Дмитрий

Она пахнет как жизнь.

Сладковатые ноты ванили с легкой цитрусовой свежестью отныне всегда будут ассоциироваться у меня с жизнью, за которую я отчаянно боролся.

Только ради нее я не сдавался, только желание еще хоть раз обнять ведьму, вдохнув ее запах, помогал мне выдержать жажду, голод, нехватку кислорода, сильный жар и вид мертвого брата, лежащего в нескольких метрах от меня.

Издаю хриплый стон и сжимаю Каролину еще крепче, сильнее зарываясь носом в ее волосы. Глубокий вдох… Никакого выдоха. И мне удается отогнать прочь жуткие кадры, концентрируясь только на важном.

На ней. На тепле и нежности ее кожи. На запахе, вкусе, звуке слез. На отчаянных, цепких объятиях, которые я расслабляю лишь для того, чтобы обхватить лицо Каролины ладонями и позволить ей обхватить мое.

Короткая встреча взглядов, и мы не медлим, ничего не говорим. Одновременно подаемся друг другу навстречу, сталкиваясь в одержимом поцелуе с привкусом тоски и соли, которую я слизываю с ее губ.

Языки сплетаются, руки блуждают по телу в желании ощупать каждый сантиметр. Холл наполняется женскими всхлипами и моими глухими выдохами. Они затмевают даже радостный лай Волка, который суетится возле наших ног, выражая свою радость, но мы с Каролиной этого как будто не замечаем. Не можем. Полная концентрация друг на друге. Чувства на максимуме. Полное открытие, никакого притворства. Как у меня, так и у Каролины. Она не сдерживается, всю себя отдает, жмется ко мне все ближе и ближе, будто жаждет слиться со мной воедино. И я пиздец как хочу того же, но не сейчас. Позже. Сначала нужно хоть немного успокоить бестию, а то бесконечные слезы залили не только ее лицо, но и мое тоже.

Обняв жену максимально крепко, забираюсь одной рукой в волосы, сжимаю их у корней и заставляю себя разорвать столь необходимый нам обоим поцелуй. Жмусь лбом к ее лбу, дышу тяжело, часто и улыбаюсь как дурак, словно не пережил настоящий ад несколько дней назад.

– Неужели я дождался момента, когда ты соизволила поприветствовать меня, как полагается любящей жене?

Моя попытка развеять невыносимую грусть Каролины приводит к тому, что она начинает плакать лишь отчаяннее. Блять. Ну зачем она так? Я могу вытерпеть что угодно, кроме ее слез.

– Все хорошо, Роли… Я здесь, – произношу возле ее уха, не расслабляя рук. – Я здесь… Все закончилось… Успокойся.

Но, ясное дело, сразу она успокоиться не может. Сначала что-то бормочет сквозь слезы, потом начинает гладить меня по плечам, шее, голове, словно пытается убедиться, что я настоящий, а в конце расслабляет объятия, чтобы чуть отстраниться и посмотреть мне в лицо. Пристально, въедливо, скрупулезно изучая каждый сантиметр кожи.

– Дима… – выдыхает она возле моих губ. – Это правда ты?

Касается мягкими подушечками пальцев моей щеки и начинает водить по ней вверх-вниз, глядя точно в глаза с максимальной сосредоточенностью.

– Конечно я. Кто же еще? Власов под стражей, а иметь еще одного брата-близнеца было бы слишком даже для меня, тебе так не кажется? – с усмешкой выдаю я.

Разумеется, моя абсолютно неуместная шутка не вызывает в Роли ни капли веселья. Наоборот. Она хмурит брови и мрачнеет.

– Дурак, это вообще не смешно! – бурчит с негодованием.

– Согласен, но зато ты прекратила плакать.

– И убедилась наверняка, что передо мной стоит настоящий Дмитрий Титов. Твое идиотское чувство юмора невозможно скопировать.

– Хоть в чем-то я уникален и неповторим, – произношу с улыбкой, без намека на укор, но мои слова все равно наполняют глаза Роли новой порцией слез и… чертовой виной, которую я видеть в ней не желаю.

– Прости меня, Дим… Пожалуйста, прости.

– Прекрати это, – обхватываю ее влажное лицо ладонями. – Прекрати.

– Нет, прости меня. Я так виновата перед тобой… и Давидом, – на имени моего брата Роли всхлипывает, вынуждая меня разозлиться и в то же время всем нутром возжелать успокоить ее.

– Мне кажется, я уже говорил, что тебе нужно научиться не брать вину за чужие поступки, а отвечать только за свои. Было дело?

Роли кивает.

– Так вот начни это делать прямо сейчас. Не ты похитила меня. Не ты убила… Давида, – слегка морщусь, снова на миг ощущая фантомный смрад разлагающегося трупа, от которого я отмывался до жжения в коже, как только у меня появились силы принять душ.

– Да, я ничего из этого не делала, но… – она заминается и сглатывает, прежде чем с тяжестью продолжить: – Я не сразу догадалась, что ко мне вернулся не ты. А должна была.

Вместе с глухим выдохом выпускаю возросшее негодование, вызванное напоминанием, что ублюдок жил с моей женой. Касался ее. Разговаривал с ней. Дышал ею… Блять!

Разорвать на куски. Выпотрошить внутренности. Отрезать конечности и скормить их ему же.

Это меньшее, что я мечтаю сделать с так называемым братом, как только мы с Владом используем его в своих целях по полной программе. И то не факт, что после расправы над ним моя ярость уменьшится. Кажется, ее ничто не сможет погасить полностью. Поэтому сейчас мне стоит неимоверных усилий сохранить благоразумие и сдержать гнев внутри себя, не выплеснув его на Каролину.

– Ты не могла догадаться сразу, Роли. Это было нереально, – призвав себя к спокойствию, сдержанным голосом заверяю я.

– Для тебя было бы реально, Дима. Или ты станешь отрицать, что сумел бы отличить меня от Ари в первые же минуты, даже если бы она вела себя как я?

– Ты приводишь совсем неправильный пример.

– Почему же?

– Потому что я знаю, что у тебя есть сестра-близнец, а ты не знала о существовании Власова. Это имеет огромное значение. Невозможно с лету заметить подмену, если даже не думаешь о возможности, что у твоего мужа есть брат. Так что послушай меня внимательно: тебе не в чем себя винить. Наоборот – ты должна гордиться собой так же, как горжусь тобой я.

Мои слова вынуждают Роли замереть, в удивлении захлопав своими влажными, покрасневшими глазками.

– Ты гордишься мной? – тихо переспрашивает она, будто не верит, что правильно расслышала.

– Конечно горжусь, – обхватываю рукой ее шею, поглаживая большим пальцем нежную, тонкую кожу, успокаивая этим действием не только Каролину, но и себя. – Ты переиграла его, Каролина. Ты переиграла Власова, который играл со всеми нами на протяжении долгого времени. И тебе потребовалось всего три дня, чтобы во всем разобраться и спасти не только меня, но и Влада. Поверь мне, он тоже гордится тобой, пусть никогда не скажет об этом вслух.

Ожидаю, что Каролина по обычаю начнет опровергать возможность того, что Влад способен испытать к ней хоть одну положительную эмоцию, однако она этого не делает. Просто замолкает ненадолго, обдумывая мои слова, а затем хмурится и задает вопрос:

– Значит, ты совсем не злишься на меня?

– Нет, – уверенно отвечаю. – Я злюсь на кого угодно, но только не на тебя.

– Тогда почему ты приказал не подпускать меня к себе? – на этом вопросе ее голос подрагивает, но отнюдь не от обиды или грусти.

Роли злится. И имеет полное право. После всего, что она пережила ради моего спасения, логично, что бестия просто хотела увидеть меня. Но я не мог позволить этому случиться. Не только из-за моего жуткого физического состояния, которое повергло бы ее в ужас, но и из-за морального хаоса.

За свои тридцать пять лет я много жести повидал: реки крови, кишки и другие выпотрошенные органы, отрезанные руки, ноги, головы, выколотые глаза и так далее. Мертвые, изуродованные тела встречались на моем пути постоянно и зачастую виновником смертей был я. Но одно дело – видеть трупы ничего не значащих тебе людей, и совсем другое – труп человека, который был тебе родным и близким с самых пеленок. Это день и ночь. Ощущения убийственные. Особенно когда в мозгу ежесекундно гудит осознание, что Давид, гниющий на моих глазах, умер по вине уебка, который находится рядом с моей женой и неизвестно что с ней делает.

Как ни крути, подобная дичь оставляет след даже на такой устойчивой психике, как у меня.

В первые часы после пробуждения в больничной палате я по-прежнему видел искаженное мертвое лицо Давида, по-прежнему слышал его последние слова и ощущал убийственный смрад, пропитавший каждый куб воздуха и меня вместе с ним. Мне требовалось время, чтобы убедить себя, что все прошло и что я нахожусь в одной из комфортных клиник Влада, а не в адски душном железном ящике.

А когда я более-менее пришел в себя, меня ждала следующая непростая задача – выслушать рассказ Влада обо всем, что произошло во время моего отсутствия, и справиться со своими эмоциями.

Сказать, что их было много, и каждая из них негативнее другой, – ничего не сказать.

Власов поставил под удар Каролину. Рисковал ее жизнью и планировал убрать Влада ее руками. И, разумеется, я не дебил – сразу осознал, что Сану удалось сделать с моей женой то, о чем я настрого запрещал себе думать, лишь бы не подохнуть от злости и дикой ревности. Однако невозможно вечно игнорировать правду. Рано или поздно она против твоей воли насквозь пропитывает разум, и от нее больше не спрятаться. Остается только встретить ее с широко раскрытыми руками и принять, пропустив сквозь себя очередную лавину боли.

Этим я и занимался несколько дней после спасения, пока также восстанавливался физически. Я не хотел ни слышать, ни видеть Каролину, пока не был бы полностью уверен, что при встрече не стану хоть в чем-то ее упрекать и вываливать на нее свое негодование и сжирающую все внутренности ревность.

Она этого не заслуживает.

Она не виновата.

Она не предавала меня.

Она спала с ним, думая, что он – это я.

Не знаю, сколько раз за минувшую неделю я повторил в уме эти фразы прежде, чем сумел стопроцентно убедить себя в этом. Не меньше тысячи, наверное. И сейчас повторяю в тысячу первый.

– Дим… Ты слышал меня? – напряженный, озадаченный голос вытягивает меня из потока мыслей, и я концентрирую взгляд на любимых зеленых глазах.

– Конечно, – заставляю себя слабо улыбнуться, надеясь увидеть ответную улыбку, но Каролина остается предельно серьезной.

– Ты ответишь мне, почему не хотел меня видеть? Настолько, что даже не явился на похороны Давида.

– Все не так, Роли, – качаю головой в ответ на ее абсурдные мысли.

Похороны я пропустил не из-за Каролины. И не из-за отстойного самочувствия, а потому, что успел попрощаться с Давидом там, в треклятом гараже. Сто раз успел, пока сидел напротив его тела. С меня довольно. Идти на похороны, на которых даже гроб нельзя было открыть, чтобы не заставлять всех собравшихся блевать и ужасаться, не видел смысла.

Однако жене об этом решаю не говорить. Ей не стоит слышать, что я видел и чувствовал, пока пытался не сдохнуть. Она и без того подавлена и расстроена. Ни к чему усугублять ее моральное состояние мерзкими историями.

Выдохнув, провожу пальцами по ее щекам и наконец отвечаю на ее вопрос:

– Поверь, я хотел увидеть тебя больше всего на свете, но, прежде чем вернуться к тебе, я должен был хоть немного стать похожим на живого человека. Как внешне, так и морально. Я не мог допустить, чтобы ты увидела меня в том неадекватном состоянии. Это не привело бы ни к чему хорошему.

По недовольному выражению лица вижу, что Каролина не одобряет мое решение справиться со всем в одиночку, но спорить не начинает. Только спрашивает:

– А сейчас, значит, ты считаешь, что мы сумеем прийти к чему-то хорошему? – поджимает губы, а глаза застилает тревога. – Разве ты сможешь простить меня за то, что я сделала с твоим братом?

– Мне не за что тебя прощать, – заверяю без тени лжи, однако по глазам ведьмы понимаю, что бессмысленно.

Никакие мои слова и заверения не помогут вытравить из нее чувство вины, потому что не мое прощение ей необходимо.

Ей нужно простить саму себя.

Только так она сумеет перестать чувствовать себя виноватой передо мной. И я знаю только один способ, как можно добиться этого.

Это будет неприятно и болезненно для Роли. Наверняка ее сердце разобьется снова. Но пусть лучше так, пусть лучше злится и презирает меня, чем продолжит снедать себя за то, что сделала, даже несмотря на немаловажные обстоятельства, при которых произошла ее «измена».

– Мне не за что прощать тебя, Каролина, – повторяю тверже, зарываясь пальцами в ее мягкие, растрепанные волосы. – И это не тебе нужно просить прощения, а мне.

Всматриваясь в расширенные глаза, полные слез и недоумения, я делаю паузу, чтобы еще раз убедиться, что поступаю правильно, сообщая жене о том, о чем до всех минувших событий с Власовым даже не думал ей рассказывать.

– Ты переспала с Александром, думая, что спишь со мной, а я… – Злость на самого себя собирается в ком и встает поперек горла, но я проглатываю его и договариваю: – А я переспал с другой, прекрасно понимая, что она – не ты.