Эта глава могла бы называться двояко. Полный вариант: «Кто такой Сергей Васильевич Рахманинов: патриотический космополит или космополитический патриот?» Человек, родившийся в России, а ушедший из жизни в 1946 году в Америке. Между тем он основоположник русской пианистической школы, которая признана во всем мире.
А Дягилев, а Рахманинов, а Скрябин? А Нижинский, Баланчин, Карсавина, Кшесинская? Весь мировой балет держится на их новаторских достижениях. Идея человеческого всеединства также является российской по происхождению. Ее высказывал Питирим Сорокин, умерший в эмиграции, а до него выдающийся русский философ Владимир Соловьев:
Мировая задача состоит не в создании солидарности между каждым и всем – она уже и так существует по природе вещей, а в полном сознании и затем духовном усвоении этой солидарности со стороны всех и каждого.
То, что сказал прямо перед смертью папа Франциск, в предельном смысле именно об этом:
Стены больниц слышали больше искренних молитв, чем стены церквей…
Они были свидетелями гораздо более искренних поцелуев, чем в аэропортах…
Именно в больницах вы видите, как респектабельный врач спасает жизнь нищему…
В реанимации вы видите, как еврей заботится об антисемите…
Полицейский и заключенный в одной палате получают одинаковую помощь…
Богатый пациент, ожидающий пересадки печени, готов получить орган от бедного донора…
Именно в эти моменты, когда больница касается ран людей, разные миры пересекаются согласно божественному замыслу.
И в этих встречах судеб мы понимаем, что в одиночку мы ничто.
Абсолютная правда людей чаще всего открывается только в моменты боли или при реальной угрозе необратимой потери.
Больница – это место, где люди снимают свои маски и показывают себя такими, какие они есть на самом деле, в своей чистейшей сущности.
Эта жизнь пройдет быстро, так что не тратьте ее на борьбу с людьми. Не критикуйте слишком много свое тело. Не жалуйтесь чрезмерно. Не теряйте сон из-за счетов. Обязательно обнимайте своих близких. Не беспокойтесь слишком много о том, чтобы дом был безупречно чистым. Материальные блага должны быть заработаны самим человеком – не посвящайте себя накоплению наследства.
Вы слишком много ждете: Рождества, пятницы, следующего года, когда у вас будут деньги, когда придет любовь, когда всё будет идеально…
Послушайте, совершенства не существует. Человек не может достичь его, потому что мы просто не созданы для того, чтобы быть реализованными здесь. Здесь нам дается возможность учиться. Так что извлеките максимум из этого испытания жизни – и сделайте это сейчас.
Уважайте себя, уважайте других. Идите своим собственным путем и отпустите путь, который выбрали для вас другие.
Уважайте – не делайте замечаний, не судите, не вмешивайтесь.
Любите больше, прощайте больше, обнимайте больше, живите полнее!
А остальное вверьте в руки Создателя…
Обращение понтифика тем более важно, что, по данным «Папского ежегодника Ватикана» за 2025 год, численность католиков в мире составляет 1,406 миллиарда.
Но существуют и другие конфессии. Кроме того, есть люди невоцерковленные. Для них всех подлинная глубокая культура служит основанием осознания всеединства. А в сердцевине культуры – Великое слово, чудо красоты и музыки. Поэтому о людском всеединстве лучше скажут стихи Леонида Мартынова:
А ты?
Входя в дома любые —
И в серые,
И в голубые,
Всходя на лестницы крутые,
В квартиры, светом залитые,
Прислушиваясь к звону клавиш
И на вопрос даря ответ,
Скажи:
Какой ты след оставишь?
След,
Чтобы вытерли паркет
И посмотрели косо вслед,
Или
Незримый прочный след
В чужой душе на много лет?
Человек, которого ударили,
Человек, которого дубасили,
Купоросили и скипидарили,
Человек, которого отбросили,
Человек, к которому приставили
С четырех сторон по неприятелю,
Но в конце концов не обезглавили, —
Вот кто чувствует ко мне симпатию.
И к нему ее я тоже чувствую,
Потому что я над ним не властвую,
И не то чтобы ему сочувствую,
Но в его страданиях участвую:
И меня пытались так когда-то ведь
Обрубать, обламывать, обтесывать,
Деликатно говоря – причесывать,
Говоря точнее – обрабатывать.
Чтоб признал их страшные законы я,
Убеждали и добром, и злом они,
Но орудия, употребленные
Для всего для этого, изломаны.
Хоть и длились целые столетия
Эти бесконечные занятия.
И теперь в любой стране на свете я
Ясно чувствую твою симпатию,
Человек, которого мытарили,
Всячески трепали, зуботычили,
Купоросили и скипидарили,
Но в конце концов не обезличили.
Схожее отношение к жизни в другую эпоху выразил Сергей Есенин в стихотворении «Русь советская»:
Тот ураган прошел. Нас мало уцелело.
На перекличке дружбы многих нет.
Я вновь вернулся в край осиротелый,
В котором не был восемь лет.
Кого позвать мне? С кем мне поделиться
Той грустной радостью, что я остался жив?
Здесь даже мельница – бревенчатая птица
С крылом единственным – стоит, глаза смежив.
Я никому здесь не знаком,
А те, что помнили, давно забыли.
И там, где был когда-то отчий дом,
Теперь лежит зола да слой дорожной пыли.
А жизнь кипит.
Вокруг меня снуют
И старые и молодые лица.
Но некому мне шляпой поклониться,
Ни в чьих глазах не нахожу приют.
И в голове моей проходят роем думы:
Что родина?
Ужели это сны?
Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
Бог весть с какой далекой стороны.
И это я!
Я, гражданин села,
Которое лишь тем и будет знаменито,
Что здесь когда-то баба родила
Российского скандального пиита.
Но голос мысли сердцу говорит:
«Опомнись! Чем же ты обижен?
Ведь это только новый свет горит
Другого поколения у хижин.
Уже ты стал немного отцветать,
Другие юноши поют другие песни.
Они, пожалуй, будут интересней —
Уж не село, а вся земля им мать».
Ах, родина! Какой я стал смешной.
На щеки впалые летит сухой румянец.
Язык сограждан стал мне как чужой,
В своей стране я словно иностранец.
Вот вижу я:
Воскресные сельчане
У волости, как в церковь, собрались.
Корявыми, немытыми речами
Они свою обсуживают «жись».
Уж вечер. Жидкой позолотой
Закат обрызгал серые поля.
И ноги босые, как телки под ворота,
Уткнули по канавам тополя.
Хромой красноармеец с ликом сонным,
В воспоминаниях морщиня лоб,
Рассказывает важно о Будённом,
О том, как красные отбили Перекоп.
«Уж мы его – и этак и раз-этак, —
Буржуя энтого… которого… в Крыму…»
И клены морщатся ушами длинных веток,
И бабы охают в немую полутьму.
С горы идет крестьянский комсомол,
И под гармонику, наяривая рьяно,
Поют агитки Бедного Демьяна,
Веселым криком оглашая дол.
Вот так страна!
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Ну что ж!
Прости, родной приют.
Чем сослужил тебе – и тем уж я доволен.
Пускай меня сегодня не поют —
Я пел тогда, когда был край мой болен.
Приемлю всё.
Как есть всё принимаю.
Готов идти по выбитым следам.
Отдам всю душу октябрю и маю,
Но только лиры милой не отдам.
Я не отдам ее в чужие руки, —
Ни матери, ни другу, ни жене.
Лишь только мне она свои вверяла звуки
И песни нежные лишь только пела мне.
Цветите, юные! И здоровейте телом!
У вас иная жизнь, у вас другой напев.
А я пойду один к неведомым пределам,
Душой бунтующей навеки присмирев.
Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».
Уже давно просится к изданию сборник стихов тех поэтов, что слышали музыку небес. А с другой стороны, может быть, и хорошо, что такого сборника нет. Ведь каждый может составить его для себя и сделать своей настольной книгой.
И наконец, последнее. В 1932 году главный режиссер Вахтанговского театра Н. П. Акимов поставил спектакль «Гамлет». Роль Гамлета исполнял замечательный актер А. И. Горюнов, известный в 30-е годы всей стране по фильму «Вратарь республики». Он был толстый, неказистый. «А это еще почему?» – спросите вы, ведь Гамлет в нашем представлении – молодой и стройный юноша. Между тем читаем в ремарках Шекспира: Гамлет – тучный человек, страдающий отдышкой. Глубочайшая ремарка. Ведь выйти на борьбу со злом и несправедливостью может любой человек независимо от возраста и комплекции.
Поэтический эпилог
Вот как наш современник Игорь Растеряев принимает эстафету борьбы за звание Человека:
Дед Агван
Я не видал родных дедов,
И видеть мог едва ли:
Все до рождения моего
Они поумирали.
Но я не обделён судьбой,
Я всё равно счастливый.
Был рядом дед, пусть не родной,
Но горячо любимый.
Он был нерусский – из армян,
С деревни, из народа —
Агван Тиграныч Григорян,
Двадцать шестого года.
Он был герой и ветеран —
Такой, что прямо с книжки —
Для всех. А я ему кидал
За шиворот ледышки.
Я про войну всё с детства знал —
Ведь дед, без всякой лажи,
Мне каждый день преподавал
С тарелкой манной каши.
Всё было так: он мирно пас
Овец у Арарата.
И вдруг взяла пошла на нас
Немецкая армада,
Чтобы ни русских, ни армян
Здесь не было в природе,
Но тут подъехал дед Агван,
И он был резко против.
Подъехал, правда, не один…
Стекались, словно реки,
Туда и тысячи грузин,
Казахи и узбеки…
Разноязыкою толпой
Они в окопы сели.
И в тех окопах всей гурьбой
Мгновенно обрусели.
Вместо овец на этот раз
Другие были звери.
И дед в прицел свой
«Тигра» пас, крутил хвоста «Пантере»…
По-русски с ним общение шло
Сперва не идеально,
Но фразу «Башню сорвало»
Он понимал – буквально.
Я с дедом мог тарелки три
Съедать той самой каши,
Внимая, как они пошли
На Запад пешим маршем.
И, как всегда, в который раз
В итоге накидали…
А дальше шёл такой рассказ,
Как в слёзном сериале:
«Берлин. Апрель. Земля дрожит.
Снаряды, пули – градом…»
И дед по улице бежит
С трофейным автоматом.
Кругом – разбитые дома,
Как гор кавказских гребни.
С собой у деда пять гранат,
Вдруг глядь: на куче щебня
Лежит, скулит от страшных ран,
Один, как щепка в шторме,
Такой же, как и он, пацан,
Но лишь в немецкой форме.
И тычет деду на окно,
Руками объясняет,
Что он у дома своего
Лежит и помирает.
Что там родители его,
Что он берлинский, местный,
Его войною домело
До своего подъезда.
И дед поверх своих поклаж,
Хоть был не сильный самый,
Взвалил его, и на этаж —
Туда, где папа с мамой,
Где взрывом балку повело,
Где теплится лампада:
«Встречайте, фрау, своего
Немецкого солдата»…
Дед, говоря про этот миг,
Вдруг сразу изменялся:
Про страшный материнский крик,
Про то, как там остался.
Как в кухне, где горел шандал,
Воды ему нагрели,
Как с грязью ненависть смывал
За годы и недели,
Как спал на белых простынях
Среди войны и ада
И видел сны о мирных днях
В долине Арарата.
Как утром снова он пошел
К победной близкой дате,
Услышав сзади «Danke schon»,
Ответив им «Прощайте»…
Тут я перебивал всегда,
Дослушивал едва ли:
«Дедуня, что за ерунда?
Давай, как вы стреляли!
Давай, как ты горел в огне,
Чуть не погиб на мине…» —
Неинтересно было мне
Про простыни в Берлине.
Но дед чего-то замолкал,
Шел за добавкой каши
И кашу снова в рот толкал,
Чтоб стал быстрей я старше…
Его уж нет, а я большой.
И вдруг я докумекал:
В тот день был самый главный бой
За звание человека.
P. S. Поверх барьеров
А культура в самом деле неубиваема, чему есть яркие подтверждения. Константин Паустовский, признанный мировой классик литературы, который, не запятнав себя ни одним недостойным поступком, прожил 60 лет кровавого XX века, когда стало возможным, «выбил» квартиру в Москве для Н. Я. Мандельштам, вдовы поэта. Мало того, он добился возвращения ей права собственности на его наследие. Дело в том, что прошли те 10 лет, после которых такое право за членами семьи писателей не признавалось. Но он апеллировал к тому, что 10 лет отсидки поэта позволяют удлинить этот срок. Ведь вдове надо было на что-то жить.
Сама же Н. Я. Мандельштам, защитив кандидатскую диссертацию по филологии, отправилась в город Псков, где ряд лет преподавала в Псковском педагогическом институте. Она помогла защитить кандидатскую диссертацию Софье Менделевне Глускиной.
В свою очередь Глускина занялась изучением псковского фольклора, ездила по деревням, записывала местный говор. А затем принялась изучать новгородские берестяные грамоты.
Оказалось, что историки неправильно их читали, и благодаря ее филологическим открытиям они получили ключ к их изучению. Так симбиоз историков и филологов открыл новые горизонты науки.
На данном примере мы видим, что наука произрастает и развивается благодаря человеческому теплу и искренней любви к своему делу. Но ведь и патриотизм – не только рациональное понятие, но прежде всего чувственное. Сердцу, как говорится, не прикажешь.
Дорогие читатели, смотрите, слушайте и не теряйте контакта с собственной глубиной. Волнорез Культура тому порукой.