Не всё было плохо

В предыдущих главах было достаточно сказано о псевдопатриотизме и, как мне кажется, доказано, что подлинный национальный патриотизм нисколько не противоречит космополитизму. Чего проще – сохранять свое и творчески заимствовать чужое! На этом следовало бы поставить точку. Но, увы, уже не получится.

Сегодня мы зачастую имеем дело с ностальгическим советским патриотизмом, которому в равной степени подвержены стар и млад, и советским космополитизмом, который имел место в СССР под псевдонимом «интернационализм». С одной стороны, понятие «космополитизм» до сих пор сопровождает негативный шлейф, берущий начало в кампании конца сороковых годов, когда к нему прилепили определение «безродный». А с другой стороны, пролетарский, а затем советский интернационализм был не чем иным, как призывом к братскому взаимодействию всех народов. В результате в сознании очень многих людей образовалась каша. Так и тянет написать «сумбур вместо музыки» – определение, брошенное в разгар кампании по борьбе с космополитизмом Шостаковичу и Прокофьеву. Тем не менее советский патриотизм обладает своими реальными чертами и к нему следует относиться серьезно.

Ныне многие пожилые люди с тоской вспоминают свое житье в СССР: «Ведь было же много хорошего!» И это сущая правда. Я сам живой свидетель того, как во дворах Еревана накрывались общие столы и совместно отмечали праздники армяне, азербайджанцы, евреи и русские. Смежные браки не были и тогда редкостью. То же наблюдалось в Баку и Тбилиси. Да, угольки подспудного торфяного пожара национализма уже тлели на большой глубине, но на поверхности царили тишь да гладь да божья благодать. В кошмарном сне нельзя было себе представить кровавой войны за Карабах.

Однако опыт совместного мирного проживания разных народов в СССР был. И отрицать это бессмысленно. Да, это была коммунистическая империя со всеми ее негативными сторонами: попиранием гражданских прав и свобод, политзаключенными и т. д. Но империя имела и положительные стороны. Например, взаимообогащение культур. Поэтому ее распад тяжело переживали не только обыватели, но и серьезные деятели культуры. Например, нобелевский лауреат И. Бродский, которого трудно заподозрить в симпатиях к коммунистическому режиму:

По поводу Шевченко он, положим, погорячился: замечательный писатель и художник, большая часть прозаических текстов которого и ряд стихотворений написаны на русском языке. Кроме того, он перевел со старославянского на украинский язык «Плач Ярославны». Это ли не пример взаимообогащения культур?

Живой язык рождается в народной гуще. Потому он и живой. Свидетель тому – Борис Слуцкий:

Что же касается взаимных претензий поэтов, то еще Александр Блок в своем стихотворении «Поэты» отметил, что испокон веков они друг друга обижали:

Ему вторит поэт Дмитрий Кедрин:

…Имеющий в кармане мускус

не кричит об этом на улицах.

Запах мускуса говорит за него.

К советскому культурному опыту надо подходить крайне осторожно, тонким скальпелем срезая его раковые наросты, но сохраняя при этом здоровые клетки живой культуры. В одно и то же время в сталинских застенках погиб талантливый автор «Конармии» Исаак Бабель и проектировала новые станции московского метрополитена, одного из лучших в мире, его вдова, инженер Антонина Пирожкова, главный конструктор всенародно любимых станций «Павелецкая», «Арбатская», «Киевская», «Площадь революции». Антонина Пирожкова дожила до 2010 года. Она собрала воспоминания современников о муже, написала несколько автобиографических книг и учебник по строительству метро.

Настоящее и будущее советской ностальгии

Советской ностальгией захвачены сегодня не только пожилые люди. СМИ и поп-культура усиленно работают над идеализацией нашего недавнего прошлого, используя, например, такие хиты, как композиция Back in USSR, исполняемая The Beatles, и песня Олега Газманова «Сделан в СССР». И у некритически мыслящей части молодежи складывается идиллическое представление о тех временах, когда страной правил добрый дедушка Леонид Ильич Брежнев.

Начнем с расшифровки термина. Ностальгия (от νόστος – возвращение домой и άλγος – тоска) – это стремление к дому, которого больше нет или никогда не существовало. В своей замечательной книге «Будущее ностальгии» Светлана Бойм пишет:

XX век начался с футуристической утопии и закончился ностальгией. Оптимистическая вера в будущее была отправлена на свалку, как устаревший космический корабль некогда в 1960-е годы. Ностальгия сама по себе имеет утопическое измерение, только эта утопия направлена отнюдь не в будущее. Бывает даже так, что ностальгия не обращена и в прошлое, а скорее – направлена куда-то в сторону. Ностальгирующий испытывает чувство удушья, находясь в совершенно обычных условиях времени и пространства[36].

Прогресс и бешеное развитие цивилизации тоску только усугубляют: «Тишины хочу, тишины, нервы, что ли, обожжены…» (А. Вознесенский). Выдавленный из Советского Союза ироничный писатель Владимир Войнович рассказывал мне, что, оказавшись в эмиграции, испытывал очевидную ностальгию по родине, о чем написал Булату Окуджаве. И получил от него посылку, на коробке которой было написано: «Антиностальгин». В коробке оказался набор пластинок, на которых актер Вячеслав Тихонов читает трилогию Брежнева «Малая земля», «Возрождение» и «Целина».

Есть еще одна, скрытая черта ностальгии – отречение от личной ответственности. Тоска по прошлому у потерпевших поражение в войне немцев начисто исключала осознание собственной персональной вины за утерю довоенного рая.

Советская ностальгия имеет свои особенности. Правдами и неправдами добившись выезда из страны, бывшие советские граждане знали, что это навсегда. Обратной дороги нет. Это как закрывающиеся створки крематория, за которыми скрылся гроб с некогда родным телом. Не случайно чуткий документалист Генрих Боровик, снимая житье-бытье эмигрантов в Америке, дает крупным планом их плачущие глаза во время просмотра культового советского фильма «Добровольцы» о первостроителях московского метро. (Вновь метро!)

Еще одной особенностью советской ностальгии является изменение чувства времени. «Избыток времени для разговоров и размышлений был извращенным результатом социалистической экономики: время не являлось ценным товаром; нехватка частного пространства позволяла людям делать частным использование своего времени»[37].

Отсюда ложное представление о бездушных, неглубоких иностранцах, для которых time is money. В поэтической форме душевное состояние соотечественника меж европейцев проанализировал замечательный лирик Александр Кушнер. В годы перестройки, когда стал возможен отдых за границей, поэт, по определению человек небогатый, заказал себе номер в скромном трехзвездочном финском отеле. И вот стоит он на ресепшен, где ожидают ключи от номера европейцы из разных стран, и наблюдает такую картину:

Зависть к раскованным до наглости европейцам, неуверенность от незнания английского, на котором свободно общаются европейцы, неулыбчивый и пасмурный вид требуют отдельного разъяснения.

Спроcишь европейца: hоw are you? (как дела?) – он мгновенно ответит: окей. Потому что если у тебя дела не окей, следовательно, ты неудачник, с которым опасно иметь дело как в бизнесе, так и в любой другой сфере. Кроме того, неприлично нагружать постороннего человека своими проблемами.

Не дай бог обратиться с таким же вопросом к нашему соотечественнику. От него не избавиться и за час. Он подробнейшим образом изложит причины своих ссор с женой и тещей, пожалуется на балбеса сына, который совсем отбился от рук. У них же (на лицемерном Западе) улыбается в магазине каждая продавщица. У нас было принято считать, что их улыбки фальшивые, целлулоидные. На мой взгляд, лучше фальшивые улыбки, нежели наши угрюмые перекошенные физиономии. Складывается такое впечатление, что мы все только что пережили в убежищах ядерную атаку, после чего выползли на поверхность и озираемся вокруг.

Что же касается чувства времени, то один хороший писатель, друг Иосифа Бродского, оказавшись у него в гостях в Америке, был крайне раздосадован тем, что нобелевский лауреат уделил для общения с ним только сутки, а затем передавал его по эстафете их общим друзьям. Писатель приписал такой прием снобизму поэта, получившего Нобеля. Загордился, мол, бывший друг. Между тем многочисленные обязанности Бродского: необходимость регулярно читать лекции в университете, где он преподавал на факультете славистики в качестве приглашенного профессора, редактировать и вовремя сдавать рукописи своих сборников и т. п. – диктовали именно такую линию. И невдомек было нашему варяжскому (российскому) гостю, что благодаря этой передаче его из рук в руки он смог, путешествуя, увидеть большую часть Америки, поскольку их общие друзья жили в разных штатах, а перелеты, к слову сказать не такие дешевые, оплачивал сам Бродский.

Можно обозначить пунктиром еще одну особенность советской ностальгии: тоску по привычным памятникам. В СССР на всех центральных городских площадях, заводах, на территориях пионерлагерей, больниц, санаториев, научно-исследовательских институтов и так далее обязательно устанавливались скульптуры, стелы, обелиски, мемориалы… Их количество в разных республиках СССР исчислялось иногда десятками тысяч. Многие из них, изготовленные наскоро комбинатами монументальной скульптуры, быстро приходили в негодность, превращаясь в руины без рук, ног, частей одежды, голов. В 1990-е годы множество таких памятников подверглось стихийному вандализму. В Прибалтике, в Польше и других странах Восточной Европы существуют специальные законы и программы по их ликвидации. В Польше в 2017 году был принят закон о демонтаже около пятисот социалистических памятников[38].

Но фигура В. И. Ленина на каждой площади, помимо идеологической, выполняла важную архитектурную роль: она организовывала пустое пространство вокруг себя. И что вы думаете! В одном из сибирских городов архитекторы нашли выход. Там сильные морозы, и градостроители каждый год ставили на площади в центре города ледяного вождя. Летом он таял, а зимой его вырубали вновь. Так он периодически возрождался, как птица Феникс, только не из пепла, а изо льда, тем самым иллюстрируя строчку поэта «Ленин и теперь живее всех живых, наше знанье – сила и оружие» (В. В. Маяковский). За знания не ручаюсь, но то, что он действительно оружие градостроительства, это точно.

Теневой театр ностальгии

Название этой главки пришло не случайно. Напомню. Теневой театр – вид театрального искусства, в котором вместо готового изображения ребенок получает силуэт, намек, символ и может достроить визуальную картинку самостоятельно.

В основе теневого театра лежит игра света и тени. Для создания такого театра понадобятся экран, источник света (обычно это лампа) и актеры – теневые фигуры, в роли которых могут выступать как люди, так и обычные предметы, фигуры из бумаги или картона, игрушки, посуда и многое другое.

Длинная тень советского прошлого по сей день воспроизводится на экранах, на бумаге, в игрушках и т. д. Кому это нужно? Неправильный вопрос. Правильнее «почему?». И «зачем?».

Английский историк Тэн справедливо утверждал, что история оказывается на службе у политиков и служит правящему классу сундуком для добычи символов. Открываются широчайшие возможности для манипуляции общественным сознанием, когда власть предержащая в конъюнктурных целях апеллирует к национальной памяти и зову предков. Но в многонациональном и поликонфессиональном государстве национальная память у всех разная. Поэтому неизбежно разгораются войны памяти. На развалинах империи перед господствующим классом возникает острая неотложная задача формирования новой идентичности (надо же в срочном порядке из осколков слепить нечто целое!), заложницей которой вновь становится многострадальная наука история.

Манипуляция историческими фактами характерна для правящей элиты любой страны. Но для нас, страны с непредсказуемым прошлым, это особенно актуально. Еще вчера декабристы были иконой нравственности, борцами за народное счастье. А сегодня они в массовом сознании государственные преступники, покусившиеся на святая святых – монолитность государства.

Искажение воспоминаний может быть осознанным и неосознанным. Так, например, под давлением вины способность человека к воспоминаниям снижается. Из памяти вытесняются неприятные, порочащие события. Разумеется, это относится не ко всем. Замечательный актер З. Гердт говорил незадолго до своего ухода из жизни: «Вы не представляете, какое это счастье – просить прощения!» В христианской культуре укоренено покаяние. Неважно, идет ли речь о светском человеке или глубоко религиозном, но услышать голос собственной совести означает взять на себя ответственность за свои поступки. Напротив, те, кто не хотят прислушаться к этому голосу, увиливают от такой чести и с радостью участвуют в исторических фальсификациях в угоду очередному политическому дискурсу.

Вот, например, маститый телеведущий повествует о трагическом эпизоде истории нашей страны – расстреле НКВД польских офицеров в смоленской Катыни. Эти страшные факты, разумеется, были использованы нацистской пропагандой как доказательства преступлений большевиков. После освобождения Смоленщины Красной армией там работала уже наша правительственная комиссия, возглавлял которую врач академик Н. Н. Бурденко. Она пришла к выводам, что польских офицеров расстреляли немцы. Вывод подтвердил и Нюрнбергский трибунал.

На голубом глазу маститый ведущий опровергает и разоблачает «домыслы» сегодняшних западных русофобски настроенных историков, обвиняющих руководство СССР в этом преступлении, а секретные материалы, которые М. С. Горбачев передал В. Ярузельскому, тогдашнему президенту Польши, объявляет фальшивкой. Но Н. Н. Бурденко, главный хирург Красной армии, перед смертью в 1946 году сознался в том, что его заставили подписать соответствующий протокол. В свою очередь Нюрнбергскому трибуналу было не с руки портить отношения со Сталиным, чьи войска стояли во всех странах Восточной Европы. С трудом допускаю, что этот ведущий, не разобравшись, поверил пропагандистским доводам. Но как быть с тем, что поляков расстреливали не только в Катыни, но и в селе Медном, где никаких немцев не было?

Безусловно, нам всем – детям, внукам и правнукам победителей – чрезвычайно обидно, когда сегодня на Западе преуменьшают решающую роль СССР в этой победе. Но необходима нравственная ясность в оценке в том числе и истории прошедшей войны.

Мне повезло долгие годы дружить и общаться с замечательным философом, фронтовиком и послевоенным сидельцем ГУЛАГа Григорием Соломоновичем Померанцем. Мы горячо и подробно обсуждали с ним в том числе и эту проблему задолго до того, как после развала СССР она обострилась и привела к войне с памятниками в странах Восточной Европы. Вот его, непосредственного участника войны, глубокая и бескомпромиссная точка зрения:

Мы до сих пор не сумели отделить от тени кровавого деспота народные подвиги при обороне Одессы, Севастополя, Ленинграда, Сталинграда, Тулы, и безымянные подвиги бойцов, погибших на своем рубеже, и беспечную удаль танкистов, сделавших ненужной атомную бомбу в Европе… И вот до сих пор мы толчемся между правдой и кривдой, между чувством вины соратников Сталина и чувством гордости победителей Гитлера. А без нравственной ясности нельзя бороться с гнилью, разъедающей наше общество, и нельзя отбросить признаки прошлого, за которыми прячутся цинизм и бесстыдная ложь.

Я полностью разделяю точку зрения философа. Тем более что он проговаривает еще одну истину русского подвига, недостаточно осмысленную: если бы не «удаль наших танкистов», американцам ничего бы другого не оставалось, как сбросить на Европу атомную бомбу. Точно так, как они поступили с Хиросимой и Нагасаки, приблизив тем самым капитуляцию Японии.

Что же касается пандемии войны с памятниками, то она охватила и Америку, затронув события Гражданской войны Севера и Юга. Когда это было? В середине позапрошлого века. А вот поди ж ты, возбудились широкие слои так называемой общественности – и валятся памятники с постаментов. Но Великая Отечественная была относительно недавно, еще живы ее непосредственные участники. Поэтому для нас война с памятниками – как кровоточащая рана.

Для политического климата нашего отечества характерна цикличность, когда относительная оттепель неизбежно сменяется наводящими ужас заморозками. Тогда вбитые в сознание народа идеологемы, разрушая защитный культурный слой, поднимаются с мировоззренческого дна и начинают определять дискурс массового сознания. Двигателем этого процесса является святая вера в мессианскую роль своего народа, призванного указать всему человечеству дорогу в светлое будущее. При этом мрачными страницами прошлого (голодомор, ГУЛАГ и прочие ошибки и перегибы), как кажется, для пользы дела можно и пренебречь, ведь направление-то в целом взято было правильное.

Интересно в данном контексте рассмотреть зарождение, развитие и гибель коммунарского движения в Ленинграде в шестидесятые годы прошлого века. Это была неформальная ассоциация, связывающая коммунарские клубы, которые следовали методике коллективного творческого воспитания, известной в педагогике как коммунарская, автором которой был Игорь Петрович Иванов.

В начале шестидесятых годов коммунары маршировали по улицам Ленинграда и скандировали: «Да здравствует наука, да здравствует прогресс и мудрая политика ЦК КПСС». Позже эта речовка превратится в ироничную политическую частушку. Но коммунары произносили ее искренне и вдохновенно. Только что запустили в космос Гагарина. Это ли не доказательство преимущества советской науки? На XX съезде партии разоблачили культ личности Сталина, начался процесс реабилитации жертв необоснованных репрессий. Чем не мудрая политика? Значит, можно построить социализм с человеческим лицом! Надежды окончательно рухнут только в 1968-м, когда советские танки войдут в Прагу.

Но коммунарское движение потерпело фиаско задолго до Пражской весны, задушенной военной силой, сопровождавшей приход очередных политических заморозков. И виной тому были не только и не столько государственные запреты.

Воспользуемся для ясности термином «диглоссия», взятым из социальной лингвистики. При диглоссии два языка сосуществуют в сознании одного человека, который в разных ситуациях обращается к разным языкам, полагая, что пользуется одним и тем же. Это явление имеет глубочайшие корни. Так, например, на Руси сакральную сферу описывал церковнославянский язык, а для земных устроений употреблялся русский. Разные языки были жестко закреплены за разными сферами бытия. Русский язык не считался пригодным для богослужений, ибо при видимом опрощении смыслов и общедоступности текстов исчезало таинство общения с Всевышним.

Коммунистическая квазирелигия породила своеобразную идеологическую диглоссию. Публичная и приватная жизнь в СССР подчинялась взаимоисключающим нормам, которые в равной мере принимались обществом. Соответственно, один (сакральный) язык применялся для обсуждения идеалов в официальной печати, на партийных и комсомольских собраниях, а другой отражал поведение людей в реальной жизни.

Коммунарское движение выглядело как ультрасоветское, но его практика отличалась от ритуалов советской действительности. Психологически в пределах коммуны ее члены жили в ином мире, отличавшемся от остального советского общества, ощущая себя вестниками уже наступившего коммунизма. Тем самым они подрывали негласно сложившийся порядок, поскольку воспринимали официальные лозунги слишком всерьез. Высокими принципами коммунары пытались руководствоваться в повседневной жизни. Именно в этом заключалась глубинная причина их конфликта с обществом. Не снятый красный галстук на шее невесты еще мог сойти за милое чудачество, но принципом коммунаров было свободно, прямо в глаза высказывать свое мнение по любому поводу, невзирая на возраст, социальный статус оппонента и окружающую обстановку. Вот они и резали правду-матку педагогам, директорам школ, партийным и комсомольским функционерам.

Наученные горьким опытом войны и скудной послевоенной жизни, их родители выстаивали после работы в длинных очередях за продуктами (а что тогда было не в дефиците?), стремясь добыть своим деткам лучший кусок, но не встречали в их глазах благодарности. Вместо признательности – гневные обвинения в мещанстве, вещизме и бездуховности. «Мы с горящими сердцами стремимся жить для людей, у нас „все дела творческие, иначе зачем?“, а вы путаетесь под ногами с селедкой, колбасой и прочим вздором». К тому же родители не понимали эти вечные поиски экстремальных ситуаций, когда из летних лагерей их чада возвращались исхудавшими, с руками, покрытыми цыпками.

Конфликт с окружающей жизнью был неизбежен, ибо столкнулись две модели поведения: утопическая и повседневная. В отличие от диссидентов, коммунары не понимали, что существует разрыв между идеологией и бытовыми практиками и что язык советской идеологии не был рассчитан на использование в актуальной жизни, за что и пострадали в итоге. Наивные души, они исключили из движения даже своего основателя Иванова. Почему? Потому что узнали, что на основе поставленного масштабного педагогического эксперимента он защитил диссертацию. Что в этом крамольного? «Мы думали, он от души, а оказывается, он на нас эксперимент ставил!»

Сотворенная им методика не канула в Лету. Ее педагогическими находками пользовались, например, в трудовом лагере или походе, где ежевечерне проходила рефлексия прожитого дня. Называлась она «свечка»: свеча зажигалась и передавалась по кругу, а дети давали оценку не только себе и друг другу, но и педагогам, вожатым. Помимо прочего, девиз «все дела творческие, а иначе зачем» приучает вносить элементы творчества даже в самую прозаическую деятельность, такую как уборка помещений или заготовка дров для кострища. Воистину, ничто в культуре не проходит бесследно.

Оттепель и заморозки – это как вдох и выдох. Это ритмичное дыхание общества обеспечивает постоянный кровоток культуре в целом и литературе в частности. Примечательно, что литература, в свою очередь, предопределяет дискурс изменения массового сознания. Не было никаких тургеневских девушек, пока Тургенев их не сочинил. Та же история с термином «нигилизм».

Нигилизм – это философская позиция, которая ставит под сомнение или отрицает общепринятые ценности, нормы и идеалы, а также фундаментальные понятия, такие как объективная истина, знание, мораль и смысл жизни. Существуют разные формы нигилизма, включая моральный, метафизический, экзистенциальный и эпистемологический нигилизм.

Не Тургенев его изобрел, но после публикации его романов «Накануне», «Дым» и особенно «Отцы и дети» нигилизм стал реальным фактором, формирующим общественное сознание читающей публики. (Заметим в скобках, что все эти произведения написаны автором в эмиграции, вдали от России. Оказывается, родину можно чувствовать и находясь на расстоянии от нее. Замечание адресовано тем, кто искусственно противопоставляет патриотизм и космополитизм.) К серьезным писателям стоит прислушиваться, ибо дидактическую роль литературы невозможно отменить:

К писательскому учительству стоит прислушаться. Тем более потому, что они, писатели, являясь своеобразным барометром грядущих катаклизмов, улавливают перемены задолго до того, как те обрушиваются на нашу жизнь. В этом своем качестве показательна новая книга Алексея Варламова «Душа моя Павел». Не зря она была номинирована на премию «Большая книга».

Абориген коммунистического острова

Подросток Павлик Непомилуев, главный герой повести А. Н. Варламова «Душа моя Павел», живет в городе, который на карте не значится. Но он есть под секретным названием Пятисотый. И это самое благоустроенное место в СССР. Он огорожен бетонной стеной с колючей проволокой. Магазины изобилуют продуктами и товарами, которых за стеной не видывали, здесь просторные чистые бульвары и улицы, прекрасные школы, библиотеки, спортивные залы, бассейны. Во Дворце науки выступают умнейшие люди страны и проходят великолепные любительские концерты. Словом, это остров осуществившегося коммунизма.

В Пятисотом есть две особенности, которые поначалу не смущают Павлика. Люди там скоропостижно умирают довольно молодыми, и хоронят их в запаянных закрытых гробах. А еще там нельзя выходить за бетонную стену, вокруг которой простирается прекрасный лес с великолепными голубыми озерами. Иногда Павлик с отцом, который возглавляет спецчасть и потому имеет пропуск на выход из этого коммунистического рая, собирают в лесу грибы и ловят рыбу, но вся эта добыча уничтожается до входа в город, поскольку она является радиоактивной.

Будущее детей в этом городе ясно и светло. Они поступят в закрытые вузы, где можно приобрести лишь две специальности: инженера и офицера охраны. Такую карьеру отец предначертал сыну. Но у Павлика есть один «дефект» – он страстный читатель.

Павлик читал, сколько себя помнил, а когда в комнате тушили свет, доставал фонарик и читал под одеялом; он брал книги в библиотеке, просил у друзей, читал все подряд жадно, без разбору, считая, что не бывает книг плохих и хороших, для него хороши все. Не целиком, а какой-то своей частью. У одних эта часть была больше, у других меньше, но Павлуша умел пропускать неважное и сосредотачиваться на главном. Ему книги дополняли, расцвечивали жизнь, он ими болел, уносясь в мечты и с трудом вываливаясь оттуда в реальность, а потому был страшно рассеян, неаккуратен и приносил из школы двойки и тройки по всем предметам, включая литературу, ибо всё, что он страстно рассказывал на любимом уроке или писал в классных и домашних сочинениях, почему-то лишь раздражало его красивую темноглазую учительницу, возвращавшую глупому мальчику тетради, в которых красного и перечеркнутого было больше, чем синего.

После смерти родителей Павлик принимает решение поступать на филологический факультет МГУ. Начальник спецчасти берет с него подписку о неразглашении секретных данных о городе и предупреждает, что отныне возвращение на этот остров коммунизма становится невозможным.

Существует такая присказка: девочку можно забрать из деревни, но нельзя вытравить деревню из девочки. В случае с Павликом ситуация более сложная. Деревенские жители хлебнули лиха на всех этапах становления и развития советской власти, и потому они знали ее подлинную цену и испытывали к ней скрытую ненависть.

Нельзя сказать, чтобы Павлик, много читавший, не представлял себе реальное положение дел в стране: колбасные электрички, политические заключенные, скрытый государственный антисемитизм и т. д. Но он считал, что родину, даже больную, надо любить и защищать.

Алексей Варламов, автор не только заинтересовавшего нас романа, но и исследования о Розанове (его работа «Розанов» получила национальную литературную премию за лучшее произведение на русском языке), не зря вкладывает в уста своего героя глубочайшую мысль этого философа о том, что мало чести быть патриотом сильной, державной родины. Напротив, ее следует еще больше любить униженную или в годину суровых испытаний.

При поступлении в МГУ в сочинении Павлик наделал кучу ошибок и получил заведомо непроходные 17 баллов. Но был принят на филологический факультет, отделение структурной лингвистики. Каким образом? Декан факультета, женщина в халате, похожая на нянечку или старенькую медсестру, за строчками безграмотного текста увидела поразительное литературное чутье абитуриента и подкупающую любовь к родному языку. Под ее диктовку Павел пишет аж четыре апелляции. И каждый раз она указывает ему, что в слове «апелляция» следует писать две буквы «л».

Необходимо сказать несколько поясняющих слов об отделении структурной лингвистики тех лет. Оно было передовым форпостом мировой филологической науки, стоящей на таких ее китах, как Клод Леви-Стросс, Якобсон, Реформатский и еще несколько имен. Структурная лингвистика – языковедческая дисциплина, предметом которой является язык, изучаемый с точки зрения своего формального строения и организации его в целом, а также с точки зрения формального строения образующих его компонентов как в плане выражения, так и в плане содержания. На это отделение набирались абитуриенты, обладающие исключительными аналитическими способностями: и провинциалы, и селяне, и евреи. Но преобладали там москвичи из культурных семей. Отделение структурной лингвистики всегда было на подозрении у спецслужб, поскольку эти головастые ребята открыто демонстрировали свои диссидентские взгляды и откровенно издевались над идеологией марксизма-ленинизма. Угадав в Павле исключительные данные к работе со словом, декан в халате уборщицы указала ему, что по общему развитию он сильно отстает от своих столичных сверстников, и рекомендовала внимательно прислушиваться к их разговорам и записывать в тетрадь непонятные слова. Этот совет едва не вышел Павлу боком «на картошке».

Картошка! Мы все прошли через советскую практику, когда первокурсников отправляли в совхозы на уборку картофеля. Жить там приходилось в, мягко говоря, антисанитарных условиях: неотапливаемые бараки, туалет во дворе, чавкающая глина под ногами, осенние ливни и тяжелые мешки, которые надо было ссыпать в грузовики. Шутка того времени: мешок был большой, но пыльный. Там формировалось студенческое братство, завязывались романтические отношения, которые нередко завершались ранними студенческими свадьбами.

А потом, много лет спустя, когда их дети не могли понять, что такое картошка и при чем тут студенты, за какие грехи они должны ее убирать, взрослые дядьки и тетьки – толстые, лысые, скучные, где только не живущие и чего только не повидавшие – ловили себя на мысли, что то был счастливейший период их жизни, вспоминали его с нежностью и печалью и жалели своих неразумных деточек, которым этого счастья не обломилось. Среди толстых дядек и автор этих строк, которого некогда командировали «на картошку» в качестве комиссара для руководства салагами-первокурсниками.

Павлик истово выполнял совет декана и беспрерывно донимал своих однокурсников вопросами. Он со своей короткой комсомольской стрижкой даже внешне сильно отличался от этих патлатых хипарей в невиданных импортных джинсах. А его манера записывать все разговоры воспринималась ими как повадка стукача. Впрочем, не сильно-то они опасались, если позволяли себе в его присутствии самые антисоветские разговоры.

Между тем мир поворачивался перед Павлом, как стороны кубика Рубика, который он впервые увидел в руках своих сокурсников. Паша начинает понимать, почему они, за редким исключением, не любят советскую власть, а по ночам ведут себя в соответствии с интеллигентской присказкой тех лет «есть забава на Руси ночью слушать BBC».

Каждый из них по-своему не любил Софью Власьевну (так конспиративно звали советскую власть шутники того времени). Евреи – за то, что им был запрещен выезд на историческую родину, селяне – за то, что при Хрущеве налогом была обложена каждая яблоня на приусадебном участке, провинциалы – за колбасные электрички, поскольку дефицитная колбаса была только в Москве, столичные юноши – за то, что вынуждены были по ночам читать самиздат и тамиздат.

На память приходит эпизод из собственной жизни. Я, молодой директор школы, накануне празднования Нового года по разнарядке получаю чахлые новогодние елки. И на них тогда был дефицит. Беру себе три, с расчетом на двух педагогов, с которыми я работал в прошлой школе. Живут они неподалеку. Надо лишь перейти Ленинский проспект. Предварительно по телефону идет разговор интеллигентов: «Вы уже съели пирожок, который я давал вам на прошлой неделе? Если съели, то передайте его Ивану Ивановичу». Речь о самиздате.

Друзья приходят ко мне, и мы, захватив елки и полный портфель самиздата, где, в частности, обретался и запрещенный «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, пересекаем проспект. Неожиданно раздается свисток милиционера. Подойдя к нам, он требует открыть портфель. В этот момент я почувствовал, что мои волосы встают дыбом под зимней шапкой. В голове пронеслась статья тогдашнего уголовного кодекса: пять лет за хранение запрещенной литературы плюс два года за ее распространение. Ведь нас трое, следовательно, семь лет заключения каждому из нас обеспечено!

Милиционер требует открыть портфель. Всё, конец. Слава богу, зимой темнеет рано. И мой коллега нашелся, проявив самообладание. Он послушно открывает портфель. «А где топор?» – вопрошает защитник правопорядка. Ах, вот в чем дело! Он решил, что мы срубили елки на соседней улице. Предъявляю справки о том, что елки приобретены законным путем, на чем мы с ним радостно расходимся. Отирая пот со лбов, продолжаем дорогу. Но стоило бы нам начать качать права, требуя предъявить ордер на обыск, сержант потащил бы нас в отделение милиции, где при полном освещении портфель был бы открыт, и тогда свой тюремный срок мы бы точно получили. Такие были времена.

Вернемся к Павлу. Постепенно, вслушиваясь в разговоры, он постигает страшные истины. О том, что его патриотизм гроша ломаного не стоит; что страной руководят бездарные духовные импотенты-дальтоники, несущиеся на красный свет, а вся страна у них в заложниках. Про безумную коммунистическую партию, в которой заседают по преимуществу карьеристы, доставшие всех своим тухлыми догмами марксизма-ленинизма. Что нет ничего опасней синтеза православия с коммунизмом. Хочется закруглить мысль стихами Александра Тимофеевского:

Точнее, даже не государство, а правящий слой, который набрался наглости говорить от имени государства и всего народа. И наконец, самое главное, что постиг милый Павел: существует заповедная территория, не подвластная никому – ни государству, ни начальникам. Территория, на которую не распространяется их власть, которую нельзя завоевать никакими армиями и флотами. Это поэзия в частности и культура в целом.

При всем том в душе Павел остается советским человеком. Момент истины наступает, когда в совхоз приезжают представители парткома университета. Цель их визита – собрать компромат на ту самую женщину-декана в халате нянечки, которая с 17 баллами приняла Павла в университет. Вина ее заключается в том, что она имела смелость пригласить заморского гостя Якобсона для чтения лекций в главном советском университете в разгар холодной идеологической войны.

Оказывая давление на Павла, парткомовцы задают сакраментальный для того времени вопрос: ты что, не советский человек? Испытанный прием манипуляции – противопоставить одну черту личности в целом. Ты что, не мужик? А если мужик – выпей стакан водки. Ты что, не православный, а если православный – бей жидов, спасай Россию. Ты что, не грузин? А если грузин – подержи на выборах Звиада Гамсахурдию, приход к власти которого чреват кровавой гражданской войной. Ты что, не советский человек? А коли советский, подпиши очередной коммунистический почин или донос.

Но женщина-декан не ошиблась в своем протеже. Павел был на той памятной лекции Якобсона. Не зная большей половины слов, он всё понял душой благодаря врожденному чувству языка, которое угадала в нем женщина в халате нянечки.

Между Павлом и партийным функционером происходит следующий разговор.

Белесый человек в дымчатых очках, притаившийся в углу, внимательно посмотрел на Павлика:

– Ты должен нам помочь установить правду, а не скрывать ее, – мягко попросил он. – Ты же советский человек, Непомилуев.

Павлик только сейчас его заметил и подумал, что где-то уже видел это расплывающееся, неуловимое лицо.

– Я – советский. Вы – нет.

– Почему это? – искренне удивился дымчатый, снял очки, и глаза у него оказались совсем не страшные, а задумчивые, нежные, стальные. – А может быть, как раз наоборот?

Разумеется, параллельно с призывами проявить сознательность идут прямые угрозы и шантаж:

– Хорошо, – не унимается функционер в дымчатых очках. – Тогда мы уволим ее за фальсификацию твоего приема с 17 баллами. Но в этом случае ты имей в виду, что вылетишь из университета без права восстановления.

Но Павел отказывается подписать гнусную бумажку и готов остаться без высшего образования. Почему? Потому что он стал человеком культуры. А такому человеку свойственны предельная искренность и бесстрашие как в мыслях, так и в поступках.

Нельзя беречься

Безоглядную смелость проявлял при встрече с опасностью Рене Декарт. Однажды он переплывал реку в лодке, которой управляли контрабандисты, замыслившие его убийство. Почувствовав опасность, Декарт выхватил шпагу и поверг своих врагов, которых было трое. Замечательный философ Мераб Мамардашвили специализировался на исследовании трудов Рене Декарта. В главной аудитории МГУ, где проходили его картезианские чтения, яблоку негде было упасть. Туда собирались студенты со всех факультетов. Подобно своему кумиру, Мамардашвили смело шел навстречу опасностям. В Тбилиси у него тяжело заболел отец, и он имел намерение в срочном порядке отправиться к нему. Но накануне полета Мамардашвили публично высказался в прессе, что, если его страна изберет президентом Гамсахурдиа, он проклянет свой народ. Перед вылетом звиадисты-грузины устроили ему обструкцию в аэропорту и не пустили на рейс.

Поразительную смелость проявлял народный артист СССР Зиновий Гердт, постоянно повторяя: «втягивайте меня, втягивайте». И вставал на защиту униженных и оскорбленных, бесконечно подписывая в их защиту письма.

Было время, когда в отечестве нашем стал поднимать голову русский фашизм, провозглашавший лозунги махрового антисемитизма. Зиновий Ефимович не побоялся прийти на очередное сборище этой организации и уселся там на самом видном месте. К нему подскочил их растерявшийся руководитель:

– Вам нельзя здесь быть!

– Почему нельзя? Я хочу посмотреть, как вы будете меня убивать.

Замечательный режиссер Юрис Подниекс, автор документального фильма «Легко ли быть молодым?», тоже высказывался достаточно прямо: я прежде всего человек, а потом уже латвиец. (Утонул при невыясненных обстоятельствах.)

В эпоху Брежнева уже готово было решение Политбюро ЦК КПСС о реабилитации Сталина, осужденного на XX съезде партии. И тогда выдающиеся деятели культуры, среди которых были Паустовский и Самойлов, написали уважительное письмо Брежневу (оно сохранилось в архиве) с просьбой этого не делать. И Брежнев не смог проигнорировать просьбу светочей культуры. Правда, скрытая, латентная реабилитация всё же просматривалась. Например, в фильме Ю. Н. Озерова «Освобождение». Но сравните и, как говорят в рекламе, почувствуйте разницу: за последние три года открыто 120 памятников Сталину (правда, на частных территориях).

Закончить эту главу о безоглядной смелости подлинных носителей культуры логично стихами Эдуарда Кукуя о Давиде Самойлове:

А затем – стихами самого Давида Самойлова: