Каролина

Где-то слышала, что слезы – безмолвный язык горя, на котором говорит только сердце, когда слова больше не могут передать всю силу боли. Но кто мне ответит, как быть, если даже слезы не способны рассказать миру о том, что творится в моей душе, пока я стою на кладбище и, словно безжизненная кукла, смотрю, как могилу засыпают землей.

Снова.

Черная одежда, толпа скорбящих людей, яркий, раздражающий свет солнца, проступающий сквозь ветви деревьев, и запах земли, свечей и цветов, которыми совсем скоро покроют место захоронения, находящееся на том же самом участке, где буквально неделю назад похоронили Ангелину и похитили Диму с Давидом.

И вот к чему это все привело…

К смерти.

Прикрываю глаза, приказывая себе даже в уме не произносить это слово, но не выходит. Кажется, оно жестяными нитками вшилось в мозг вместе с фамилией «Титов». Ее то и дело произносит кто-то из окружающих меня людей, а еще она написана на лентах, повязанных на похоронных венках.

Она везде и повсюду.

Невыносимо слышать, видеть, осознавать, что… Нет! Даже произносить это не хочу и не могу, иначе свалюсь на колени и начну выть прямо на глазах у сливок общества. Ни за что не позволю им увидеть себя сломленной и разбитой в щепки. Они не увидят истинную степень моей боли. Никто. И члены моей семьи тоже.

С момента как Влад сообщил, что вычислил местонахождение Димы и Давида прошло всего три дня, а Ден, Лиза и Ари раз двести попытались утешить меня, успокоить и даже развеселить. Особенно Арина. Однако своими навязчивыми попытками поддержать меня она не вызывала во мне ничего, кроме глухого раздражения и усталости. О чем я неоднократно и сообщала сестре, но она оставалась непоколебима. Арина даже переехала жить на несколько дней в фамильный дом, лишь бы быть рядом со мной в случае, если она мне понадобится.

Но этого не случилось и не случится.

Единственное, в чем я нуждаюсь, – это в тишине и одиночестве, которые в семейном особняке я вряд ли сумею организовать. Поэтому как бы невыносимо сложно ни было возвращаться на Димину виллу без него, я должна это сделать. Остается лишь надеяться, что мне позволят.

– Ты куда? – озадачивается Арина, когда после окончания похорон я отправляюсь в противоположную от нашей машины сторону.

– Мне нужно поговорить с Владом, – ровно отвечаю я, переводя взгляд с сестры на неподалеку стоящего брата.

Он серьезно разговаривает с одним из импозантных мужчин в черном костюме и сегодня выглядит куда лучше, чем в предыдущие дни. Влад более бодрый, а цвет лица наконец стал здоровым.

Его скорое восстановление поражает. Он ведь так и не пролежал ни одного дня в постели, позволив своему организму отдохнуть и восполнить силы, как это обычно делает любой больной или пострадавший.

– Я пойду с тобой, – сообщает Арина, вынуждая меня вздохнуть и мысленно закатить глаза.

Не будь она беременна и были бы у меня силы на крик, я бы наорала на сестру, но подавляю в себе раздражение и размеренно произношу:

– Нет, Ари. Мне нужно поговорить с ним наедине, а ты подожди меня в машине.

– Но я…

– Подожди меня в машине, – резче высекаю я, заставляя сестру вздрогнуть. Черт. – Пожалуйста, – добавляю мягче, взглядом требуя ее хотя бы сейчас послушаться и выполнить мою просьбу.

Ари несколько секунд молчит, а потом, к счастью, кивает.

– Я буду ждать тебя.

– Хорошо, я скоро буду, – вру, не испытывая ни капли угрызения совести за свою ложь.

Во-первых, возможно, я действительно буду вынуждена вернуться в поместье вместе с Ари. А, во-вторых, я не способна сейчас чувствовать вину ни перед кем, кроме Димы и Давида. Ее так много, и она такая горькая, едкая, отравляющая каждую клеточку тела, что если к ней добавится еще порция, я просто-напросто подохну.

Неспешно подхожу к мужчинам, и они оба обращают на меня взгляд. Брат смотрит безэмоционально, как обычно, за что огромное ему спасибо. А вот его собеседник окидывает меня сочувствующим взглядом и учтиво произносит:

– Еще раз здравствуйте, госпожа Титова. Приношу вам свои искренние соболезнования.

– Спасибо, – отвечаю так же сухо, как отвечала сегодня уже множество раз другим желающим выразить свои «искренние соболезнования», и обращаюсь к Владу. – Можешь уделить мне минуту?

Мужчины переглядываются, и собеседник Влада без слов понимает, что их разговор подошел к концу.

– Я позвоню вам вечером, господин Гордеев.

Брат кивает мужчине, и тот направляется в сторону выхода с территории частного кладбища, где и начался несколькодневный ад для моего Димы.

Снова прикрываю глаза и начинаю глубоко вдыхать душный лесной воздух, чтобы еще ненадолго отогнать прочь мысли о том, что за ужас Диме пришлось вытерпеть прежде, чем…

– Каролина.

Жесткий голос брата помогает собраться и найти в себе силы продолжать держаться. Открываю глаза и встречаюсь с пристальным зеленым взглядом, не выражающим ни одной теплой эмоции. Только сосредоточенность и легкий оттенок раздражения мелькает в родных глазах.

– Твоя минута скоро закончится, – подгоняет он суровым голосом, оставаясь верным себе.

Даже в столь сложное время для меня Влад не соизволяет проявить мягкость по отношению к скорбящей сестре. И не знай я правды, наверняка сильно обиделась бы на него. Сейчас же во мне нет ни тени обиды, есть только… Хм… Наверное, принятие его такого – непоколебимого, черствого, жесткого и внешне равнодушного.

В нем скрыт целый долбаный мир, который он никому никогда не показывает.

Слова Дена всплывают в памяти и, вместо проявления привычной дерзости, спокойно задаю брату вопрос:

– Я могу вернуться домой?

– Можешь. Похороны уже подошли к концу, делать здесь больше нечего, – неверно поняв меня, без промедлений отвечает он.

– Я имею в виду свой дом. Я хочу вернуться на нашу с Димой виллу. Одна, – поясняю и по обычаю расправляю плечи, пытаясь не прогнуться под тяжелым, задумчивым взглядом Влада.

Вижу, мое желание пришлось ему не по вкусу. И если в обычные, спокойные времена мне было бы плевать на разрешение брата, то сейчас все иначе.

Насколько мне известно, Владу удалось заставить Александра Власова не только сообщить локацию Димы, но и сдать всех своих соучастников, что позволило Владу вовремя поймать и заключить под стражу трех негодяев, которые в желании избежать наказания пытались, как крысы, сбежать с Морена.

Власов по-прежнему находится под надзором людей моего брата, а вражеский альянс, который столько месяцев кряду портил жизнь всем нам, пытаясь уничтожить Влада разными способами, наконец обезврежен и в страхе ждет своего наказания, но я все равно не могу быть уверена, что данный факт гарантирует мне полную безопасность. По этой причине я и стою перед братом, как покорный солдатик, и терпеливо жду, мысленно умоляя услышать положительный ответ.

И, наверное, космос решил, что на моем пути и без того свалилось достаточно страданий и трудностей, раз мои мольбы остаются услышанными.

– Ладно. Поезжай, – разрешает он, но тут же добавляет: – Только не одна.

– Если ты отправишь со мной Дена или Ари, то смысла ехать на виллу нет. Мне без разницы, где терпеть их повышенное внимание к моей персоне.

– Я не имел в виду их. С тобой поедет моя охрана.

– Все-таки опасность все еще существует, да? – делаю свои выводы, не разрывая с братом зрительного контакта.

– Опасность существует всегда, Кара, пусть и не такая высокая, как раньше, – заявляет он монотонно, а затем наполняет свой голос несокрушимой уверенностью: – Но я скоро это исправлю. Можешь не сомневаться.

А я даже не думала сомневаться. Уже не раз имела честь убедиться – если мой брат поставил себе цель, он ее достигнет. Рано или поздно. Так или иначе. Вне зависимости будут на его стороне могущественные союзники или нет.

Поворачиваю голову в сторону свежей могилы, и сердце снова начинает киснуть от всепоглощающего чувства вины и скорби.

Если бы я поняла все быстрее, никто не умер бы. Никто бы не страдал и не мучился. Я должна была думать быстрее. Я должна была спасти их обоих.

– Идем, – требует Влад, отвлекая меня от разглядывания места захоронения и пресекая мою очередную сессию самобичевания.

Киваю и следую за братом, в два раза быстрее двигая ногами, чтобы успеть за его уверенными, размашистыми шагами.

– Влад, я могу попросить тебя кое о чем?

– Если ты опять хочешь…

– Нет, не хочу, – на старте пресекаю его, не желая сейчас ни о чем с ним спорить. – Моя просьба касается Ари.

– Слушаю.

– Можешь сам ей сказать, что я поеду домой? Боюсь, если я пойду сейчас к ней и сообщу, она не отпустит и потащится со мной.

– Ладно.

– И еще вытащи Волчка из ее машины и принеси мне, – прошу я и тут же ловлю на себе острый взгляд брата, брошенный через плечо. – Что? Я не уеду без него.

Брат отвечает молчанием. В нем же мы проводим недолгую дорогу до выхода.

– Садись в мою машину, – приказывает Влад и двигается к автомобилю, где сидит Ари.

Я решаю не тормозить и ныряю в салон, прячась за тонированными стеклами не только от возможного взгляда сестры, но и от остальных людей на улице.

Проходит от силы две минуты, и пассажирская дверь открывается. В салон запрыгивает Волчок, а за ним забирается и Влад. Не шибко довольный. И оно понятно. Он не любит животных. Никаких. А на кошек у него и вовсе аллергия. Радует, что на собак ее нет, иначе Волчку все эти дни моего пребывания в фамильном особняке пришлось бы куковать на улице, ну а мне вместе с ним, потому что я ни за что не оставила бы щенка одного.

Три дня назад малыш совсем поник и перестал нормально есть. И я тоже. Но если на свое здоровье мне параллельно, то за здоровье Волчка страшно очень. Он же растет и должен сбалансированно питаться, чтобы вырасти большим и здоровым. Но увы, ни мне, ни кому-либо еще не удалось заставить его полноценно поесть, пока я жила у Влада. Поэтому я очень надеюсь, что стены виллы и знакомый запах Димы, сохранившийся в воздухе, пробудит в песике аппетит и успокоит мое волнение хотя бы о щенке.

– Ты уверена, что хочешь остаться здесь? – уточняет Влад, когда спустя полчаса езды водитель заезжает на территорию виллы, которую когда-то я наотрез отказывалась представлять своим будущим домом.

А сейчас сюда отчаянно тянется моя душа. Здесь я хочу справляться со своими эмоциями. И именно это место я считаю своим домом несмотря на то, что прожила здесь совсем недолго.

– Да, уверена, – киваю, не переставая гладить тихого, неподвижного Волчка.

– Ладно, – произносит Влад, но я вижу, что он со мной не согласен. Однако брат приятно удивляет тем, что не пытается переубедить вернуться в поместье, или еще хуже – отвезти меня туда против воли.

Он выходит из машины вместе со мной и Волчком и дает указания группе охранников, а я дожидаюсь, когда брат наконец посмотрит на меня, и произношу:

– Спасибо.

– Не за что.

– Нет, есть за что, – протестую я и буквально кусаю себе кончик языка, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. Смотрю на Влада несколько секунд и повторяю: – Спасибо, – вкладываю в это слово всю имеющуюся во мне благодарность, а в ответ получаю… ничего.

В лице Влада нет эмоций, ни один мускул даже не дернулся. Он просто разворачивается, садится в машину и уезжает, не бросив на прощание ни единого слова.

Как мило. Чисто в стиле Влада.

Однако я ловлю себя на внезапном осознании, что слабо улыбаюсь, пока смотрю вслед его машины до тех пор, пока она не скрывается за туями.

Первая улыбка за последние дни, которые ощущаются как вечность. Грустная и до невозможности короткая. Она исчезает вместе со всей надеждой на то, что я смогу хоть когда-нибудь улыбаться снова, как только мы с Волчком входим в дом.

Стены виллы не облегчают мое состояние. Нет. Обостряют. Но это было ожидаемо, а я была готова столкнуться с местом, где мы с Димой совсем недавно бурно ругались и выясняли отношения. Где он стрелял в меня, а чуть позже залечивал раны. Где мы прожили вместе совсем недолго и ноль дней счастливо. И где я провела трое суток с его братом-близнецом, о существовании которого никому не было известно.

О да… Буквально сразу чувствую, как моя броня, которой я заковала всю свою боль в желании не ломаться перед семьей и людьми, начинает трещать, покрываясь разломами. В легких становится меньше воздуха, а глаза начинают болезненно щипать. Горечь снедает грудь, тело слабеет, моральное состояние не то что на нуле, а находится на подземном уровне. Однако весь этот усилившийся смерч в моей душе однозначно стоит того, что я наконец сумела остаться в одиночестве и теперь никто не помешает мне потонуть в своих страхах, сомнениях, вопросах и безразмерном чувстве вины.

Ни Ари, ни Лиза, ни Ден, ни Влад… И прислуга виллы тоже не посмеет помешать, так как перед уходом в свою спальню я настрого запрещаю им приходить ко мне и предлагать еду и что бы то ни было еще.

Мне ничего не нужно. Только тишина и Волчок.

Закрыв дверь своей комнаты на ключ, я заставляю себя принять душ, чтобы смыть с себя пыль с кладбища и незримые следы сочувствия, оставленные на коже десятками чужих глаз. А после возвращаюсь в спальню и замечаю сидящего ко мне спиной Волчка.

Он уместился возле закрытой двери и пристально смотрит на нее, явно в ожидании своего хозяина.

Да. Малыш ждет его. Каждый день. Каждую минуту.

А я хочу сказать ему, чтобы подошел ко мне… Чтобы перестал терзать мою душу еще больше… Чтобы я сумела обнять его и утешить, но не могу выдавить из себя ни слова. Смотрю на преданного, любящего Диму пушистого комочка, и внутренняя броня разлетается в пух и прах.

Плотину прорывает, душераздирающий всхлип рассекает пространство комнаты, а долго сдерживаемые эмоции бьют под дых, заставляя сгорбиться и мощным водопадом выпуская на волю все чувства.

И нет… Главной эмоцией, вырывающейся из меня с новым громким всхлипом, является вовсе не вина, не грусть и даже не скорбь, а, сука, ярость!

На себя – за то, что не смогла догадаться обо всем сразу же. Но еще больше на Диму.

О да… Я не думала, что в сложившейся ситуации буду способна на такую сильную злость, но я удивила саму себя. Я неудержима зла на Титова, несмотря на то что морально умираю от осознания всего, что ему пришлось прожить в том чертовом гараже, на отшибе заброшенного западного порта, в котором его обнаружили люди Влада.

Обнаружили и, можно сказать, достали с того света. По словам врачей, пульс едва прощупывался, и это уже можно было назвать чудом. Ведь в тех условиях, в которых Дима пробыл четверо суток без еды и воды, выжить было практически невозможно.

Но мой муж выжил.

Он справился.

Он выдержал.

А потом просто взял и приказал ни за что не подпускать меня к себе.

Вот такая чудная история.

Узнав, что он выжил, я жаждала ракетой полететь к нему, где бы он ни был, чтобы увидеть, побыть рядом, поддержать и помочь на всех стадиях восстановления, но ему ничего этого не надо. Дима не хочет меня видеть. Слышать, впрочем, тоже. И сообщать о том, как он себя чувствует и где находится, не планирует даже по телефону, и я ничего не могу с этим поделать, хотя пыталась. Несколько раз. Говорила с Владом, упрашивала его поступить наперекор словам Димы и отвезти меня к нему. Но увы, уговоры не принесли никаких результатов. Побег бы тоже не принес ничего, кроме усиления надзора надо мной, поэтому мне пришлось сдаться, принять факт, что Диме нужно время без меня, и злиться… злиться… злиться… и, разумеется, винить себя.

Давид умер в том железном ящике. Умер на глазах у Димы!

Ужас. Трагедия. Кошмар, который не пожелаешь даже врагу. Я не представляю, каково это – смотреть, как твой брат умирает рядом с тобой, и не иметь возможности ему помочь. Видеть, что жизнь гаснет в его глазах, и бездействовать, а потом неизвестно сколько часов находиться рядом с ним и бороться за свою жизнь, пока жена тем временем…

Меня передергивает, всхлип сменяется гневным, почти животным криком. Голову снова забивают кадры со мной и Власовым, кожа начинает жечь и чесаться, будто покрываясь невидимыми волдырями в каждом месте, где меня касался Александр.

А он касался меня везде. По-всякому.

Невыносимо. Тошно. И адски мучительно. Организм пытается справиться с болью, но через мгновение усердной работы понимает, что вот-вот взорвется, если не выпустит весь разрушительный смерч на волю.

Я хватаю первую попавшуюся под руку вещь, даже не разбирая что это, и бросаю ее в стену. А за ней еще одну и еще. Кричу и плачу. Ругаю себя и проклинаю Власова. Потом себя. И снова Власова. Крушу всю комнату, разбрасываю вещи, переворачиваю стулья, но злости меньше не становится. Хочется содрать с себя всю кожу, еще двести раз умыться или стереть к чертям память. Хочется крушить еще и еще, пока сил совсем не останется, а голос не сорвется от перегруза. И, наверное, я бы продолжила и дальше громить свою спальню, однако тоскливый скулеж Волчка пробуждает меня из морока злости, я и останавливаюсь.

Встряхнув головой, будто прозреваю и возвращаю способность слышать. Бросаю взгляд на Волчка и замираю.

Боже… Маленький мой.

К счастью, я ничего не бросила в его сторону и никак не задела, но вид того, как он продолжает сидеть возле двери и трясется от страха, хлопая своими тоскливыми глазками, режет меня живьем.

– Прости… Прости меня, хороший мой, – охрипшим после криков голосом извиняюсь я, делая шаг к щенку, и тот начинает трястись еще сильнее, разбивая мне сердце точно так же, как я несколько секунд назад разбивала вазы и декоративные элементы. – Не бойся меня, Волчок. Умоляю, не бойся. Я не сделаю тебе больно, – успокаивающе произношу я, медленно подбираясь к щенку.

Слава богу, он позволяет. Я подхожу к моему мальчику и опускаюсь рядом с ним на колени. Касаюсь мягкой шерстки и продолжаю повторять:

– Прости меня… Прости… Прости… – обращаюсь к малышу, а в уме – к Диме, обнимаю его, представляя, что обнимаю мужа, но увы, не получаю прощения.

Ни через пять минут, ни через час, ни вечером, когда заставляю себя выйти на прогулку с Волчком. Ни ночью, когда лежу с ним в обнимку и смотрю в окно на звездное небо. Ни на следующее утро, когда яркие солнечные лучи раздражают не только воспаленные глаза, но и меня. Ни через три дня моей затворной, одинокой жизни на вилле, каждая секунда которой пропитана мучительным ожиданием.

Я не могу себя простить.

Сколько ни пытаюсь. Не могу.

Думаю, и Дима не сможет.

Возможно, это и является главной причиной, почему он отказывается выйти со мной на связь. Ему противно на меня смотреть. Что ж… Мне тоже противно на себя смотреть. Но рано или поздно ему придется со мной встретиться. Хотя бы для того, чтобы сообщить о разводе.

Я так долго мечтала его получить, а теперь при мысли о расторжении брака все нутро крошится как штукатурка и по частям валится на пол.

Как иронична и забавна наша жизнь. Стоит перестать чего-то хотеть, и ты сразу это получаешь. Осталось только дождаться момента, когда мне об этом сообщат.

Чем я и занимаюсь уже которые сутки кряду. Почти все время провожу в своей спальне, где либо лежу, глядя в потолок, либо сижу, уставившись в окно. Выхожу только для того, чтобы прогуляться по саду с щенком и заставить его поесть и попить, при этом каждый раз думаю о том, как Дима голодал несколько суток, пребывая в удушливом пекле. И так по кругу. Есть не могу. Спать – тоже. По этим причинам довольно быстро превращаюсь в туго думающее зомби. И, наверное, поэтому очередным тоскливым вечером не сразу улавливаю причину внезапно усилившейся активности Волка.

За минувшие дни он вообще не лаял, только скулил, а сейчас начинает орать как сумасшедший, прыгая по кровати и по мне, как зайчик.

– Что с тобой? – с трудом отклеив себя от матраса, поворачиваю голову и смотрю на сорванца. Заметив на себе мой взгляд, он тут же спрыгивает с кровати и бежит к двери спальни, начиная скакать возле нее.

Десять секунд – столько требуется моему изнуренному мозгу, чтобы осмыслить, что происходит. Больше не задаю Волку вопросов и не произношу ни слова. Переполняюсь силами до краев и вскакиваю с кровати подобно щенку и лечу к нему. Открываю дверь, и мы вместе рвемся на волю, как будто наперегонки бежим, желая первыми достигнуть желанной цели.

Но, разумеется, Волчок оказывается быстрее. Не только потому, что он собака, но и потому что не тормозит резко на вершине лестницы, когда замечает своего хозяина.

Дима.

Мой Дима.

Он вернулся. Неужели?!

– Привет, мой мальчик, – произносит Дима радостно, присаживаясь на корточки и наклоняясь к Волчку, летящему к нему на всей скорости и бешено машущему хвостиком. – Не представляешь, как я по тебе скучал.

Ты тоже не представляешь, Дима. Ты тоже.

Мы скучали по тебе до разрыва аорты и неспособности нормально жить.

Мысленно отвечаю я, наполняясь живительными силами от звука любимого, низкого голоса, насылающего рой мурашек на кожу. Но, кажется, Титов слышит или чувствует, не знаю. Он поднимает свой голубой взгляд на меня и замирает в точности, как замерла я.

Секунда.

Глаза в глаза.

Вторая.

Тихий выдох. Мой. И его.

Третья.

Полное замешательство.

Четвертая.

Душа на вылет.

Пятая.

Сердце в клочья.

Шестая.

Мир исчезает, остается только Он – худой, осунувшийся, немного бледный, но живой и такой родной. В черной майке и брюках. Чуть небритый, но до безумия красивый.

Мой.

Сотни мощных, противоречивых эмоций прошибают меня насквозь, но совсем скоро среди всей этой мощи на первый план выбивается ни с чем не сравнимая радость. Такая неудержимая, бесконтрольная, что она побуждает меня больше не думать, а сделать то, что я люблю больше всего на свете.

Поддаться эмоциям.

Я срываюсь с места и сбегаю по лестнице. Увидев это, Дима отстраняется от Волчка и выпрямляется в полный рост, позволяя мне налететь на него, сжать в крепких объятиях и…

Расплакаться. Снова. Но на сей раз от счастья.