может, это Ямщиков раскрыл убийство Четникова. Убийство Горчилиной. Убийство Субботиной. Убийство Беркова… И никто на самом деле не пытался меня убить».
Корней открыл глаза, выражая удивление. Это, оказывается, Милу все время пытались задушить, а он ее спасал. В своих совсем не смешных фантазиях.
«Ни Моргачев не пытался, ни Тагин, ни Щапов, ни Шипунов, — перечисляла Мила. — А если пытались, то в чьем-то контролируемом бреду. Не знаешь, в чьем?»
Корней снова закрыл глаза, но в этот раз он давал понять обратное. Больше он не хотел слышать Милу. Не хотел слышать правду. Ту правду, которую она не имела права говорить. Потому что сама подстрекала Корнея к убийствам. То Моргачева нужно убить, то Тагина, то Щапова. Но больше всего она зациклилась на Ямщикове. И в конце концов так изменила и без того уже измененное сознание, что Корней отправился убивать. А запись с видеокамер существует только в его ничем не подтвержденном воображении.
«А пэпээсники эти! Почему они постоянно тебя задирают? — говорила Мила. — Почему только тебя?.. Может, ты сам их выдумал? Может, ты инстинктивно боишься полиции? Потому что убил Ямщикова, боишься…»
Давыдов до боли сжал кулаки и свел большие пальцы ног, одним надавив на другой, как делал это в кабинете стоматолога. Мила иногда просто бесила. И ему с ней жить. Возможно, до скончания своих дней…
Даже в плохом нужно искать хорошее — возможно, настала пора заняться этим. Дела хуже некуда, Корней псих и убийца, сдаваться на милость Криулина пока не стоит. Нужно настаивать на своей невиновности, но готовиться к новой для себя реальности. И не просто привыкать к этой палате, а настраиваться на право остаться на привилегированном положении. Торговаться, если надо сдаться на милость закона, но с условием остаться на принудительном лечении в условиях относительного комфорта. Отдельная палата, все удобства, телевизор, а там и прогулки разрешат, если он будет хорошо себя вести… Приспосабливаться надо к новым условиям существования, вживаться в них. Похоже, другого пути у Корнея нет. Только благоразумие, только крепкие нервы, только хорошее поведение может сделать его жизнь вполне сносной. А упрется рогом, сотрут в порошок. Он уже в жерновах мельницы, и с этой данностью нужно срочно смириться.
Корней уговаривал себя до тех пор, пока не уснул. А утром после завтрака к нему в палату зашел Глотков. Осмотрелся, кивнул, дескать, хорошо у него, но может быть хуже. Гораздо хуже.
— Плохие новости, Корней Евгеньевич! Не вы вели дело Четникова, Горчилиной… Еще кого там?
— Субботиной, Беркова.
— Убийства эти раскрыл Ямщиков.
— Честь ему и хвала.
Корней заставил себя смириться с обстоятельствами, которые против него. Возможно, он найдет выход из ситуации, но, пока он в полном тупике, лучше не возникать. А тупик мог остаться навсегда. Если Корней на самом деле убил Ямщикова.
— К сожалению, так думает только светлая сторона вашего сознания.
— Темная ничего не помнит. Поскольку я живу и собираюсь жить исключительно со светлой стороной своего сознания.
— Мне нравится ваш настрой, Корней Евгеньевич, — едва заметно усмехнулся Глотков.
— Какой может быть настрой у человека с психическим расстройством?
— Вы говорите об этом серьезно.
— Может, потому, что верю вам? Если я не вел дела, не раскрывал убийства, значит, и женщин никто не душил.
— Не знаю, я в подробности дел не вникал. Сегодня прибудет Криулин, у него и спросите.
Но Криулин появился только на следующий день. Корнея сопроводили в кабинет главного врача, считай, под конвоем доставили. Впрочем, Корней не возражал. Он все больше убеждался, что болен всерьез, и думал о том, как сохранить комфортные условия существования. Кормили его действительно хорошо, йогурты и печенье на завтрак, отбивные на обед, рыба на ужин, кефир на ночь.
— Как настроение, Корней? — Криулин старался держаться бодрячком, но при этом что-то нехорошее камнем лежало у него на душе.
— Ничего, все хорошо. Отличная палата, красивая соседка.
— Соседка? — искренне удивился Криулин.
— Мила Евдокимова, ты ее помнишь. Караваев ее задушил. Приходила, спрашивала, как так вышло. Приходила, приходила, так и осталась.
— Я смотрю, ты не шутишь, — с непонятным, но вполне объяснимым чувством облегчения улыбнулся Миша.
Возможно, имелись у него сомнения в душевном нездоровье майора Давыдова, но теперь они развеялись. И теперь можно смело предъявлять ему обвинения. Как настаивало на том коррупционное начальство.
— Наследственность у меня дурная. Я знал, что рано или поздно окажусь здесь. Поэтому и семью не заводил.
— Это серьезно.
— Если ты по поводу Ямщикова, я тебе ничего умного не скажу. Потому что ничего не знаю. Ни умного, ни глупого. Не помню ничего. Помнит только видеокамера. Не выходил я из квартиры… Или не было камер?
— Камеры были. Но эксперт не уверен, что это запись от четвертого июня.
Чувствовалось, что Криулин с трудом держит взгляд, не отводит глаз.
— Что ж, подождем, когда неуверенность перерастет в убежденность… Наверное, и свидетели нашлись?
— В лицо тебя не видели, но походка, движения…
— В общем, мне не отвертеться?
— Тебя в любом случае дожмут. — Криулин все-таки отвел взгляд.
В этот раз он не кривил душой, а говорил правду, которая его тяготила. Во всяком случае, он убедительно изобразил скрытое чувство вины.
— Я ничего не помню, меня признают психом, спишут на меня убийство, отправят на принудительное лечение…
— Вариантов, думаю, нет, — вздохнул Миша.
— Но я же могу взбрыкнуть, поднять шум?..
— Можешь.
— А в деле Ямщикова замешаны ну очень серьезные люди.
— Не знаю.
— Я знаю… Но я же понимаю, что шансов выпутаться у меня нет. И болезнь прогрессирует. Рано или поздно я окончательно сойду с ума… В общем, меня интересует комфортное пребывание в стационаре. Теперь это мой дом, и я хочу здесь жить, а не существовать… Тем более что Ямщикова я не убивал.
— Звучит категорично, — хмыкнул Криулин.
— Я ничего не помню.
— Хорошо бы, конечно, вспомнить, ну да ладно.
— Я знаю, что интересует вас. И сказал, что интересует меня.
— Все понятно, будем решать вопрос. — Криулин закрыл свою папку, давая понять, что разговор не закончен, а всего лишь отложен на какое-то время.
Но Корней не хотел ждать, ему сейчас требовалось прояснить один момент.
— Я все понимаю, запись может быть старой, алиби у меня нет, но Альбина Холкина. Она была у меня, я нашел ее на Василевского, пятнадцать, я нашел ее мертвой. Убийца ушел… Меня с Василевского сюда и забрали. Патрульно-постовая служба решила, что это я убил Альбину, пэпээсники набросились на меня. — Корней говорил, а Криулин сочувствующе смотрел на него.
— Не слышал я про убийство Альбины Холкиной, — с сожалением сказал он.
И если насчет подлинности записи с камеры наблюдения Криулин хоть немного сомневался, то сейчас он говорил с полной уверенностью. И возможно, был в полном неведении. Но если Альбину убили, Криулин не мог об этом не узнать. Она фигурировала в деле, которое он вел, ему бы доложили в первую очередь. И скрыть убийство Альбины невозможно, когда на месте происшествия побывал наряд полиции…
— А я могу позвонить? — спросил Давыдов.
— Кому? Альбине?
— Ее парню… Ну, не совсем парню…
Сама логика подсказывала, что нет никакого инвалида Юльметьева. И так вдруг захотелось это проверить, а номер телефона Корней запомнил крепко.
Вместо Юльметьева ответил какой-то Гоша Савушкин четырнадцати лет от роду. Это был его телефон, а никакого Игоря Юльметьева он никогда не знал. И майора юстиции Давыдова тоже.
Возможно, Корнея жестоко разыграли, но, увы, он не располагал возможностью это проверить. Отсутствовал доступ к базам данных сотового оператора. Да и позвонить неоткуда, за отсутствием телефона. Не просить же Криулина помочь ему в расследовании — он и без того относился к Корнею как к безнадежному психу. Тем более что Криулин уже собрался уходить.
Корней вернулся в свою палату, чуть погодя подали обед, суп с мясом, второе с котлетой, сок в пакетике, много свежего вкусного хлеба. Но ел Корней без аппетита. Хорошо, если ему сохранят льготные условия, но плохо, когда в жизни главное — хорошо пожрать и сладко поспать. Впрочем, ему не до жиру, когда сойти с ума на роду написано.
Посуду на кухню он отнес сам, на обратном пути санитар позволил ему позвонить бабушке. Причем номер телефона набрал сам.
Корней понимал, что фактически находится под стражей, грустил, переживал, но что-либо изменять не пытался. И с каждым днем все больше погружался в искаженную реальность, выстроенную больным воображением. И все больше убеждался в том, что неизлечимо болен. А Криулин даже не появлялся, да и зачем ему говорить с обвиняемым, невменяемость которого ставила под вопрос его показания?