Вопрос «кого ты больше любишь: папу или маму?» относится к педагогически безграмотным и по этой причине безнравственным. То же стоит сказать о выборе отечества, а по сути вообще о двухаспектном выборе в любой сфере: политической, экономической и, разумеется, педагогической. Какая тут связь? Самая прямая. Слишком многое поменялось в нашей жизни. Мама – русская, а отец – француз. Ребенок живет во Франции, свободно говорит на французском языке, а мама прививает ему любовь к русской культуре и родному для нее языку. Таких билингвальных (двуязычных) детей сейчас немало и не сегодня это началось.

На вопрос, что такое для него отечество, по моей просьбе ответил молодой человек, чьи родители эмигрировали в США как востребованные на рынке труда специалисты. Был он тогда в седьмом классе, а сегодня, окончив престижный университет, успешно продвигается в Америке по карьерной лестнице.

У меня никогда не получалось однозначного ответа, ведь я провел практически одинаковые по времени части жизни в России и в Америке, и для меня смысл этого слова усложняется. Кроме этого, к сожалению, события, которые происходят в мировой политике последние несколько лет, накладывают еще больше сложностей с однозначностью ответа.

С одной стороны, если следовать исключительно определению слова, а именно – страна, в которой человек родился и к гражданам которой он себя относит, то здесь ответ отчасти очевиден. Родился я в России, а значит, и Отечество для меня должно быть Россия. Но даже здесь возникают дополнительные параметры ответа. Я уже много лет не живу в России, много лет не был в России лично. Сказать, что я могу представить себя, живущего со своей будущей семьей и детьми и работающего там, я не могу. Возможности, которые для меня открыла Америка в плане карьеры, комфортности жизни и т. п., позволили мне создать для себя такую картинку будущего уже давно.

Если подойти к вопросу с более философской точки зрения, а значит, склоняясь больше ко второй части определения слова, то, опять же, односложного ответа нет. Я могу очень четко описать расхождения в своем менталитете с традиционным американским. Например, я не могу себе представить, чтобы я заставил своих детей платить мне арендную плату за проживание со мной, хотя здесь это достаточно часто встречается. Я могу привести множество таких примеров. Но я также уверен, что, поскольку мое воспитание, в особенности в раннем возрасте, было более «российским», я гораздо дальше продвинулся в жизни в сравнении со своими бывшими одноклассниками. Исходя из моего последнего высказывания, наверное, можно сделать вывод, что, учитывая эту «гордость», мое отечество должно быть Россией. Но, опять же, не всё так просто и весы ответа склоняются обратно к середине.

И вот здесь я как раз могу сказать, что, сохраняя четкий баланс между плюсами, которые мне преподнесла жизнь, связанными в той или иной степени с Россией, и плюсами, которые я приобрел, живя в Америке, я считаю себя достаточно успешным человеком, который имеет уникальный набор навыков и уникальное мышление. И я уверен, что именно благодаря такой комбинации я смогу достигнуть в жизни многого. У меня нет одного отечества. Для меня чаша наполовину пуста и наполовину наполнена с каждой из двух сторон. Я благодарен тому, что мне дала моя связь с Россией, но я также рад, что я могу строить свое будущее здесь, в Америке.

Простую и очевидную мысль о плодотворности взаимообогащения культур приходится вновь и вновь доказывать, поскольку сегодня педалируется идея суверенитета так называемого национального сознания. Так, например, у моих коллег из Ростова-на-Дону вызвал резко негативную реакцию тот факт, что любимый ими мотив «По Дону гуляет казак молодой» восходит к песне немецких колонистов, которую переработали казаки.

Разумеется, ничего стыдного в таких музыкальных заимствованиях нет. Достаточно послушать мелодию нашей русской песни «Хасбулат удалой, бедна сакля твоя», а затем включить гимн США, чтобы убедиться в буквальном совпадении. Отличаться будут только аранжировки.

Раздуванием одной стороны медали нередко поневоле грешат всенародные, широко отмечаемые праздники. Напомню, в 1912 году с размахом праздновали столетие Отечественной войны 1812 года. Нашли даже стариков-ветеранов, старшему из которых, Антону Викторовичу, было 128 лет! В следующем, 1813 году так же всенародно отмечалось 300-летие династии Романовых. Пройдет чуть больше века – по историческим меркам всего ничего, – и в 1917-м и империя рухнет, и династия уйдет в небытие.

Волнорез по имени Культура в прямом смысле слова рано или поздно разрезает любые тоталитарные конструкции. В некотором смысле именно об этом написал великий поэт Владимир Маяковский: «Уважаемые товарищи потомки, роясь в сегодняшнем окаменевшем дерьме…»

Каждому поколению, актуальной культуре, увы, приходится иметь дело не с окаменелостями, которые она рано или поздно сбрасывает на свалку истории, а со свежей вышеобозначенной поэтом субстанцией.

Иллюстрируя мысль, я бы хотел поговорить о судьбах двух мальчиков, почти ровесников, которым эпоха с особой щедростью отсыпала подобного «добра». Они учились в московских школах в конце тридцатых – начале сороковых годов. Это Давид Самойлов и Георгий Эфрон – сын Марины Цветаевой, которого она звала Муром.

Начать разговор следует с хрестоматийных строк Владимира Маяковского, известных нам со школьной скамьи: «Отечество славлю, которое есть, но трижды – которое будет». Которое есть – это СССР, что в тот момент представлялся светочем мировой цивилизации. А отечество, которое будет, – это мечта поэта:

Но мечта о социалистическом рае на земле провалилась еще при жизни поэта. А в наше время рухнула и другая утопия – СССР распался. И что прикажете делать?

В мировоззрении наших героев советский патриотизм базировался на жесткой идеологической конструкции, отчетливо видной сквозь строки их дневников предвоенных лет. Оба искренне стремились стать советскими людьми, оба выросли в интеллигентных семьях, прививших им любовь к чтению, вкус к изучению иностранных языков. Тем не менее различие между мальчиками имелось. Тут вновь на память приходят строки Маяковского: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва».

Самойлов ни о каком Париже даже не помышляет: «В нашей стране гораздо больше интересного, – пишет он в дневнике. – Пройдет пяток лет, и я буду летать от песчаной и знойной Киргизии до холодного Мурманска, от мягкого Закавказья в суровый Уссурийский край с его тайгой и тиграми».

У Мура другой расклад. С мамой он прибыл из этого самого Парижа. Там выяснилась связь Эфрона с советскими спецслужбами, после чего Цветаева подверглась травле со стороны русской эмиграции, в то время как Эфрон настойчиво звал семью на родину. Но как только она с сыном пересекла границу, капкан захлопнулся. Бытовые неудобства не умерили желания Георгия стать советским человеком – вдохновляла святая вера в неизбежный коммунистический рай. Не зря автор знаменитой «Бригантины» Павел Коган скажет потом о поколении сороковых годов: «Мы лобастые мальчики невиданной революции». Язык не повернется упрекнуть в догматизме это поколение, почти целиком погибшее на фронтах Великой Отечественной.

Первое поколение советской интеллигенции разрослось пышным зеленеющим лесом аккурат в канун этой страшной войны и было вырублено ею под корень.

Леса действительно не осталось. И главная разница между Самойловым и Эфроном заключается именно в том, что Георгий погиб в составе роты автоматчиков, которые обычно шли впереди наступающих войск, а Самойлов остался жить, пройдя всю войну простым пехотинцем.

Вернемся к их школьным годам. Давид Самойлов учился в образцовой школе. Стране была необходима новая социалистическая интеллигенция (в первую очередь научно-техническая). И тогда было решено отказаться от экспериментов двадцатых годов (бригадный метод обучения, отказ от обучения по предметам и т. п.) и вернуться к классическим формам образования. В этой школе преподавали по преимуществу педагоги с дореволюционным стажем. Многие из них казались юному Самойлову недостаточно советскими.

Он увлекается философией, читает Ницше, Маркса, Руссо и приходит к следующим выводам: «Есть гении науки, есть гении чувства, все они ведут к нему [к будущему] человечество. Эдисон, Гюго, Сталин, Леонардо да Винчи – гении, и у всех у них есть одна отличительная черта – они открывают, предугадывают, синтезируют будущее».

Сталин и Леонардо в одном ряду – не слабо. Позднее на фронте он напишет: «Мы были честным поколением». Его не смутили процессы 30-х годов по разоблачению врагов народа, еще вчера входивших в коммунистический ареопаг. «Гвозди бы делать из этих людей. Не было б в мире крепче гвоздей» (Н. Тихонов). «Моя любимая мечта – это смерть за нашу страну, за мою идею. Я вступлю в комсомол и в случае войны пойду первым на фронт, чтобы победить. Пускай мне мало лет».

Он в равной степени любит коммунистическую идею и мировую культуру, к которой принадлежит по рождению и воспитанию. Как тут выбрать? В 30-е годы Давид Самойлов и Георгий Эфрон, вдохновленные коммунистическими идеями, искренне стремятся стать советскими людьми, но воспринятая в детстве от родителей любовь к культуре сильно мешает процессу советизации их сознания.

Иначе и быть не могло. Чувство собственного достоинства впитывается человеком с молоком матери, как и культурный слой, который нарастает по мере чтения правильных книг. «Значит, нужные книги ты в детстве читал», – констатировал Владимир Высоцкий. Воспринятая с младых ногтей культура восстает против засилия догматизма. Не случайно большевики с приходом к власти объявили войну «старой» культуре.

В хрестоматийном, известном со школьной скамьи очерке Горького «Ленин» есть эпизод, когда вождь слушает «Аппассионату». Его реакция: «Изумительная, нечеловеческая музыка, но нам, большевикам, ее слушать нельзя. Хочется гладить людей по головке». Продолжая эту мысль, по головке, судя по всему, надо бить. И били наотмашь. Культура мешала выполнению главной задачи – выведению новой породы людей. Школьникам в советские годы предлагали цензурированный очерк Горького. Но в полном варианте есть такие строки: «При Ленине было уничтожено значительно больше людей, чем при Тамерлане».

Напрасны были интеллигентские иллюзии Владислава Ходасевича, который мечтал привить классическую розу к советской дичке. Подлинная культура и тоталитаризм в любом его виде несовместимы. Стихотворение «Петербург»:

Такими «мелочами», как Пушкин, Толстой и Чехов, необходимо пренебречь, когда всего себя следует отдать делу борьбы за победу коммунизма во всем мире, отбросить всю мешающую этому шелуху. Цвет нации – Бердяев, Ильин, Булгаков – высылается за границу на философском пароходе, а точнее пароходах, которых было несколько.

Культура и ее носители интеллигенты – как кость в горле у любой тоталитарной системы. Известно высказывание В. И. Ленина: «На деле это не мозг нации, а г….». Оно из его письма Горькому в Петроград, отправленного 15.09.1919. Интеллигенты = антисоветчики.

Ленин в ответ на протесты Короленко против арестов писателей и ученых пишет, что той их части, которая служит буржуазии, «не грех посидеть в тюрьме, если надо для предупреждения заговоров». На деле никаких заговоров не было, но ни Короленко, ни Горькому так и не удалось спасти, например, Гумилёва.

Вернемся к интеллигентным мальчикам советских тридцатых. Они и сами всей душой стремились «выделываться», дистанцируясь от всякого «декаданса» и «изысканности»:

Без советской власти для меня нет жизни. В случае чего – пуля в лоб. Я вступаю в комсомол, потому что это моя романтика, потому что мой герой – Павел Корчагин.

<…>

Болезнь всего поколения. Она длилась долго и была мучительной. Но мы получили прекрасный иммунитет против всех болезней утонченного сознания, неудовлетворенности, тщеславия, против голубой лампы и неискренней аффектации. Мы получили иммунитет против нелепого восхищения и дряблого остроносого скептицизма, против замкнутого кружка изысканных авторитетов, против нудной и благовоспитанной рефлексии, против той лжи, в которую я окунулся весной тридцать шестого года. Это была расплата за декаданс девятнадцатого века и переход в двадцатый. О проклятии декаданса, о формализме, заложенном в нас, и об избавлении от него я скажу потом, когда вспомню об Олеше и тысяче других вещей. Это была тяжелая наследственная болезнь. Болезнь переходной эпохи, которую оставил нам лимератический интеллигент ХІХ века, весь этот лимератический век[30].

«Лимератический» в данном контексте «переходный, болезненный».

Да что там отречение от культуры Серебряного века! Он оправдывает (воспринимает с пониманием) и отречение одноклассника от отца – ведь всего важнее чувство долга.

А Георгия Эфрона не смущают «мелкие» бытовые неудобства: отец арестован и расстрелян, мать с сыном практически заперты в писательском поселке, откуда до школы трудно добраться, им выдают один обед на двоих – всё это не беда! «Мама, – пишет он, – приходит в отчаяние от сущей ерунды. Ничего страшного нет в том, чтобы поделить одну пайку на двоих».

Оба подростка культивируют в себе светскость. Но куда деться от того, что они с младых ногтей «инфицированы» (в хорошем смысле) культурой? В семье Георгия задаются вопросом: как же так – дедушка подарил Москве музей изобразительных искусств, а им не нашлось даже комнаты в коммунальной квартире?

Самойлов же занялся русской живописью и «шляется» в Третьяковку. Кроме того, он налегает на языки (французский и немецкий) и упоенно читает литературу: Пушкина, Гончарова, Шекспира, Гегеля, Шопенгауэра, Ницше.

Этот духовный опыт противоречит стадности. И Давид, боготворящий Сталина и с радостью принимающий участие в демонстрациях, отмечает в своих поденных записях: «Седьмого ходили на демонстрацию. Видел вождей: Сталина, Молотова, Кагановича. Они стояли твердо на гранитной трибуне. Каким ничтожным ощущаешь себя в этом бессмысленном стаде людей!»[31] Параллельно у него возникает логичный вопрос: «Вчера Сталин сказал, что у нас два класса: рабочие и крестьяне. А мы кто?»

Пройдет совсем немного времени, и на фронте он избавится от комплекса интеллигентной неполноценности: «Мы можем гордиться тем, что мы интеллигенты, не боясь быть снобами. Нам не нужно заискивать перед народом. Мы сами народ». Эту позицию разделяет поэт Борис Слуцкий:

Тему сложных взаимоотношений интеллигенции и простонародья развивает Владимир Высоцкий в песне «О моем старшине»:

(Замечательно, что в песне автор обходится без мата, но ненормативная лексика читается между строк.)

Георгий Эфрон также обретает себя в культуре, что явствует из его «Записок парижанина». Ему так и не удалось выхолостить из себя парижанина-европейца. Он пишет «О городе-друге»:

В Алабино перед отправкой на фронт, в месте формирования части, Георгий размышляет в частном письме о корнях ненависти простонародья и интеллигенции:

Ротный старшина наш – просто зверь, говорит он только матом, ненавидит интеллигентов, заставляет мыть полы по 3 раза, угрожает избить и проломить голову. Мне он втиснул больную ногу в ботинок, сорвал шнурки, с освобождениями он не считается абсолютно; как Павел: «Марш в Сибирь», так и он: «Марш за дровами», и длинной чередой плетутся совершенно больные, негодные ни к чему люди – «доходяги» на местном арестантском наречии.

<…>Все ненавидят интеллигентов и мстят, все думают так (примерно): до армии ты, интеллигент, нас не замечал, мы были для тебя ничто, а теперь ты в нашей неограниченной власти. И мы тебе мстим как только можем, унижаем и издеваемся над тобой[32].

Георгий невысокого мнения и о новой советской интеллигенции:

Еще об интеллигенции. Интеллигенция советская удивительна своей неустойчивостью, способностью к панике, животному страху перед действительностью. Огромное большинство вешает носы при ухудшении военного положения. Все они вскормлены советской властью, все они от нее получают деньги – без нее они почти наверняка никогда бы не жили так, как живут сейчас. И вот они боятся, как бы ранения, ей нанесенные, не коснулись и их. Все боятся за себя. В случае поражения что будет в Узбекистане? Все говорят, что «начнется резня». Резать будут узбеки, резать будут русских и евреев. Страх перед этой резней. «Власть непрочна». (Как в воду глядел: после развала СССР резня началась.– Е. Я.)

Любопытно, как несдержанна и словоохотлива русская интеллигенция. С одной стороны, немец – «фриц», «мы их истребим», «сволочи» и т. д., с другой – «будет резня» и оханье при слухах об отступлении. А при победах – вы видите! Я это всегда говорил! Я это еще помните когда предвидел! Вот мы какие! Да мы без англичан обойдемся! Нельзя же такому человеку отвечать: «Позвольте, уважаемый! Тогда вы говорили о резне, и мрачно говорили, водя пальцем по карте: путь отрезан, отступление невозможно, что мы здесь будем делать, будет резня! Это, конечно, сказать нельзя ни в коем случае.

Любопытно отношение интеллигенции к англосаксонским союзникам. С одной стороны, все говорят о предательстве Англии, наживе Америки, „исконной вражде“ этих стран по отношению к СССР[33].

Но, отозвавшись столь нелицеприятно о советской интеллигенции, он идет дальше, поднимаясь до очень смелых для своего времени обобщений:

Сколько видишь вокруг себя несчастья, Бог ты мой! И всё нудно и противно. Одни книги меня поддерживают. Вот уж г… эта Советия! Хотя мне кажется, что не только от Советов все эти непорядки, вся эта грязь, весь этот страшный ужас. Все эти несчастья идут из глубокой русской сущности. Виновата Россия, виноват русский народ, со всеми его привычками.»

Сегодняшние «патриоты» немедленно обвинили бы Георгия Эфрона в русофобии. Но он не злорадствует, а, напротив, будучи до глубины души русским человеком («русским парижанином»), говорит об уникальном опыте страданий, объединяющем всех людей. О том же – в горьких строках баллады Высоцкого:

И как же быть с так называемым голосом крови? Георгий Эфрон – плоть от плоти русский интеллигент, болеющий за родину душой и потому мужественно замечающий изъяны в ее духовном развитии. Давид Самойлов – еврей, и вот как он относится к своему еврейству:

В сущности, у меня нет народа. Дух еврейства чужд, непонятен и далек мне. По убеждениям я интернационалист, а по духу тоже. И всё же что-то сближает меня с этим народом. И уверен я, что приключись с ним какие-нибудь беды, я не уйду от него и смело приму вместе с моими братьями любое страдание.

И что-то мило мне в этих грустных еврейских песнях, и что-то приятное есть в этом особом еврейском юморе.

Я люблю эти молитвы, которые читает по утрам дедушка, эти легенды, которые слышал в детстве, люблю я и древних седобородых стариков и маленьких суетливых хохлатых человечков. И все-таки далек мне этот народ.

Раздольная волжская песня трогает больше мое сердце, чем унылая и надрывная песнь моего народа. Язык моего народа не мой язык, его дух не мой дух, но его сердце – мое сердце[34].

На мой взгляд, патриотизм и космополитизм – две стороны одной медали, они не противоречат друг другу. Национальное образование – это хорошее образование, сохраняющее свои достижения и интегрирующее в себя достижения других культур.

Уравновешивание патриотизма и космополитизма не имеет ничего общего с фальшивым призывом кота Леопольда к мышам: «Ребята, давайте жить дружно»! Отнюдь. Формула Некрасова «То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть» по-прежнему в силе. Истребляющий гуманизм, увы, – не абстрактный термин и требует к себе соответствующего отношения.