«У меня с советской властью чисто эстетические расхождения», – написал когда-то диссидент Синявский. «Веселое имя Пушкин хранит с детства наше сознание», – сказал поэт Александр Блок. Хранители идеологической чистоты пуще открытой крамолы боятся веселья. Еще бы. Ведь тогда становится очевидной для всех истина, высказанная мальчиком в пьесе Евгения Шварца: «А король-то голый». Неистребимым весельем проникнуты пьесы Григория Горина. Все упомянутые в этом абзаце авторы творили отнюдь не в комфортных жизненных и общественно-политических обстоятельствах.

Но их тяготы несопоставимы с отчаянным положением узников концлагерей.

Фашистская метода расчеловечивания была направлена на то, чтобы превратить человека в узника №. Поэтому даже в гитлеровских концлагерях во имя сохранения человеческого достоинства люди находили опору в культуре. В первую очередь в музыке. Но всё на свете имеет оборотную сторону. Музыка могла стать орудием пытки, что неизменно практиковала администрация лагерей смерти. А могла и согревать душу, помогая выдерживать суровые испытания. Нацистские способы истязания заключенных музыкой широко известны:

Наиболее распространенной формой подобного давления было пение в строю – во время отправки на работу или возвращения в лагерь, иногда на перекличке. Исполнение песен на марше было заимствовано нацистами из армейского опыта. Заставляя заключенных петь, эсэсовцы или представители лагерного «самоуправления» с помощью маршевого ритма предполагали упрочить общую дисциплину в группах. Однако для истощенных узников это пение было очередным наказанием, еще более изнурявшим их после тяжелого дня. Отказ от исполнения или неверное воспроизведение текста приводили к побоям.

<…>

Одним из главных явлений культуры в концентрационных лагерях стала музыка. Для представителей лагерной администрации музыка, которую они заставляли слушать или исполнять узников, являлась в первую очередь инструментом террора и перманентного унижения, средством, воздействовавшим на заключенных и заставлявшим их подчиняться[24].

<…>

Музыка у лагерных ворот им доставляла удовольствие, для заключенных она невыносима. Эта проклятая музыка как самодовольное хрюканье и насмешка над человеческим горем[25].

<…>

В большинстве концентрационных лагерей с целью «перевоспитания» и деморализации узников эсэсовцы использовали трансляции через громкоговорители пропагандистских выступлений и музыки, например почитавшегося Гитлером Рихарда Вагнера. Произведения, звучавшие из репродукторов, от фокстрота до маршей, зачастую сопровождали экзекуции узников или их уничтожение. Бравурные мелодии были откровенным издевательством над страданиями жертв, но выполняли также функцию маскировки, заглушая крики погибающих и звуки выстрелов или ударов[26].

<…>

«При входе в лагерь опять звучит музыка. Сумасшествие! Оркестранты действительно стараются играть в темпе марша, но почему? Они должны были бы, наоборот, играть невпопад! Наша колонна призраков должна выглядеть так, словно мы выползли из глубины земли. Левой, левой, левой, раз, два, три…– проклятый такт страха. Но мы должны радоваться, что теперь нам приходится волочить только самих себя, говорит один из нас и рассказывает, что вначале, когда лагерь был организован, возвращающиеся с работы заключенные должны были на себе тащить тела товарищей, убитых за день. Однажды нас водили на концерт. Оркестр исполнял шлягер. „Там, на крыше мира, есть аиста гнездо…“ – таков примерно был текст; меня же охватил леденящий душу страх. Нет, Биркенау действительно представлял собой угнетающий душу сумасшедший дом. Рассказывали, что дирижер женского оркестра Альма Розе однажды спросила у коменданта лагеря, что ожидает девушек, играющих в оркестре и с трудом переносящих это страшное ожидание. Тот заверил: она может успокоить девушек, очередь оркестра наступит только „в самом конце“. Могу представить себе, что она в эту минуту подумала. Очевидно, „в самом конце“ в газовые камеры будут отправлены все оркестранты вместе с их музыкальными инструментами…»[27]

Но музыка могла и согревать души узников.

Особенно бурно лагерное музыкальное творчество развивалось начиная с 1942–1943 годов. В Бухенвальде был создан джаз-бэнд, во Флоссенбюрге – хор советских узников, в Равенсбрюке представительницы различных национальностей исполняли песни своих стран, организовывали нелегальные концерты в блоках. В Дахау по инициативе композитора Герберта Циппера еще в 1938 году был создан оркестр, тайно выступавший для узников. В Заксенхаузене нескольким узникам удалось тайно провезти в лагерь музыкальные инструменты и организовать квартет. Один из них позже вспоминал об этом лагерном феномене: «Однажды в воскресенье, это было после вечернего аппеля, ко мне пришел лагерный староста Гарри Науйокс и спросил, не хотел бы я послушать репетицию квартета. Я был в восторге, мы шли в дезинфекционную, где было „репетиционное помещение“ квартета. Это помещение было выбрано умно. Руководители блоков не ходили туда, так как боялись заразиться. После первых звуков я подумал, что у меня лихорадка. Я вспотел, а потом по спине пробежал холодок. Это было как мечта. Уже два года я не слышал музыки, только крик и жалобы замученных людей, и теперь в этом сером, безнадежном помещении звучала такая музыка!»

Подобных примеров было достаточно много в истории нацистской лагерной системы. Репертуар, который исполняли эти подпольные музыкальные группы, был весьма разнообразен – от национальных, народных до классических произведений. Тем не менее эти объединения уступали широко распространенному спонтанному пению заключенных. Непрофессионалы исполняли свои национальные произведения, выражая в них всю боль собственных переживаний и надежду на будущее. Эти песни или мелодии являлись символами, объединявшими узников в национальные или религиозные группы, противостоящие нацистам. Так, например, шедшие в газовую камеру Биркенау евреи пели «Атикву», поляки и советские военнопленные, ожидавшие гибели, исполняли «Варшавянку» и «Интернационал». Все они неосознанно демонстрировали пример победы духа узников над эсэсовским террором.

Кроме текстов и мелодий, которые были известны заключенным до попадания в концлагеря, появился целый пласт произведений, созданных непосредственно в лагерях. Например, заключенные были авторами собственных гимнов, помимо официальных, о которых уже упоминалось. Первым из подобных произведений стала появившаяся уже в 1933 году «Песня болотных солдат» лагеря Бёргермор в Эмсланде. Распространявшаяся в дальнейшем узниками в различных лагерях, она стала одной из самых популярных, символизируя протест заключенных. В Равенсбрюке польские узницы в 1943 году организовали конкурс по созданию нелегального гимна лагеря с участием ряда композиторов и поэтов, с тайными репетициями в бараке. Однако победившие произведения так и не получили широкого распространения.

Большинство появившихся в лагере песен являлись переложениями на известные мелодии новых текстов, отражавших лагерную реальность. Но, бывало, появлялись и абсолютно новые произведения, как, например, в случае создания стихов и песен известным автором Александром Кулишевичем, узником лагеря Заксенхаузен[28].

<…>

Среди литературных жанров лагерных произведений преобладало поэтическое творчество. Много стихотворений было написано к дням рождения, в память об умершем или посвящено каким-либо знаменательным датам. Зачастую авторами двигал не талант, а желание выразить свои переживания, страдания друзей и подруг по заключению, вселить в них надежду. Художественные достоинства поэзии отходили на второй план, уступая место чувству единения в экстремальных условиях и вере в будущее. Даже содержание стихотворений порой не играло такой роли, как сам процесс декламирования, когда важнейшими становились голос и ритм, создававшие у заключенных ощущение их сопротивления окружающей действительности. Лидер советских военнопленных в Равенсбрюке Евгения Лазаревна Клем с помощью «политических» заключенных доставала всё необходимое, чтобы Александра Николаевна Сокова могла писать стихи. Без сотрудничества узниц творчество в концентрационном лагере было бы невозможно. Примером такого взаимодействия был сборник стихотворений «Европа в бою», составленный в 1944 году и включавший произведения женщин-политзаключенных из различных стран. Было там и стихотворение неизвестной узницы из Советского Союза «Аппель»:

Чтобы избежать интеллектуальной деградации, заключенные в концентрационных лагерях нелегально проводили лекции, уроки, дискуссии, касавшиеся различных сфер: социологии, экономики, истории, литературы, политологии. Это было возможно, так как в лагерях оказалось собрано вместе огромное количество интеллектуалов. В Равенсбрюке Е. Л. Клем рассказывала военнопленным об истории Коммунистической партии, организовывала кружки по изучению немецкого языка. Бывшая советская военнопленная Нина Фёдоровна Харламова вспоминала, что в группе советских узников проводились систематические занятия по медицине.

Особое место занимали дискуссии. Коммунистка Шарлотта Мюллер отмечала в мемуарах горячие споры с социал-демократками и «недоверие» со стороны полек из «буржуазных кругов и интеллигенции».

Некоторые советские женщины-военнопленные проводили регулярные дискуссии с польками, в ходе которых освещали различные вопросы, касавшиеся жизни в СССР. Концентрационный лагерь становился для узниц не только местом борьбы с мировоззрением эсэсовцев, но площадкой для полемики с находившимися рядом заключенными. Различия в убеждениях отходили на второй план лишь в совместном противостоянии нацистам, с новой силой возникая в повседневных противоречиях между узницами.

Интеллектуальные занятия среди полек организовывались членами скаутских групп, состоявших из учителей и преподавателей, и представительницами интеллигенции, не входившими в подобные подпольные организации. Осенью 1939 года Елена Сальска проводила беседы с немками, стараясь донести до них как можно больше информации о Польше. С декабря 1941 года под руководством Урзулы Винской группа молодых девушек в 15-м блоке изучала курс польской литературы и истории, в 1943 году возникло несколько классов гимназического и лицейского образования, в которых занималось в совокупности около тридцати узниц в возрасте от пятнадцати до двадцати лет.

Отдельного упоминания заслуживает исследование, проведенное в Равенсбрюке профессором философии Урзулой Винской. Чтобы продемонстрировать сущность нацистского концентрационного лагеря и выяснить изменения, произошедшие с женщинами, она опросила 64 польки с различным уровнем образования в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет. Узницам были предложены две темы: «Мое отношение к людям перед заключением и на данный момент» и «Мое отношение к работе перед заключением и теперь». Результаты исследования, продолжавшегося в лагере в течение двух месяцев, не сохранились. По воспоминаниям самой исследовательницы, основным стал вывод, что в первую очередь представительницы интеллигенции отмечали изменение своего отношения к людям – главными для них становились внутренние качества любого человека. При этом физический труд начинал цениться женщинами наравне с интеллектуальным[29].

Волнорез по имени Культура держал людей на плаву.

В ответ на бесцеремонное вмешательство государства в их жизнь люди пытаются создать свой замкнутый внутренний мир. При этом надо отдавать себе отчет, что возможность опираться на культуру, помимо прочего, зависит от конкретных временных рамок. Григорий Померанц мог позволить себе (а точнее, ему позволялось) слушать классическую музыку на сорокаградусном морозе и быть счастливым в начале пятидесятых годов. Но ГУЛАГ 1937 года – совсем другая история, где подобная роскошь была невозможна.

Напоминаю об этом потому, что, при всем уважении к авторам, творившим в идеологических рамках конца пятидесятых и последующих годов, надо не забывать, что это уже была относительно вегетарианская эпоха. Посему нам, сегодняшним интеллектуалам, не к лицу стонать и жаловаться на свои стесненные обстоятельства.

Мне посчастливилось лично насладиться роскошью человеческого общения с веселыми мудрецами. Среди них: отец А. Мень, Е. Гениева, Г. Померанц, З. Миркина, Б. Окуджава, Н. Эйдельман, Б. Стругацкий, В. Войнович, В. Корнилов, З. Гердт, А. Приставкин, Ю. Норштейн, Г. Бардин, М. Гончарова, В. Хаит.

Я перечислил только людей, причастных к искусству, обойдя вниманием выдающихся академиков медицины, которые неизменно внушали и внушают своим пациентам оптимизм – залог их выздоровления. Вся эта веселая компания выдает себя «чертиками», прыгающими в их глазах. Они безусловно относятся к той же когорте людей, которые в своей жизни и профессиональной деятельности опираются на волнорез по имени Культура.