Павшая на лесной кордон августовская ночь казалась Раиске такой же тяжелой, как днище танка у нее над головой. Весь день, вечер и половину ночи она ворочала камни и отгребала горстями беспрестанно осыпающуюся глину лишь для того, чтобы упереться маковкой в железное проклятье.

— Люди! — крикнула Раиска. — Есть кто живой? Я здесь, в подвале!..

Однако ночь ответила безмолвием, а голос увял в стесненном пространстве лаза. Но ведь только что почуялся шорох. Слабый, похожий на колебания воздуха, которое рождает крыло низко летящей совы.

Отдышалась она уже внизу, на куче шершавых булыг и жалящих бедра щепок. Это все, что именовалось погребницей до того, как на нее наехал танк.

Бой застал Раиску на ступеньках погребницы. Прижатые к тугим бокам женщины банки с маринованными огурцами на каждый шаг отзывались влажным всхлипыванием, словно оплакивали предстоящее заточение в подвале.

Раиска от внезапного грома близкой канонады вздрогнула, однако ношу доставила к месту назначения, в угол подвала. Там черной глыбой растопырилась дубовая бочка, которую венчал граненый стакан со свечой. Только побелел пересекающий низкий лоб шрам, да чудовищная вялость обожгла колени.

Свечу затеплила лишь с пятой попытки. Затем поднялась наверх и, придерживая полу ситцевого, в белый горошек, сарафана позвала:

— Барсик! Барсик! Оливки!..

Но Барсик не отозвался. Наверное, отлеживался в зарослях жимолости после ночного промысла. Окрашенный в цвет сраженного засухой камыша, в холке за полметра, весом почти в пуд, потомок дикого хауса жил на вольных хлебах.

Барсик — единственный представитель семейства кошачьих на кордоне. Все прочие рано или поздно становились добычей гончих псов и лаек, которых сворами привозили сюда охотники. Так погибла и мамаша Барсика, имевшая неосторожность завести мимолетный роман с невесть какими путями забредшим на кордон камышовым котом-хаусом.

Дитя греха выжило благодаря молоку, которое Раиска в консервной банке подавала на крышу приземистой кухоньки. Впервые Барсик спустился на землю по истечению года. И тут же устроил трепку одноглазому гончаку Полету.

А когда тот укрылся под брюхом хозяйского внедорожника, Барсик оседлал знаменитую кабанятницу суку Дианку и дважды прокатился на ней вокруг стилизованного под княжеский теремок дома охотника.

Совершив, таким образом, акт отмщения за убиенных сородичей, новый властелин кордона вознамерился поставить метку на колесе, за которым скулил одноглазый Полет, но здесь его отвлекли охотники. Они принялись наперегонки угощать победителя колбасой и пельменями размером с фасолину. Барсик снисходительно отведал того и другого, но больше всего ему понравились оливки. Он слопал их целую жестянку и, пометив все-таки приглянувшееся колесо, одним скоком взлетел на крышу кухоньки.

Закрыв за собой обшитую изнутри войлочными полосами дверь погребницы, Раиска спустилась в подвал, раскатала на земляном полу заранее припасенный тюфячок и к великому неудовольствию сидевшей в углу жабы задула свечу.

— Чего квакаешь? — молвила Раиска. — Экономить надо. Свечу. И кислород тоже. Сколько его через отдушину поступает? Вот именно — с гулькин нос. А когда пострелушки закончатся, будь они неладны? Тоже не знаешь… Ишь, как они наверху размордовались…

А наверху происходило вот что. Затаившаяся на опушке батарея самоходок прямой наводкой разметала колонну крытых брезентом грузовиков и теперь, словно свора лаек, гоняла по лесу танк сопровождения. Тот поначалу огрызался, а когда болванкой срезало орудийный ствол, ломанулся через заросли жимолости в направлении лесного кордона.

Однако свора настигла его и там. Двумя фугасами танк выкурили из пустующего сеновала. От него загорелся и княжеский теремок, где Раиска числилась сторожихой, уборщицей, а в случае надобности — стряпухой. Как правило, гости заказывали фирменное блюдо — сваренные в фазаньем бульоне пельмени размером с фасолину.

Еще одна болванка настигла беглый панцерник, когда тот пересекал усеянный корешками ботвы Раискин огород. Однако танк с мертвым уже экипажем успел подмять по себя погребницу и крыльцо лесной сторожки.

Заслышав приближающееся землетрясение, Раиска прикрыла лицо ладонями. И правильно сделала. Раздавленная погребница выстрелила в подвал камнями. Один из них глубоко оцарапал запястье правой руки, другой рикошетом прошелся по банкам с огурцами, после чего остро запахло смородиновым листом. А объятые ужасом мокрицы густо посыпались с дубовых колод свода на сидевшую в своем углу жабу.

Роняя спички, женщина нащупала граненый подсвечник, и в подвале вновь расцвел припорошенный пылью огонек.

— Тюфячком, дура старая, запаслась, но вот об аптечке не подумала, — всхлипнула Раиска, глядя, как скатываются по пальцам и тонут в полумраке под ногами быстрые капли.

В свои сорок пять она не считала себя молодайкой. Хотя и знала, что обожающие ювелирной работы пельмени охотники еще более обожают ее грудь.

По закону земного притяжения, Раиска могла пребывать исключительно в горизонтальном положении. Носом к земле. Но желающие поближе познакомиться с выдающимися достопримечательностями стряпухи неизменно убеждались в обратном. А один, выкарабкиваясь из-под куста жимолости, куда был отправлен болезненным тычком, пожаловался:

— Это не рука дамы, а копыто дикого мустанга.

— Ну а как ты хотел? — ответила Раиска, поддерживая под локоток нетвердо стоящего на ногах ухажера. — Если я вдова, то это не значит, что моя калитка перед каждым нараспашку.

— Я же по-хорошему, — извинился охотник. — Консервированные оливки твоему зверю приволок. Целый рюкзак.

— И теперь хочешь, чтобы хозяйка натурой расплатилась?

— Избави Боже! Товар даром достался. Конфискат. А что пытался облапить, так не серчай. Руки, сволочи, без спросу потянулись.

Сама Раиска оливки считает никчемным продуктом. И рюкзак взяла исключительно ради Барсика. Тот из-за горсти деликатеса готов часами караулить дверь подвала. А слово «оливки» теперь для него что-то вроде заклинания.

— Не отведать тебе, Барсик, больше деликатеса из рук моих. И молочка тоже, — вновь всхлипнула женщина. — Господи, о чем это я?.. Кровища льется, а чем остановить — не ведаю… Огненной водой разве что попытаться?..

Четверть самогона-первача Раиска по привычке хранит за бочкой. Таких потаенных местечек у нее множество. В том числе — вытащенная за ненадобностью на чердак зыбка. Впрочем, это не помогало. Покойный муж, как и все лесники, обладал таким чутьем на заначки с огненной водой, что ему бы позавидовали одноглазый Пират и знаменитая кабанятница Дианка.

Обмыв запястье самогоном, Раиска сделала несколько затяжных глотков прямо из горла старинной четверти и, нащупав в полумраке соленый огурец, очистила его от битого стекла.

— По стопам мужа иду, — усмехнулась она, вспомнив, как тот однажды уснул на чердаке возле зыбки.

Закусив, изорвала на ленты ситцевый в белый горошек сарафан, запеленала кисть и только после этого занялась осмотром темницы. Стакан со свечой держала на вытянутой руке, чтобы восковые слезы не обожгли оставленную без прикрытия грудь.

— Дубовые балки мне не осилить, — размышляла вслух. — Нечего и думать, чтобы прокопать ход под ними. Остается закупоренная камнями погребница. А их столько, что глазам страшно… Однако выбор невелик. Иначе, как любит повторять тетка Митрофановна, жаба цыцьки даст… Это она тебя имела в виду, что ли? — повернулась к таращившейся на огонек жабе. — Ну, так знай, не дождешься…

Камни выцарапывала по одному левой рукой, затем отпихивала пятками в сторону бочки. Часто попадались обломки досок и обрывки войлока. Капризные булыги и перемешанные с глиной щепки несколько раз приводили ее в полное отчаяние. В таких случаях Раиска оставляла работу и прикладывалась к старинной четверти. Огненная вода ослабляла хватку пухнущей под сердцем безнадеги и глушила боль в спеленатом ситцем запястье.

Вначале работала при свече, а когда зыбкий свет перестал проникать в забой, задула, предварительно проверив — на месте ли спичечный коробок.

День еще не умер. Он вливался через отдушину слабым ручейком, в котором водяными блошками роились пылинки. Хуже стало, когда ручеек иссяк. Впрочем, Раиску это особо не опечалило. В забое, как она окрестила проделанный ею лаз, все равно держалась удушливая темнота.

А вскоре в подвал проник запах гари. С каждой горстью вынутой глины он становился все отчетливее. А когда пальцы левой руки ушли в пустоту, чтобы нащупать холодное брюхо панцерника, запах потек зловонной рекой. Это был смрад обугленных стропил, брошенных в костер перьев и еще чего-то незнакомого, но тоже отдающего погибелью.

И вот тогда Раиска позвала на помощь. Но, не дождавшись ответа, сползла на кучу жалящих бедра щепок и стала молиться.

Она взывала ко всем известным ей святым, иеромонаху Зосиме, Божьей Матери:

— Господи Иисусе, — просила она. — Подскажи моей тетушке Митрофановне, которая живет на краю села рядом с лесом, чтобы она взяла лопату и поспешила ко мне на помощь. Господи, прекрати наконец эту проклятую войну…

Послушав, не раздастся ли вновь из лаза похожий на шелест совиного крыла шорох, Раиска перебралась на тюфячок. А тот, казалось, только и ждал, когда ему позволят унести хозяйку из заливаемого горелым подвала.

Там, во сне, она встретила мужа, баюкавшего в зыбке старинную четверть. Затем с рюкзаком консервированных оливок явился охотник: «Вот, — молвил он, — угости Барсика. И сама отхлебни из банки. Оливковый рассол — лучшая опохмелка».

Раиска потянулась за банкой, однако левая рука нащупала что-то лохматое, живое. И сразу же подвал наполнился шумом, который издает ворочающий гальку морской прибой.

— Камни, — простонала Раиска, выкарабкиваясь из душной норы сна. — Когда же они закончатся?

Женщина попыталась еще что-то добавить, однако слова хлебными корками застревали в гортани. Точно таким же горячим казался и прибой, чей жар вливался в уши вместе с рокотом вечно бодрствующего галечника. Но здесь она, наконец, сообразила, что потревожило ее вовсе не море.

— Барсик, — спросила она, — как ты сюда попал?

При этом в голосе ее звучало не удивление, а уверенность, что весь кошмар позади. Если любитель оливок сумел проползти под днищем убитого панцерника, то тем же путем выберется и она.

Раиска зажгла оплывший вровень с краями стакана свечной огарок, затем, по совету охотника, остудила пылающую гортань оливковым рассолом, а содержимое жестянки аккуратно вытряхнула на краешек полосатого, как американский флаг, тюфячка. Только теперь испятнанного кровью.

Высунув голову из лаза, Раиска огляделась. Свободного пространства между днищем танка и льнущим к утрамбованной почве двора спорышом было в обрез. Чуть менее двух четвертей.

— Если бы не эти проклятые титьки, — проворчала Раиска.

Еще раз прикинув на глаз пространство, которое танкисты, будь они живы, назвали бы клиренсом, женщина сбросила двухведерный лифчик и, прижимаясь к тракам, поползла.

Двигалась со скоростью обремененной раковиной улитки. Окостеневший под занавес лета спорыш наждаком царапал расплескавшуюся грудь, а таившийся в мураве осколок оставил рядом с пупком багровую борозду. Но если бы путь к цели не был утыкан шипами, на финише человек никогда бы не вкусил отмерянную ему толику радости.

А Раиска вкусила. Ободрав пальцы правой ноги о трак, она рывком вытолкнула измученное тело на свободу. И воздух с примесью гари, наконец, смог распрямить заневоленные чудовищной теснотой легкие.

Следом выбрался Барсик. Он так пристально принялся рассматривать хозяйку, что та поспешила вернуть лифчик на место.

— Черти из преисподней выглядят краше, — согласилась женщина. — Ничего, умоюсь, достану из гардероба другой сарафан и двинем в село к фельдшерице. Видишь, пальцы на руке, будто протухшие сардельки…

Увы, переодеться не удалось. Танк напрочь загородил входную дверь, а высаживать оконную раму ей не захотелось. Да и силы были на исходе.

— Планы меняются. Вначале придется завернуть к Митрофановне и разжиться каким-нибудь халатом. И заодно грязь смыть. Иначе фельдшерица в обморок упадет… Только, учитывая, что я теперь никакая не ягодка, идти придется по тропе вдоль опушки… Проводи меня малость, Барсик…

Однако потомок вольного хауса сделал вид, что сказанное к нему не относится. Он еще раз окинул хозяйку желто-зеленым взглядом и уполз туда, где на тюфячке лежал завтрак.

Раиска, прежде чем ступить на тропинку, оглянулась. Сеновал и построенный из горбыля курятник слабо чадили. Точно такой же дымок тянулся из трубы сгоревшего теремка. Казалось, какому-то безумцу показалось холодно на пожарище, и он растопил камин.

Однако женщину картина разгромленного кордона зацепила лишь вскользь. В груди все еще жила радость вернувшегося с того света человека.

А ее испачканное лицо излучало такое блаженство, что это заметили притаившиеся в засаде на опушке снайперы, которых даже вблизи можно было принять за парочку охапок сожженной августовским солнцем травы.

— Хотелось бы знать, — молвил один из них, разглядывая через оптический прицел полуобнаженную незнакомку, — чему эта дура так радуется?

— И что это за рюкзак у нее впереди такой? — подхватил напарник.

— То не рюкзак, а титьки. Только не понять — они в лифчике, или же просто грязные.

— Послушай, — вдруг заволновался напарник. — На тропке, возле вон той кротовины, растяжка. Надо было предупредить…

— И тем самым подставиться под вражью мину? Так начальство нас не за тем сюда послало… Да и что толку? Если заорем, тетка испугается, побежит… А если будет двигаться потихоньку, может, растяжку и заметит.

Ведшийся в четверть громкости диалог, разумеется, не долетел до ушей Раиски. И на две сожженные солнцем охапки травы не обратила внимания. Она просто шла по тропинке, каждой частицей своего тела осязая смысл вновь обретенного существования на этой земле. И ее легко понял бы всякий, кто однажды побывал в могиле, но сумел вернуться оттуда воскресшим.