На самом деле преимущества Клемперера были весьма эфемерны. Его не отправляют в концлагерь сразу. Он обязан прикрепить желтую звезду Давида на пальто, ему запрещено владеть велосипедом и пишущей машинкой. Закрыт вход в немецкие магазины, продуктовые лавки и на рынок, который имеет право посещать только его жена арийка. В результате пожилая женщина вынуждена сама тащить тяжелую продуктовую ношу, поскольку муж не имеет возможности ей помочь. Если его задержат на улице гестаповцы, то продукты, положенные лишь арийцам, будут отобраны, а сам он препровожден в гестапо, где в лучшем случае будет избит, а в худшем отправлен в концлагерь, откуда возврат только один: в урне, наполненной пеплом, с сопроводительной справкой: «скончался от сердечной недостаточности» и т. д. и т. п.

Но Виктор – классический филолог, взращенный на европейской, в частности на немецкой, литературе. Он всю жизнь ощущал себя полноценным немцем. Его еврейскую расу фиксировали нацисты. Он всё время голодает, живет во власти ужаса смерти. Но при этом сравнивает свои ощущения 1915 года с переживаниями года 1942-го.

Я сравниваю ужас смерти с тем, что испытал на поле боя. Там в худшем случае «поле чести» (Fed der Ehre), там в случае ранения я мог рассчитывать на любую помощь. А теперь – жестокое исчезновение. Что стало с Фридхеймом (товарищ Виктора.– Е. Я.), когда его притащили сюда (в еврейский дом, куда насильственно поместили всех евреев.– Е. Я.)? Что было в тюрьме? После мучений утонул в грязи. В тысячу, в тысячу раз страшнее любого страха 1915 года. И всегда страх, всегда бежать к окну посмотреть, нет ли машины[7].

Еще один удар:

Последняя новость: с 30 июня закрываются все еврейские школы, частные уроки детям давать не разрешается. Интеллектуальный смертный приговор, принудительная неграмотность. Им это не удастся[8].

И еврейские школы продолжали нелегально работать в гетто. Не удалось фашистам осуществить интеллектуальный смертный приговор и на территории Польши, где заработала подпольная система высшего и среднего образования.

Однако вернемся к размышлениям Виктора Клемперера об ассимиляции. Это для него не абстрактная проблема. Она была, что называется, на разрыв аорты. Хотя многовековые попытки еврейской ассимиляции, а точнее позитивной аккультурации, неизменно проваливались. Так было в Испании, Германии, России и даже во Франции. Почему «даже»? Потому что Франция, начертавшая на знаменах Великой французской революции свободу, равенство и братство, Франция, силами солдат Наполеона повсеместно разрушавшая стены гетто, докатилась в 1894 году до позорного антисемитского процесса по делу Дрейфуса. В России в 1913 году идет судебный процесс над Бейлисом, которого обвиняют в ритуальном убийстве мальчика Ющинского. Кишиневский, киевский и одесский погромы 1905–1906 годов дополнят картину. «Нечего евреям делать на чужой кровавой свадьбе», – утверждали сионисты. Известно, что польские евреи поддержали российское царское правительство, в то время как польская элита сражалась на стороне Наполеона. Но после освобождения Польши правительство императора Александра решило опереться на польскую шляхту, которая отомстила прорусским евреям. «Необходимо создавать собственное государство на древней исторической родине, в Палестине», – утверждали сионисты в лице своего главного идеолога Теодора Герцля. Над его сборником статей ежедневно размышлял В. Клемперер.

Будучи человеком культуры, Виктор свято верил в ее врачующую миссию и, как следствие этой миссии, в окончательную позитивную аккультурацию.

Раздумывая над книгой Т. Герцля[9], он проводит параллель между фашизмом и сионизмом. Оторопь берет от этой параллели. Да как он посмел, кощунник, после того, что произошло с евреями в нацистской Германии! Тем не менее, преодолевая возмущение, рвущееся из глубин души, наберемся мужества выслушать доводы Герцля:

Мы остаемся заметными, составляем группу, историческую группу людей, которые заметным образом соединены воедино и имеют общего врага. Таково, кажется, достаточное определение для нации. Я не требую от нации одинакового языка или совершенно общих признаков расы. Для нации хватает этого вполне мирного определения. Мы – заметно объединенная историческая группа людей, связанных воедино общим врагом[10].

В. Клемперер:

Самообразовательное чтение сионистских сочинений Герцля. Невероятное родство с гитлеризмом. Только Герцль уклоняется от определения крови. Нация для него «историческая группа», которая тесно связана друг с другом и имеет общего врага. (Очень слабая дефиниция.)[11]

Герцль уклоняется от определения крови, но апеллирует к понятию «раса».

В. Клемперер:

Я сейчас переживаю тяжелую борьбу за свою немецкость. Я должен этого придерживаться: всё решает дух, а не кровь. Я должен этого придерживаться: сионизм был бы с моей стороны комедией – крещение комедией не было[12].

Но как немца по духу его мучает вопрос, как цивилизованная Германия в сжатые сроки рухнула в пучину дикого варварства:

Почти во все времена существовала идея возгорания от небольшой искры. Расовая идея, антисемитизм, коммунистическая идея, национал-социалистическая, вера, атеизм – любая идея. Как это происходит, что одна из идей охватывает целое поколение и доминирует? Если бы я прочел «Миф» Розенберга при его появлении в 1930 году, я бы, конечно, расценил его как искру, как безумный продукт заблуждения отдельного человека, небольшой группы неуравновешенных людей. Я никогда бы не поверил, что может разгореться пламя,– разгореться в Германии[13].

<…>

Я не могу больше верить в абсолютную немецкую сущность национал-социализма; это немецкий доморощенный продукт, карцинома на немецком теле, разновидность рака[14].

Но, с другой стороны, фактом является и то, что при очередном крутом повороте истории вчерашние соседи мгновенно становятся врагами. Это блестяще показано в фильме классика советского кино Бориса Барнета «Окраина». (В данном фильме рассматривается Первая мировая война, над своими впечатлениями о которой размышляет и В. Клемперер.) В атмосфере патриотической эйфории уходят на фронт эшелоны и до полусмерти избивают военнопленного. Барнет сотворил визуальный образ советского исторического канона. Этот канон заведомо мифологический, не соответствующий суровой действительности. Но зато он создал уникальный киноязык, который разобрали на цитаты все последующие кинематографисты как в отечестве нашем, так и за его пределами.

Да, позорное дело Дрейфуса во Франции – суровая реальность. Но там в защиту оклеветанного офицера во весь рост встал подлинный интеллигент Эмиль Золя. Ровно так же, как в России против кровавого навета в адрес Бейлиса выступил Владимир Галактионович Короленко. На этой же позиции стояла православная академия Санкт-Петербурга.

При чтении «Мифа (XX века)» мне пришла в голову мысль, что теория крови – «Мифы крови» и т. д.– это нечто совершенно другое по сравнению со старыми выражениями о родной крови, моей плоти и крови, принцем крови и т. д.; не сводится ли национал-социалистическая теория буквально к жажде крови, от которой эти люди буквально опьянели в мировую войну, потому [и сейчас] все они тем или иным образом пьяны, неуравновешенны, одержимы, страдают опасным бредом. Обратить внимание в «Мифе» (с. 87): «…расово обусловленный тип = подсознательный тип мышления, так же как в породе животных, но в такой утрированной форме, как здесь, воспринимается по-новому». Здесь настолько гипертрофировано понятие «раса», что издатель не почувствовал повторения одного и того же слова. Нужно учитывать, кода слово обретает новый смысл[15].

Клемперер свято верил в волнорез по имени Культура, который способен в конечном итоге погасить любые мракобесные цунами. И он дождался закономерной гибели «тысячелетнего» рейха. Казалось бы, завершение войны поставило точку в этом грозном вопросе. Но не тут-то было. Ныне во всем так называемом цивилизованном мире наблюдается «правый поворот», выраженный в росте влияния правых партий и движений, сопровождающийся всплеском антисемитизма. А этнические и религиозные чистки в Сирии декабря 2024 года стали повсеместной практикой. Насилие значительно обострилось в марте 2025-го. Единственной гарантией безопасности стало существование Израиля – государства, которое прозревал Герцль. Кто же прав в этом тысячелетнем споре: сторонники позитивной аккультурации или сохранения национального единства? Да и может ли быть в этом вопросе одно-единственное верное решение для всех людей? Ведь они так по-разному чувствуют историю.