За окружающей по периметру островок байрачного леса сеткой-рабицей шевельнулась громоздкая тень. Она могла принадлежать терновнику, по загривку которого ладонью прошелся ветерок, однако августовская ночь была залита вязким безмолвием.
И потом, на терновниках растут ягоды, но не глаза одного цвета с зависшей над Саур-Могилой луной. А еще в них плескалось зарево пожарищ.
Зверя явно что-то беспокоило. Его влажные ноздри раздражал настой заматеревшего чабреца и запах разлагающейся плоти. Смрад исходил от холмика развороченной земли, где егерь Железняк прикопал олениху. Ее, а заодно и оленя, застрелил солдат в рябой куртке, из нагрудного кармана которой торчал деревянный крест. Этот солдат был таким сильным, что без помощи товарищей втащил тушу оленя в десантный отсек боевой машины пехоты.
Лично Зверю люди ничего худого не сделали. Если, конечно, забыть о голодном детстве в большом заповеднике и синяках, полученных во время путешествия. Его и еще десятерых телочек-подростков отбили от общего стада, втиснули в железную клетку и повезли за тридевять земель.
У себя, в заповеднике, он был счастлив, если удавалось найти растоптанный копытами стебель сурепки или первым добраться до корыта с ржавой водой.
Но как только Зверя с его будущими невестами свели по дощатому настилу на землю Дикого поля, сердце его преисполнилось восторгом. Нечто подобное испытывает лишь нищий, по капризу судьбы оказавшийся за барским столом.
Куда ни взгляни — зеленые с вкраплениями полевых маков волны бегут по склонам холмов. А как кокетливы ивы на берегу степного пруда! Присели на корточки у самого уреза воды, шушукаются серебряными голосами о своем, о девичьем.
Так увлеклись, что не заметили подкравшегося карпа. А тот и рад стараться. Защемил пастью доверчиво упавшую на воду прядь, треплет, словно косицу прилежной школярки.
Правда, попервых телят держали на карантине за сеткой-рабицей. Но байрачный лес — тоже райский уголок. Только отгороженный от степного пруда и вольных холмов.
Этот уголок по самую завязку набит всякими вкусностями вроде пырея, пижмы, тысячелистника, шалфея, а о шершавые стволы вязов всегда можно почесать укушенный оводом бочок. Есть здесь и обложенный плахами песчаника родник. Щипли травку, утоляй жажду, благословляй торбу егеря Железняка, в которой всегда сыщется сдобренный солью сухарик.
Но Зверь ни разу не польстился на угощение. Ни в отрочестве, ни по истечению трех лет. Присутствие егеря воспринимал как приложение ко всему, что его окружало, установленный распорядок выполнял беспрекословно. Едва сумерки падут в подолы шушукающихся ив, уводил телят и коров на островок байрачного леса. И потом терпеливо ждал, когда Железняк поутру откроет ворота. Хотя и мог это сделать одним движением чугунной башки.
А все потому, что рожденный подневольным в десятом поколении смиряется со своей долей. Но, признавая главенство человека, Зверь продолжал сторониться его.
Видел, как были наказаны за излишнюю доверчивость олень с оленухой. Приняли солдата-крестоносца за сельского тракториста, который делился хлебом. И поплатились.
И потом, в крови Зверя таился доставшийся от предков страх перед прямоходящими существами. Это по их милости два века назад прерии украсились пирамидами бизоньих черепов. Да и остров, который люди называют Манхэттеном, вырос на костях сородичей Зверя.
Беспричинные, на первый взгляд, случаи тревоги испытывал и прежде. Особенно участились они после убийства оленей. Но ни разу страх не будил его посреди ночи.
Правда, и ночь выдалась мало похожей на предыдущие. Никогда она еще не была так густо обставлена пожарищами. Смущало и возникшее у Саур-Могилы движение. Чуткие ноздри Зверя улавливали запах сгоревшей солярки, а уши — возню артиллерийских тягачей.
Ему на мгновение даже показалось, будто он стоит в самом центре залитой лунным светом прерии, а кто-то невидимый медленно поднимает ствол ружья.
Стряхнув наваждение, Зверь безо всякого разбега опрокинул наземь ворота и растолкал спавшее стадо.
Вопреки обыкновению, шел замыкающим. Останавливался, развернувшись могучим корпусом на девяносто градусов. Словно хотел защитить стадо от витающей в воздухе опасности.
Поэтому предназначенный другим осколок гаубичного снаряда вскользь приняла чугунная башка. И сразу, без всяческого промедления, на месте байрачного пятачка вырос огненный лес. Такой гремучий, что вскипела вода в обложенном плахами песчаника роднике.
Командир украшенной оленьими рогами БМП Кривуля нарушил приказ ротного — безотлучно находиться при гаубичной батарее, которая занимала огневые позиции у Саур-Могилы. Он вообще хотел отвертеться от задания, сославшись на то, что механик-водитель отлеживается в палатке с острым кишечным расстройством.
— Сам виноват, — отрезал ротный. — Развел, понимаешь, дристунов… Надо было олениной с товарищами по оружию поделиться, а не жрать под одеялом. Короче, выкручивайся как знаешь. Или сам за рычаги садись, или волоки технику на горбу.
Кривуля выбрал первое. Сопроводив в сгустившихся сумерках батарею до огневых, он протянул еще сотню метров и лишь после этого заглушил двигатель.
— Бди, — приказал стрелку, фамилия которого соответствовала штатному расписанию. — Стрилець, — только очень бди.
Стараясь не глядеть на привинченные к броне оленьи рога, выбрался из люка:
— Убрал бы ты эту гадость, что ли? Спасу нет смердит…
— Когда шашлыки из дичи трескал, то говорил другое.
За хамский намек стрелка следовало бы одернуть. Однако Кривуля промолчал. Он был всего лишь призванным по повестке сержантом, а подчиненный — старшиной и вдобавок добровольцем.
Да и силушку имел зверскую. Сам, без посторонней помощи, втащил тушу в десантный отсек. А потом, поигрывая обоюдоострым ножом, освежевал ее за каких-то полчаса.
— Скажи мне, любезный, оленуху за какой хер пристрелил? — спросил Кривуля.
— За компанию. Чтобы потом не оплакивала свое вдовство.
— Это у тебя юмор такой?.. А ведь в Бога веруешь, утром и вечером поклоны перед крестом отбиваешь… Кстати, по поводу креста ротный мне замечание сделал. Так что прячь свое сокровище, куда хочешь, но чтобы из нагрудного кармана не торчало.
— Пошел он, — огрызнулся старшина. — Раз так, то болт ему вместо дичи. Пусть сухпайки грызет.
— Так что насчет Господа? — напомнил Кривуля. — Просвети убогих: как совместить наше ремесло с верой во Всевышнего?
— Истинный христианин, если хочешь знать, должен иметь в одной руке меч, в другой — крест.
— Крестоносцы подсказали? Те, которые ходили отвоевывать Гроб Господень?.. Или сам додумался?
— Сержант, нас ведь сюда послали, чтобы образумить врагов-отщепенцев. А вернуть заблудшие души можно лишь, совмещая убеждение с принуждением. По поводу же крестоносцев тебе отдельное спасибо… Они шлемы, а мы свою ласточку рогами украсим…
— По-твоему, оленуха — тоже враг?
— Нет. Она скотина, предназначение которой удовлетворить мою потребность в качественной пище.
— Но мы-то ее на съедение зеленым мухам оставили.
— Ох, не нравятся мне твои речи, сержант… И вообще, считаю, с сослуживцами дико повезло. Ротный — зануда конченая, у механика-водителя от жратвы и страха клапан на пятой точке каждые пять минут срабатывает, командир — сваренная на голимой воде манная каша, — вогнал обоюдоострый клинок в землю по самую рукоятку, словно точку поставил.
Кривуля после того случая в душеспасительные беседы вступать избегал, с подчиненным стал держаться подчеркнуто сухо. Давая тем самым почувствовать свою командирскую власть. Вот и сейчас, приказав стрелку бдить, спрыгнул на мягко принявшую его землю и зашагал прочь.
— Далеко собрался, сержант? — насмешливо спросил старшина, пристраивая на гусенице походный крест.
— Занимайся своими делами. Молись, да не забывай по сторонам поглядывать.
Шел наугад, путаясь берцами в траве, которая к исходу лета обрела цепкость спирали Бруно. Ему было все равно куда идти. Лишь бы подальше от смрадных рогов и старшины.
— Какая бл… по ногам топчется? — прошипело из темноты.
— Командир боевой машины пехоты, — на всякий случай представился полным титулом Кривуля. — Приданы батарее в качестве сопровождения.
— Считаешь, что это дает тебе право топтаться по живым людям?.. Ладно, не засть сектор обзора, падай в траву… Чертяка, опять мне на мозоли наступил!
— Ты что, сороконожка? Куда ни пойди, везде твои ноги валяются.
— Нет. Разведка. Взвод управления. Окрестности обзираю…
— И что видать?
— Движуху в леске. Похоже, противник на ночлег располагается. Ну ничего, сейчас мы колыбельную ему споем. А потом панихидку закажем… Слушай, это твоя машина с рогами? И боец, у которого крест из кармана торчит, тоже твой? Вот ему и закажем.
— Лесок говоришь? — переспросил Кривуля. — Если хочешь знать, в лесу никакой не противник, а загон для бизонов. Сам видел. Доложи во избежание греха своему начальству…
Однако предупреждение запоздало. Сзади и чуть левее холма, где хоронились в жесткой траве Кривуля с Сороконожкой, слитно ударили четыре орудийных выстрела.
И ночь ответила сторицей. После шестого, теперь уже вразнобой, залпа, огневые позиции у Саур-Могилы содрогнулись от кучно ложащихся реактивных снарядов, а порожденная сдетонировавшими боеприпасами волна смахнула служивых с холма.
Куда подевался Сороконожка, Кривуля не заметил. Если внутри все испепелено рядом пролетевшей погибелью, а из ушей и носа бегут кровавые ручейки, человек способен переживать о ком угодно. Но только не о случайно встреченном разведчике из взвода управления, которого проглотила громовая ночь.
Кое-как поднявшись на ноги, Кривуля побрел туда, где, по его расчетам, должна находиться боевая машина. И очень удивился произошедшими с ней переменами. Ствол пушки-макаронины сделался вдвое короче, наверное, перебило пролетавшим мимо осколком. Не стало и смрадных рогов. На их месте сейчас торчали крепежные болты.
— Старшина! — все еще сомневаясь в реальности происходящего, позвал Кривуля. — Ты живой?
Однако ответа не дождался. А если бы и дождался, то едва ли услышал. Мир звуков вытек из него вместе с кровью, которая сейчас застывала на подбородке, щеках и шее.
К счастью, осталось зрение и желание выжить. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы занять ставшее привычным кресло механика-водителя.
Гнал машину, как и шел, наугад. Надеясь на луну и везенье. Однако небесное светило оброненным червонцем потерялось в навозной куче облаков, а удача, как известно, слишком скупо подает бегущим с поля брани.
Зверь больше не чувствовал страха, а в его сердце клокотала жажда копившейся столетиями мести. Она была подобна сметающему на своем пути ветхозаветные мосты и железобетонные плотины вешнему паводку.
Правда, прижавшееся спиной к стволу ивы, той самой, которую за косичку трепал преогромный карп, существо ничего, кроме брезгливой жалости, не вызывало.
Оно возникло на берегу после того, как в пруд влетела и тут же захлебнулась приземистая бронемашина. Существо долго копошилось в грязи, затем червем подползло к особняком стоящей иве-школярке и, цепляясь за ствол, наконец, поднялось с четверенек.
Разглядеть существо Зверю мешала кровь. Она продолжала сочиться из борозды пониже рогов и застила тягучей пеленой зрачки. Поэтому Зверь так и не разобрал: кто именно сейчас стоит перед ним? Тот, который пристрелил оленей, или просто безвредный, вроде егеря Железняка, представитель племени прямоходящих?
Впрочем, это было не так уж важно. Он был просто обязан отомстить. За дотлевающие среди прерий черепа предков, за подневольную жизнь, за ранение, а главное — за ужас, который человек вселил в сердца обитателей планеты.
Для этого Зверю надо было сделать всего три шага, чтобы убрать то, что находилось между ним и стволом ивы. А потом дождаться, когда кровь человека смешается с его собственной.