Скала Верблюжка издали напоминает прилегшего на речном берегу одногорбого верблюда. Отсюда, с верхотуры, видны испятнанная плесами долина и улица, которая в точности повторяет изгибы таящегося под ивами русла.

За околицей, чуть поодаль от воды, на пологом холме богатырской стати дуб-одиночка. Как и подобает знающему себе цену кавалеру, он сторонится нечесаных ив и похожих на капризных барышень мальв.

А когда в плесах растворится хмурое серебро ноябрьских туч, дуб и вовсе становится раздражительным. Всякого, кто осмелится искать укрытия от непогоды, одиночка отпугивает разбойничьим свистом. Его издают сшибаемые шквалом желуди. Они хлещут с такой яростью, что все живое обращается в бегство.

И только кладоискатели не боятся разбойничьего свиста. В поисках махновских сокровищ исковыряли лопатами всю округу.

Однако фортуна, эта жар-птица, лишь изредка оставляет свои следы в виде червонцев царской чеканки и украшавших уздечки скифских коней золотых бляшек. Только вот почему-то попадаются они далеким от кладоискательства. То рыбак, выковыривая из прибрежного ила червей, нащупает тяжелый кругляш, то ползущая в магазин за хлебом старушка заприметит на дне оставленной ливнем промоины монетку с мутным изображением бородатого мужика.

Вот и сегодня повезло пришлому чужаку, который откликается на редкое в здешних краях имя — Гаднехай. Тот на радостях пообещал выставить магарыч и угостить дружков жареными карасями.

— Наклонился над родником, чтобы рожу ополоснуть, — объясняет счастливчик, — а там, гад нехай, вот эта золотая цацка… О каком роднике речь? Да о том, что из-под Верблюжки течет. Возле дома бабы Фроси.

Рядом с приречной скалой еще одна достопримечательность, кое-как прикрытый провонявшей соляром маскировочной сеткой раскоряка-танк. Рядом с игривым родником он кажется выползшим из омута чудищем.

Зато дом бабушки Фроси — душе услада. Резные ставеньки, двери, фронтоны с целующимися голубками и скрипучая калитка окрашены лазоревым. Даже растущие в палисаднике сентябринки, и те исключительно голубые. Точно такого же небесного цвета и глаза хозяйки. Сухонькая, из-под косынки-незабудки ржаные кудельки на свободу просятся. Не бабушка, а игрушка. Вот только щеки, словно передержанные в печи груши-дички, да пальцы руки, в которой мобильный телефон, искривлены ревматизмом.

На край скалы, которую еще именуют переговорным пунктом, бабушка ступить не осмеливается. Утвердилась на вытоптанном пятачке, ловит сигнал мобильной связи. Поэтому ей не виден прижавшийся к боку Верблюжки танк и слепленная во дворе печка-времянка, возле которой Гаднехай чистит карасей.

Покойный муж бабушки Фроси на что был знатный рыбак, но назначенный к ней постояльцем Гаднехай куда удачливее.

— Слово заветное знаешь, или как? — однажды не вытерпела хозяйка, когда постоялец приволок с речки полный рюкзак карасей.

— Или как, — усмехнулся тот. — Рыбачу по принципу, гад нехай, одна граната — ведро карасей. И буду рыбачить до тех пор, пока не опорожню торбу с гранатами. Ту, которая в сенцах валяется.

— Убрал бы ты ее от греха, — робко предложила хозяйка. — Не приведи Господи, рванет… Что ж мне потом, из своего угла к дочери перебираться? Так она с мужем да Кристинушкой, внучкой моей, в однокомнатной обретаются.

— Не рванет, — заверил постоялец. — Если выдернуть колечко, гад нехай, то тогда, конечно, разнесет твою хибарку. Вместе с голубенькой клеенкой, которой стол в кухне накрыт… Слышь, бабуль, а твоей внучке хахаль не требуется?

— Куда тебе до нее, — осерчала бабушка Фрося, и тут же лазоревые ее глаза наполнила теплая грустинка. — Я по молодости в селе первой красавицей считалась, а Кристинушка еще краше.

— Познакомь. Я для такого случая бороденку скошу, гражданский костюм отутюжу. А тебя карасями каждый день снабжать буду.

— Я же сказала — в городе они живут. А город по ту сторону фронта.

— Выходит, — опечалился Гаднехай, — не суждено моей бороде повстречаться с бритвой. Ладно, пойду карасей чистить.

Всего постояльцев у бабушки Фроси трое. Гаднехай, он же заряжающий танкового орудия, механик-водитель Канистра и командир Соколик. Как они сами о себе говорят, экипаж машины боевой.

Заряжающий — удачливый рыбак и просто везунчик. Канистра весь слеплен из прямых углов. Только обросших медвежьей шерстью. Она заняла даже те места, где ей расти вовсе не полагается. Поэтому казалось, что чубчик на голове мехвода берет свое начало сразу же за надбровными дугами. И все время грызет сухари.

А Соколик и есть Соколик. Увертливый, словно сокол-деревник, который играючи выхватывает из яблоневых крон боязливых горлиц.

Попервых бабушка Фрося удивлялась:

— Чего это вы, ребятушки, друг друга кличками оделили? Будто и не люди вовсе…

— А мы и не люди, — отмахнулся командир. — Так, войско ланцепупского хана. А наши имена, майн либе гроссмутер, когда-нибудь напишут на братской могиле в центре села. Если, конечно, прежде не зароют в овраге. Или бродячие псы слопают. За войну они так привыкли к человечинке, что другого харча теперь не признают.

Сказал хмуро, словно держал в руке поминальную чарку. Но тут же встрепенулся, острым взглядом окинул экипаж и призадумавшуюся у плиты хозяйку:

— Чего приуныли, соколики? Пока живы, гулять будем. А ты, майн либе гроссмутер, тащи кружку с томатным соком. В зарплату рассчитаемся… Кровавую Мэри бодяжить будем.

— Чего-чего? — изумилась бабушка Фрося. — Какую такую Мэри?

— Кровавую, — подтвердил Гаднехай. — Коктейль так называется. Половина стакана — томатный сок, половина — водка. А еще есть грязная пятка. Внизу — рижский бальзам, сверху — неразбавленный спирт. Наш командир спец по таким делам. Недаром до войны барменом работал. И сейчас бы коктейли колотил, да одному посетителю паленой водки налил. А тот, как на грех, военкомом оказался…

— А ты кем был?

— Я-то? Челноком. Поставлял панам-ляхам контрабандные сигареты, а обратным рейсом тряпки вывозил. С того и кормился… Ну а с нашим мехводом случай вообще тяжелый. Нашел его лесник под славным городом Крыжополем, где тысячелетний дуб рос, из которого Ной ковчег смастерил. Сразу показалось — медвежонок, но когда присмотрелись — человеческий детеныш. Правда, лохматый. Мы с ним в баню боимся ходить. Все кажется, что рядом с тобой медведь в шайке плещется… Но ничего, выучили грамоте, а когда подрос — сдали на курсы механизаторов. Он и сейчас по ночам руками взад-вперед елозит. Трактором или танком управляет…

Канистра на это не отреагировал. Похоже, обидные слова так и не просочились в защищенную волосяным покровом черепную коробку, где мельничными жерновами ворочались невозмутимые мысли.

— Майн либе гроссмутер! — раздался снизу вопль. — Спускайся с переговорного пункта на грешную землю!

В другой раз бабушка Фрося улыбнулась бы манере общения Соколика. У того даже утреннее приветствие звучало не по-нашенски. В понедельник говорит: «Гутен таг», во вторник — «Салям алейкем», в среду — «Шолом алейхем», в четверг — «Буна дзива», в пятницу — «Бонжорно», в субботу — «Здорово ночевали», а воскресенье начиналось с «Кали мера». Иногда, переговорив с начальством по рации, Соколик орал: «Хапсагай тустуу!» Что, по его словам, в переводе с эвенкийского обозначало срочное задание.

«Хапсагай тустуу» прозвучало и вчера на закате солнца. Постояльцы торопливо закончили ужин и вскоре резные ставенки вздрогнули от рева танкового мотора. А спустя час с четвертью линия фронта запульсировала рваными зарницами.

Вернулся танк далеко за полночь. Он раздраженно ворочался под скалой, словно мужик, которому под одеяло сыпанули горсть сухих крошек. А когда угомонился, стала слышна похожая на часто возникающие за селом пострелушки ругань:

— Командир, — орал Гаднехай, — ты что, кровавой Мэри перебрал? Какого хрена пару снарядов запузырил в пятиэтажку?

— Куда приказали, туда и запузырил, — огрызнулся Соколик. — Тебя, умника, забыли спросить. Если хочешь знать, в той пятиэтажке комендант города у любовницы ночует. Усек?

— Я-то усек. Но, гад нехай, в случае чего отвечать придется.

— А нам по-любому отвечать, — обрубил спор Соколик. — Если не на этом, то на том свете точно. Особенно Канистре, который на объездной дороге маршрутку с пассажирами размазал.

Проснулись постояльцы в десятом часу утра. Соколик буркнул привычное: «Буна дзива», Гаднехай просто кивнул и, покопавшись в сумке с гранатами, ушел на речку, а Канистра принялся рубить дрова для печки-времянки.

Бабушка Фрося тоже занималась делами. Управившись по хозяйству и позавтракав хлебом с помидорами, пошла по ведущей на Верблюжку тропинке. Против обыкновения, восхождение далось тяжело. Наверное, на солнце опять были нелады и, вдобавок, угнетало неясное предчувствие. Оно гадюкой заползло в душу, где с полуночи занозой сидела услышанная ночью фраза: «Куда надо, туда и запузырил».

Мобильник дочери оказался не в сети. Бабушка Фрося маленько выждала и набрала номер Кристины.

— Говорите, — послышался в трубке после шестого гудка мужской голос.

— Кристинушка где? — осевшим голосом спросила бабушка Фрося. — Или я ошиблась?..

— А вы кем ей доводитесь?

— Так бабушка я ей, бабушка! Звоню дочери, та не отвечает. Звоню Кристиночке, а трубку взял чужой мужик. Что происходит? И кто вы?

— Врач. Хирург…

— Что случилось? Ответьте Христа ради…

— Крепитесь, бабушка… Мы сделали все, что в наших силах, но ранения оказались несовместимыми с жизнью… А ваша дочь и ваш зять сейчас в реанимации…

— Они что, попали в аварию?

— Нет, снаряд влетел прямо в окно квартиры… Почему вы замолчали? Вам плохо? Отвечайте же, черт вас побери…

Точно такими же словами бабушку Фросю внизу встретил и Соколик?

— Черт возьми, гроссмутер. Время колотить кровавую Мэри, а вы по телефону любезничаете. Наверное, с каким-нибудь старпером планы на грядущую ночь строили?

— Сходи сам в подвал, — ответила бабушка Фрося. — Банки с томатным соком на стеллаже слева от лестницы.

Дождалась, когда Соколик вернется, взяла сумку и вместе с ношей переступила порог кухни, где постояльцы вознамерились отметить удачу Гаднехая.

— Вот, — сказала она, поставив сумку на лазоревую клеенку. — И, выдернув податливое кольцо, добавила: — Это вам за внучку Кристиночку, которую вы вместо коменданта убили…

Последовавшая за этим вспышка ослепила бабушку Фросю, и поэтому она не увидела, как алые брызги окропили стены кухни. И, конечно же, не слышала раздавшийся минуту спустя голос:

— Гад нехай, мужики! Мы на том свете или на этом?

— Как ни странно, на этом, — утешил Соколик. — Но почему не сработала граната?

— Я каждый запал насадил из порезанного шприца, — объяснил заряжающий. — Кстати, по твоему приказу. Надо бы теперь начальству доложить. И фельдшерицу на предмет освидетельствования смерти вызвать…

— Гроссмутер точно окочурилась?.. Черт, банку с перепугу уронил на пол.

— Мертвей не бывает, — заверил Гаднехай. — Глаза нараспашку, челюсть отвисла. Сейчас пульс еще пощупаю. Нет, точно отошла… Ну, так кто начальству доложит?

— Погоди, — остановил Соколик, — успеется. Вначале надо стресс снять. Сползаю, пожалуй, еще разок в погреб, А то без кровавой Мэри эти вульгарные караси в глотку не полезут… И вот еще что, соколики. Никакой торбы с гранатами не было. Уяснили?

— Не тупорылые, сами бы, гад нехай, догадались.

И только механик-водитель промолчал. Он уже снимал стресс при помощи пайкового сухаря и казался таким же невозмутимым, как Верблюжка, откуда видать подверстанную к речке сельскую улицу и богатырский дуб, который без малого сотню лет сторожит сокровища степного атамана.