Орхидея по имени Зоська. Офонаревшие гаишники. Мотыльки летят навстречу гибели. Прощального поцелуя не будет

В безбрежных дебрях облаков лисой струилась рыжая луна…

А еще была женщина. Она уходила в тишину зарождающейся ночи, словно под каблучки ложился не покарябанный траками боевых машин пехоты асфальт, а беломраморный подиум.

Так способна ходить уверенная в своей неотразимости женщина. А Зоська считала себя таковой. Да и Христофоров тоже. Однажды, посмеиваясь, он заявил, что у Зоськи настолько безукоризненная, цвета прохладной бронзы фигура, что ее легко спутать со статуей работы древнегреческого ваятеля.

Правда, произведения скульпторов хороши в художественной галерее, но не на заднем сиденье служебной машинешки. Но об этом Христофоров промолчал. Негоже главному редактору обижать собственную секретаршу, которая украшает приемную получше самой изысканной орхидеи. Вот и сейчас Христофоров поймал себя на том, что откровенно любуется уходящей в зарождающуюся ночь Зоськой. Ишь, как пощелкивает каблуками. Словно хронометр, который отмеряет золотники времени. А юбка на бедрах выделывает такое, что двое гаишников на железнодорожном переезде сделали стойку почище выдрессированных на пернатую дичь собак.

Они, похоже, успели разглядеть выплывающую из темноты под светлый овал фонаря женскую фигуру и теперь гадают — не сама ли Фея загородной рощи пожаловала в гости?

Вообще-то, Христофоров после вылазок на природу отвозил Зоську туда, где брал. К православному храму Петра и Павла, откуда до подъезда Зоськиной многоэтажки три минуты хода.

Отвез бы и сегодня, да черт принес гаишников, перекрыли, бармалеи, единственную дорогу в город. Пришлось по мобильнику вызвать к переезду такси. При этом Христофоров уточнил, чтобы машину подали спустя четверть часа. Хоть и невелико расстояние от опушки рощи до переезда, а дорога займет минут десять-пятнадцать.

Собственно, мог бы и рискнуть. Что такое — треть бутылки коньяка на двоих. Да и не последний он человек в округе, которого можно остановить без видимой причины

Однако Христофорову меньше всего хотелось прочесть в глазах гаишников то, что однажды услышал от приятеля-судьи. Попросил оказать содействие несправедливо обвиняемому человеку, но тот в ответ недобро ухмыльнулся: «Я, разумеется, уважаю тебя и твою должность. Только это не дает тебе морального права лезть в мой карман». Был поддатый и брякнул то, что трезвый за семью замками держит.

Вот поэтому и решил выждать, когда гаишники уберутся с переезда. Ведь не станут же они там торчать до первых петухов. Да и на свет фонаря летят только мотыльки, а водители — народ дружный. В случае чего подмигнут фарами.

Но если кто и попадает в раскинутые сети, то исключительно хронические неудачники. Одного такого предупредили: гляди, мол, на переезде менты. Тот благодарно кивнул и тут же развернул оглобли на сто восемьдесят градусов. Ну ладно бы, перекантовался, как Христофоров, в кустиках. А он решил скоротать время у тещи за чаркой.

Дождался сумерек, отправился в путь-дорогу. А у самого беспокойно на душе. Наконец не вытерпел, тормознул встречную машинешку:

— Слышь, землячок, менты с переезда убрались?

— Убрались. Теперь на базу возвращаемся. Планировали пошабашить, но коль сам решил поделиться наличностью, выходи. Обнюхивать будем.

Только давно это было. Да и не до воспоминаний сейчас Христофорову. Опасался, как бы Зоська, садясь в такси, не послала в темноту прощальный поцелуй. Тогда гаишники наверняка догадаются, что в загородной роще кто-то затаился. Нет, не послала. Хватило все-таки умишка.

Христофор облегченно выдохнул и поплелся туда, где ночь и роща укрывали служебную машинешку от чужих глаз.