Дмитрий

Четыре дня назад

– Проснись, спящая красавица!

Сквозь гул в ушах улавливаю мужской голос, отдающийся эхом и искаженный, словно звучащий с радиопомехами.

Во рту горчит и царит засуха, голова трещит, тело горит от окружающей жары, при этом онемело почти полностью. Одними лишь пальцами рук могу пошевелить, чем и выдаю свое пробуждение неизвестным мне уродам, которых уничтожу при первой же возможности.

– Давай, открывай глазки, – следуют несколько сильных шлепков по лицу, сотрясающих мой опьяненный разум. – У меня нет времени ждать еще дольше, пока ты выспишься. Нужно ехать забирать свою любимую жену от Влада.

Мозг ощущается как неспособная думать манная каша, но ему удается зацепиться за последнюю фразу и совсем немного заработать.

«Нужно ехать забирать свою любимую жену от Влада.»

Со мной разговаривает Лебединский? Или Илья Верхов?

На меня напал кто-то из них? Невозможно. Точнее, бессмысленно. Мы находимся в одной команде. Нападать на нас с Давидом у этих двоих нет поводов. Черт! Где Давид? Что с ним сделали? И куда нас привезли, раз пахнет тиной, ржавчиной и плесенью?

Вопросы взрываются один за другим в гудящем черепе, а желание выяснить, что происходит и где я нахожусь, наполняет меня силами, и я раскрываю веки. С трудом. Лишь наполовину и тут же закрываю от яркого света потолочной лампы, режущего сетчатку глаз.

– Давай, блять. Напрягись, брат. Докажи мне, что ты не такой слабак, каким я тебя считаю, – голос звучит с презрительной насмешкой и на сей раз более четко и внятно, что позволяет мне услышать знакомый тембр.

Со странным акцентом, но до жути знакомый. До невозможности поверить, что я не брежу.

Кажется, по онемевшему телу проходит мощный разряд тока, в разы ускоряющий бег крови по венам, и я повторяю попытку открыть глаза полностью. На этот раз удачную, правда, удовлетворения это не приносит.

Встречаюсь взглядом со своим отражением и перестаю вдыхать душный, затхлый воздух, тщетно пытаясь осмыслить, что именно вижу. Первая мысль – я смотрю в зеркало. Вторая – я все еще в отключке. Третья – я все-таки проснулся, но меня жестко глючит. Однако все три мысли растворяются как сахар в кипятке, которым меня будто поливают из чайника, когда моя точная копия с улыбкой произносит:

– Безумно рад с тобой познакомиться лично, Дима, – он делает небольшую паузу, склоняя голову набок. – Но, думаю, познакомиться с Каролиной будет еще приятней.

Всего секунда на осмысление – и все тело превращается в сталь, готовую рвать и метать. Тотальное недоумение освещается вспышкой ярости, что полностью сбрасывает оцепенение. Я порываюсь резко поднять руку, чтобы обхватить и сжать горло ублюдка, но не получается. Слышу звон цепей и опускаю взгляд вниз. Обе руки окольцованы железными кольцами и прикованы к металлическим балкам, расположенным с разных сторон от меня. Ноги скованы кандалами, а я сижу в какой-то железной, ржавой комнате, на жестком, бетонном полу абсолютно голый.

Какого черта, блять?!

– Не удивляйся. Мне нужно было оценить тебя в чем мать родила, чтобы убедиться наверняка, что мы с тобой везде одинаковые, – отвечает на мой невысказанный вопрос незнакомец с моим лицом. – И я убедился. Шрамы, конечно, разные, но это не проблема. Я сумею скрыть данный факт от Роли. Главное, что ниже пояса отличий нет. Жена ни за что не заметит подмены, даже когда будет сосать, стоя на коленях.

– Я убью тебя, – охрипшим голосом высекаю я и снова непроизвольно дергаю руками, чем лишь вызываю противный лязг металла. Мудак передо мной даже не дергается в желании отодвинуться, чувствуя себя в полной безопасности.

– О, в этом я сомневаюсь, брат.

– Я тебе не брат!

– К сожалению, брат, Дима. И поверь, я был в таком же недоумении, как и ты, когда узнал, что на Юге проживает моя точная копия. Видимо, северные заказчики посчитали меня более красивым, раз тридцать пять лет назад из нас двоих решили похитить именно меня, – с усмешкой произносит он, а я всматриваюсь в него, как в инопланетное создание, и никак не могу поверить своим глазам.

– О чем ты вообще говоришь? – Воспаленный мозг тоже отказывается верить в его бредни, а злость за слова о Каролине путает и без того смешанные мысли. – Ты кто такой? На кого из Десятки работаешь?

Мой вопрос отпечатывается раздражением на лице незнакомца. Он резко встает, выпрямляясь во весь рост.

– Я ни на кого не работаю! Меня зовут Сан Власов. Я твой брат-близнец, которого похитили и увезли на Север по приказу высшей семьи Тораса сразу после моего рождения. А твоим родителям сообщили, будто я родился мертвым. Вот и вся история. Ничего необычного. Стандартная махинация контрабандистов, работающих на элиту Севера. Не веришь – твои проблемы, – отрезает он, глядя на меня свысока.

– Если это правда, то каким образом ты здесь оказался и на кой черт делаешь все это? – повторно оглядываю железную комнату, похожую на гаражный контейнер, вбирая в себя неприятную духоту, и снова возвращаю взгляд на близнеца. – Ты мстишь мне?

Мое предположение выбивает из моего отражения очередной смешок.

– Я тебя умоляю. За что мне тебе мстить? Ты не причастен к моему похищению и не виноват в моей нелегкой жизни на Севере. Ничего личного, брат.

– Тогда почему я здесь?

– Потому что ты мой билет в новую роскошную жизнь на Юге, а для Беляева, Дьякова и Рябцева – инструмент по уничтожению Влада.

– Так, значит, ты все это время был с ними заодно, – прищуриваюсь, начиная на пределе своих возможностей связывать всю информацию в единую картину. – И это ты был на видео с Ангелиной.

– Бинго, братец. Это был я. Должен признать, шикарные женщины на тебя западают. Даже завидно немного. А еще поразительно, на что они готовы пойти ради твоего внимания. Например, будучи замужем за твоего кузена, порезвиться на видео с твоей копией, а потом подкинуть в нужный момент файлы твоей драгоценной невесте, чтобы разрушить ваши отношения. Какая прелесть. Ангелина меня не разочаровала, в отличие от тебя, братик, – его голос ожесточается, взгляд наполняется негодованием. – Это каким же идиотом нужно быть, чтобы додуматься из-за бабы пощадить семью Гордеевых, вместо того чтобы забрать себе почти все их земли, оставив самого опасного представителя Десятки без власти и территорий? Я для кого, мать твою, старался? Для кого организовывал столь четкий план? Для чего разбил Роли сердце, побудил эту глупышку сбежать и свел ее с бывшим в нужный момент? Тебе всего лишь нужно было сильно обидеться на ее поведение и расторгнуть сделку с Владом, оставив Гордеевых ни с чем. Сделай ты так, как я рассчитывал, мы бы еще несколько месяцев назад смогли бы ликвидировать Влада. Но ты взял и облажался. Сплошное разочарование.

– Надеюсь, ты не ждешь от меня извинений за доставленные неудобства, – цежу с ехидством, мечтая сдавить ему горло.

– Можешь не утруждаться и придержать их при себе, – со снисхождением произносит он, повышая степень моего раздражения и злости. Однако сейчас, как никогда прежде, нельзя давать волю эмоциям. Нужно оставаться сдержанным и хладнокровным, как бы невыносимо это ни было, и воспользоваться моментом, чтобы выведать у него все ответы.

– Каким образом вы пробили нашу с Владом базу данных?

– Не мы, а я, – поправляет Власов. – Сделал это точно так же, как незаметно взламывал ваши телефоны и офисные компьютеры, что помогало мне прослушивать и отслеживать ваши действия. Везде. Где бы вы ни были.

– Как? – неслабо поражаюсь, ведь за последние полвека у нас не было ни одного взлома – настолько мощная, виртуозная защита стоит у Золотой десятки, особенно у нас с Владом. – Это не удавалось сделать ни одному хакеру, сколько бы они ни пытались.

Близнец склоняет голову в другую сторону, продолжая сверлить меня надменно-насмешливым взглядом.

– Ни одному южному хакеру, – уточняет он. – Для северянина же ваша защита как разминка перед началом серьезной работы. Продолжительная война не только приносит разрушения и смерти, но и побуждает людей быстрее учиться новому, изобретать куда более мощное оружие и системы безопасности. Вам, занеженным солнцем и миром южанам, расти до нас и расти в области информационной технологии. Впрочем, и не только в этой области.

Молчу, анализируя полученную информацию. Получается, все это время мой близнец-айтишник был в сговоре с вражеским альянсом, который неоднократно подкидывал нам с Владом проблем и покушались на женщин Гордеевых.

– Авария… Случай в клубе… Это тоже все ваших рук дело?

– Тоже, – без колебаний отвечает Власов. – Зародить между вами с Владом конфликт с помощью Каролины, чтобы потом вы сами друг друга поубивали, было изначальным планом этой тупоголовой троицы. Я говорил им, что можно все сделать иначе, но они отказывались внимать моим словам. Прислушались, лишь когда поняли, что я был прав, и начали следовать моим указаниям. Но как я уже сказал: ты запорол мой гениальный план по уничтожению Влада, поэтому пришлось переходить к плану «Б» – учиться быть тобой, чтобы взять все в свои руки. И, к слову, это было не так уж сложно сделать, – отмечает ублюдок, окатывая меня своим превосходством, и словно по щелчку пальцев уничтожает северный акцент из голоса. – Поэтому ни о чем не волнуйся, Дима, и, когда откинешься в этой духоте, покойся с миром. Я обещаю, после того как войду в твой образ и помогу союзникам убрать Влада с помощью твоей любимой жены, я буду со всей ответственностью управлять и властвовать территориями, которые ты за минувшие годы подчинил. Можешь не переживать за достояние Титовых. Оно попало в хорошие руки.

Страх пронизывает каждую ослабшую конечность, но вызван он не новостью о моей предстоящей смерти или о потере чертовых территорий, а мыслью о Каролине. О том, что этот кретин задумал на ее счет.

– Только посмей хотя бы пальцем тронуть мою жену, и я заживо сдеру с тебя всю кожу и заставлю жрать ее.

– Ух, какой ты злой, Дима. Я ведь к тебе со всей душой, а ты в ход пускаешь угрозы. Не надо так, – театрально обидевшись, неодобрительно качает головой, а затем внезапно наклоняется и со всей силы бьет меня по лицу.

Боль разрастается по всей левой стороне лица, картинка расплывается от мощности удара. Хотя, может, это действие средства, которым меня накачали, еще продолжает оказывать воздействие нам мой разум. Не могу определить. Сплевываю кровь и хриплю от нового удара по лицу, а после – по животу и ребрам.

– Я не просто пальцем трону твою… прости, поправочка: мою жену, но и как следует ее оттрахаю, как только вернусь домой. Столько видео с ней пересмотрел, руки давно уже чешутся потрогать ее в жизни. Всегда любил девушек с придурью, в постели они обычно настоящий огонь, – четко проговаривает ублюдок недалеко от моего лица, нанося своими словами куда более мучительные удары, чем нанес кулаками.

Вместо слов из горла вырывается свирепое рычание, а вслед за ним новый болезненный стон от очередного удара. Однако боль не мешает мне поднять убийственный взгляд на северную мразь и прошептать:

– Сделаешь это, и ты можешь навсегда забыть о беззаботной жизни. Это я тебе гарантирую.

Смех уебка разлетается в пространстве, ударяется о стены и прилетает в центр звучным эхом, обостряя сильную боль в черепе.

– Ты уж прости, но у тебя вряд ли получится вернуться с того света, – сквозь смех произносит он, а затем отвлекается на сигнал смарт-часов (моих, блять), которые окольцовывают его запястье. – О, так, ладно. С тобой, конечно, очень весело, Дима, но мне пора. Не хочу заставлять любимую ждать меня еще дольше. И так задержался тут с тобой. Но ты не переживай, я не оставлю тебя здесь скучать в одиночестве.

Ожидаю, что он прямо сейчас покончит со мной, лишив не только жизни, но и возможности уберечь Каролину от него. Однако я ошибаюсь. Видимо, для этого человека быстрое убийство кажется не таким интересным и слишком милосердным для брата, которого, по его словам, он совсем не ненавидит.

Власов отходит в другую часть помещения и открывает дверь, за которой с моего ракурса ничего невозможно разглядеть.

– Вносите.

Двое мужчин затаскивают обмякшее тело мужчины. Он сильно избит, лицо полностью покрыто кровью, а голова опущена, но я все равно мигом узнаю, кого ко мне привели.

Давид.

Брата бросают на пол, к противоположной стене от меня, и приковывают так же, как прикован я. Давид никак не реагирует, продолжая пребывать в отключке. Я же вновь свирепею настолько, что начинаю доставлять удовольствие своей копии тщетными попытками вырваться из оков, наполняя помещение резким лязгом цепей.

– Сука, за него ты тоже заплатишь, клянусь, – обещаю я непоколебимым голосом, словно реально верю в свои слова. Словно не скован цепями и кандалами. Словно без проблем могу встать и уничтожить мразь собственными руками.

Власов усмехается, переводя на меня задумчивый взгляд, и вдруг снова подходит ко мне ближе.

– Вместо того, чтобы распылять энергию на угрозы, мог бы потратить ее на переговоры со мной. Честно, я удивлен, что ты даже не попытался умолять меня передумать и не пообещал мне достать все звезды с неба, лишь бы уговорить не трогать Каролину.

А вот теперь усмехаюсь я.

За кого он меня принимает? За тупоголового идиота, не имеющего гордости? Он реально думает, что я не понимаю, с кем имею дело и что, даже если душу дьяволу продам, не смогу его переманить на свою сторону? Так хочу огорчить придурка.

– Я лучше ведро говна сожру, чем стану хоть о чем-то умолять жалкого северянина, – выплевываю я презрительно вместе со сгустком крови, чем не вызываю в собеседнике ни капли желаемого раздражения.

– Вижу, мы с тобой похожи не только внешне, – отмечает он, расплываясь в довольной улыбке. – И это лишь еще раз доказывает, что я без труда стану тобой и займу твое место.

На этих словах близнец желает поставить точку в разговоре и разворачивается, чтобы уйти. Однако перед самым выходом я бросаю ему в спину:

– Она догадается.

Уверенно, четко, твердо. Словно моя жена самая рассудительная и внимательная женщина на свете.

Тварь оборачивается, пару секунд молчит, а затем произносит:

– Возможно, и догадается, – наступает недолгая, выводящая меня из себя пауза, а после он добавляет: – Но, когда это случится, для тебя уже будет поздно, Дима.

Дверь за близнецом со скрежетом закрывается, и я навостряю слух. Шаги нескольких людей отдаляются, слышится стук закрываемых дверей и звук мотора. Несколько секунд, и машины покидают неизвестную территорию, где нас с Давидом оставили, погрузив в невыносимую духоту и тишину.

Я прикрываю веки, тяжело дыша и заклиная себя не заорать во всю глотку, чтобы выпустить на волю весь гнев, отчаяние и страх за Роли. И у меня получается. Я молчу. Не издаю ни звука, если не считать тихие хрипы на каждом выдохе. Сдерживаю в себе весь лютый пиздец, что начинает безжалостно раздирать меня изнутри острыми кинжалами. Кажется, каждый нерв, вены, артерии, мышцы и органы покрываются кровоточащими ранами, стоит представить, что совсем скоро к моей девочке приедет моя копия, а она будет думать, что это я.

Сжимаю кулаки и челюсть до боли, подавляя в себе очередной звериный рык. Кровь стекает по лицу, смешиваясь с потом. Картинки, вставшие перед взором с Каролиной в главной роли, обжигают раны и опаляют легкие с горлом хлеще, чем жаркий воздух железного ящика, в котором мы с Давидом валяемся.

Открываю глаза и концертируюсь на брате. В отличие от меня, он полностью одет. В тот самый костюм, в котором был на кладбище. С одной стороны – я рад, что хоть одного из нас не оставили с голой задницей, с другой – будучи полностью голым, я обливаюсь потом. Каково Давиду в костюме – даже представлять не хочется.

Зову кузена, желая привести в чувство, но не получается. Он без сознания и пребывает в отключке следующие неизвестно сколько часов, пока я ни в какую не могу заснуть. Голову насилуют жуткие мысли, а тело – жара и лютая жажда, которую усиливает мерный плеск воды, доносящийся за стенами.

Не имею понятия, куда нас привезли, но мы определенно находимся возле какого-то водоема. Река это, озеро или море – не знаю. Который час – тоже, но судя по ощутимо увеличившейся температуре в железной комнате, солнце на улице достигло зенита.

Совсем скоро от жажды и перегрева начинает кружиться голова, перед глазами все двоится, ротовую полость сводит. Один лишь шорох со стороны Давида помогает мне не потерять сознание и поднять взгляд на брата.

– Давид, – снова зову я и на сей раз в ответ получаю болезненное мычание на пару со звоном цепей. – Давид, очнись. Давай же.

– Что за черт? – хрипит он, поднимая голову и с трудом приоткрывая глаза. Пытается подвигать руками, но цепи ограничивают его движения. – Где мы?

– В полной жопе.

Кузену требуется почти минута, чтобы очухаться и суметь шире раскрыть глаза, чтобы осмотреть меня.

– Ты голый, – отмечает очевидный факт.

– Я в курсе.

– Это он с тобой сделал?

– Кто он?

– Ублюдок, как две капли воды похожий на тебя.

– Ты его тоже видел?

– Да, – мрачно усмехается брат и закашливается от боли. – Прежде чем избить меня, он со мной мило пообщался.

– О чем? Что он тебе сказал? Помнишь? – игнорируя тошноту и усилившееся головокружение, закидываю Давида вопросами.

– Конечно помню, – еще одна усмешка скрывается с подбитых губ. – Такое не забыть, – откидывает голову назад, ударяясь затылком о стену, и прикрывает глаза, замолкая.

– Давид, не отключайся, – громко требую я. – Что он сказал?

– Не думаю, что тебе его слова чем-то сейчас помогут. Нам ничего уже не поможет. Мы здесь подохнем.

– Не говори так.

– Я говорю, как есть.

– Нет! Нас могут найти. А точнее, нас обязательно найдут. Я в этом уверен, – категорично твержу я, непонятно, кого из нас двоих больше желая убедить в этом.

Шансы на спасение мизерные. В таких жарких условиях без воды мы протянем не более двух суток, а Давид, возможно, еще меньше, ведь в последние дни он ничего не ел, а пил в основном только виски. Плюс его избили куда сильнее, чем меня. Черт! Полное дерьмо! Хватит ли Каролине такого мизерного количества времени, чтобы понять, что рядом с ней нахожусь не я, и суметь вызвать на помощь?

Сильно сжимаю веки, запрещая мерзким, пробуждающим во мне зверя мыслям и кадрам ворваться в мою голову, чтобы не довести себя до бешенства. Я не могу позволить тратить сейчас драгоценные силы на ярость и ревность. На страх и безысходность. Это не поможет, а лишь быстрее загонит меня в гроб.

– Так что он тебе сказал? – повторяю вопрос, пытаясь сидя подвигаться, чтобы хоть немного размять затекшие, раскаленные мышцы.

Брат не открывает глаза и не отвечает, чем заставляет думать, что снова отключился.

– Давид! Очнись!

– Я не сплю.

– Тогда ответь.

– Он сказал мне об Ангелине, – наконец выдает он тихо, но жестко, устремляя на меня яростный взгляд. – Он в красках описал мне, как ему понравилось трахать мою жену. Вот что он мне сказал.

Его ответ вместе с лютой ревностью и болью во взгляде будто сковывают металлическими оковами еще и мое горло, в разы усложняя способность дышать.

– Мне очень жаль, – произношу я, не разрывая с братом зрительного контакта.

– Мне тоже, – тут же отвечает он, без пояснений заявляя, что Власов также сообщил ему и о своих грандиозных планах на мою жену. – Правда, твой случай принять будет полегче, чем мне мой.

Хмурюсь, абсолютно не понимая смысла его слов.

– Твоя жена, без сомнений, сдаст мерзавца Владу, как только поймет, что рядом с ней не ты… а Ангелина с самого начала знала, с кем имеет дело и была не против этого. Понимаешь? – он кривится на сей раз не только от боли, но и от глубочайшего разочарования, наполнившего его глаза. – Она связалась с ним… потому что он похож на тебя. И наивно поверила… что сумеет предотвратить вашу с Карой свадьбу. Этот урод говорил о каком-то видео… Я толком не понял, да и неважно. Главное – моя жена совсем рехнулась из-за чувств к тебе, раз додумалась связаться с незнакомцем просто потому, что он твоя вылитая копия.

Молчу, впитывая в себя информацию и пазл за пазлом складываю в уме ясную картинку мотивов и действий Ангела.

Дурочка. Влюбленная, безмозглая дурочка, которая непонятно на что надеялась и самой себе подписала смертный приговор. Ведь долго размышлять не надо, чтобы догадаться, кто именно решил убрать ее. Удивительно, что они позволили ей прожить так долго, а не ликвидировали сразу же, как она подкинула Каролине видео.

– Они убили ее, – озвучиваю свои выводы вслух, и Давид кивает.

– Да. Они убили и ее, и ребенка, который был хрен пойми чьим, – с горькой усмешкой произносит брат, утраивая во мне чувство жалости к нему. – Теперь я не уверен, что он был моим. И, к счастью, никогда не узнаю.

Не имею понятия, что сказать. Кажется, все слова неуместны в данном случае. Просто смотрю на изувеченное лицо Давида и тусклые глаза до тех пор, пока его губы не растягиваются в улыбке, будто брата что-то развеселило.

– Что такое? – захлебываясь жарким воздухом, интересуюсь я.

– Ничего, просто смешно.

– Что именно?

Давид недолго молчит, прикрывая глаза, и с той же странной улыбкой произносит:

– Смешно, что я все равно продолжаю любить эту суку ничуть не меньше, чем раньше, – веселый тон нисколько не скрывает отчаяние Давида, скручивающее мне всю область диафрагмы.

Я снова не знаю, что сказать, чтобы облегчить его состояние, поэтому решаю промолчать, ловя себя на мысли, что касаемо женщин мы с Давидом чертовски похожи.

Я тоже не способен изменить свое отношение к Каролине, что бы она ни творила. И минувшие несколько месяцев наглядно доказали это.

А если она переспит с близнецом, мое отношение к ней тоже совсем не изменится?

Непроизвольный хриплый стон вибрирует в горле, лютая ярость кислотой растекается по организму. Но я держусь. Молчу. Дышу. Тяжело. Надсадно. Опускаю голову и закрываю глаза, заклиная себя не думать сейчас ни о чем, кроме желания выжить и выбраться отсюда. И вроде вскоре получается. Бессонная ночь сказывается, мысли приглушаются, а силы покидают меня, наконец отключая мой мозг на неопределенное количество времени.

Просыпаюсь от ноющей боли во всем теле и рези в пересохшем горле. Глубоко вдыхаю, но душный воздух, с примесью мочи и пота, не насыщает легкие. Лишь обжигает их, зарождая желание закашляться и проблеваться. Приложив немалые усилия, сдерживаю рвотный порыв и открываю слипшиеся веки.

Я все в той же комнате. Тут все так же жарко. И все так же пахнет безысходностью. Но стоит увидеть Давида, и облегченный выдох выбирается из горла.

– Сколько я проспал? – хрипло спрашиваю я, морщась от яркого света лампы.

– Не знаю, – еще тише отвечает брат, глядя в одну точку.

Его лицо влажное и смертельно бледное – вижу это даже сквозь подтеки крови. Рубашка под пиджаком, который он не может снять из-за прикованных рук, насквозь мокрая. Весь его вид говорит о том, что Давиду плохо куда больше, чем мне. И, сука, я снова готов заорать на всю комнату от ощущения беспомощности и осознания грядущей беды.

– Держись, Давид… Нужно потерпеть. Нас обязательно найдут, – повторяю я тихо, но требовательно. – Слышишь? Нас скоро найдут. Ты только не сдавайся, ладно?

– Помнишь, как мы в детстве играли в Робина Гуда? – внезапно спрашивает он, продолжая смотреть прямо перед собой потухшим взглядом. – Помнишь, как мы пытались обокрасть Верхова, но нас поймали с поличным?

Не совсем понимаю, почему он вспомнил именно ту нашу идиотскую детскую шалость, но радуюсь, что Давид говорит хоть о чем-то. Его молчание я бы сейчас не выдержал.

– Конечно помню. Тогда наша выходка чуть не зародила крупный конфликт между Верховым и нашей семьей.

– Да… Мы знатно облажались.

– Согласен.

Мы ненадолго замолкаем. Я продолжаю тяжело дышать, изо всех сил пытаясь не потерять сознание, и фокусирую все свое внимание на кузене, вслушиваясь в его тихий голос:

– Тогда ты попытался взять всю вину на себя, чтобы родители не наказывали меня.

– Этой детали я уже не помню.

– А я помню, – его сиплый голос разбавляется хриплым выдохом. – Я помню все разы… когда ты пытался… защитить меня, хотя я этого даже не просил.

– Ты тоже много раз выручал и защищал меня.

– Потому что я хотел быть… таким же хорошим братом… каким был ты, – прерывисто сообщает Давид со слабой улыбкой и наконец переводит мутный взгляд на меня, пробивая в моей груди дыру, размером с гребаный Юпитер.

Потому что вижу в его глазах прощание, которое ни за что не стану принимать.

– Не смей, блять! Не смей, Давид! Ты должен выдержать! Не поступай так со мной! – заставляю себя повысить голос, хотя сил на это абсолютно нет. – Без тебя я не вывезу все это дерьмо! Слышишь?! Не смей сдаваться! Ты должен жить!

Я повышаю громкость голоса, но брат игнорирует мои слова. Продолжает смотреть и тихо произносит сквозь хриплое дыхание:

– Ты был… последним, кто видел… Ангелину… живой.

– Не смей! Держись! Ты должен держаться! – продолжаю требовать я, хотя понимаю, что он меня не слышит. Или не хочет слышать.

– Скажи… какие были… ее последние слова? – задает он вопрос, но я не отвечаю, просто не могу.

В пересохшем горле будто застревает осколок, разрезающий все голосовые связки, ведь я прекрасно помню, что Ангел мне сказала на прощание:

«Не допусти, чтобы Давид сильно напился. Не хочу потом всю ночь с ним возиться.»

– Скажи… прошу тебя… я хочу знать, прежде… – его голос гаснет в очередном хрипе, и я мысленно заканчиваю вместо Давида.

Прежде чем уйти.

Блять!

– Давид, пожалуйста… Держись… Мы же всегда были вместе… С самого детства. И с этим мы тоже должны справиться… Вместе. Просто держись… Не сдавайся… Пожалуйста, – натуральным образом начинаю умолять брата, пусть на отшибе сознания и горит осознание, что это бесполезно.

Он уже сдался.

– Скажи, – просит он почти беззвучно, своим слабым голосом сообщая, что я не имею права продолжать молчать. Времени не осталось.

– Ангелина попросила, чтобы я передал тебе, что она будет ждать тебя дома, – без запинки вру я и чувствую, как в груди все сгорает до пепла, когда уголки губ брата едва заметно приподнимаются.

Он улыбается. Слабо.

В последний раз.

– Спасибо, – тихо благодарит он, глядя мне точно в глаза. – Говорю же… – еще тише. – Ты хороший брат, – почти беззвучно сообщает мне, что не поверил ни единому моему слову.

А дальше…

Дальше жизнь в его глазах погасает, лишая меня последнего родного человека. Я замираю и пялюсь на застывший взгляд Давида, устремленный на меня, чувствуя, как физическая боль трансформируется в нечто более сильное, всепоглощающее, невыносимое, невыразимое никакими словами… И, блять, я не сдерживаюсь. Все-таки кричу что есть мощи, начиная вырываться и выпуская из себя все, что надеялся сохранить внутри, не поддаваясь эмоциям.

Но я не смог.

Это невозможно, когда у тебя перед носом умирает твой брат, не разрывая с тобой зрительного контакта. Это невозможно, когда видишь, как в глазах человека, с которым вырос бок о бок, потухает жизнь. Это невозможно, когда понимаешь, что теперь ты остался один на один с окровавленным, бездыханным трупом, а там… за пределами этого жаркого ада моя конченая копия обманывает и использует мою жену.

Я ору, оглушаю себя своими же криками, проклинаю ублюдка, который все это натворил, еще сильнее раздираю горло и теряю последние силы. Отключаюсь. Просыпаюсь. Вижу мертвого Давида с открытыми стеклянными глазами. Опять кричу, надеясь, что, возможно, случится чудо и кто-то услышит мои крики. А когда сил не остается, хриплю, стуча цепями, пытаясь вырваться или хотя бы создать шум. Но никто не слышит. Никто не приходит. Я продолжаю задыхаться в духоте, медленно умирая от обезвоживания. Мучаюсь от жажды, жары и голода. Блюю желчью от жуткого смрада разлагающегося тела. Опять теряю сознание. Просыпаюсь. И так по кругу. Снова и снова. Снова и снова. Кажется, бесконечно.

И всю эту невыносимую бесконечность я не перестаю думать о моей девочке, вспоминая ее запах и представляя перед собой ее красивое лицо с дерзкими глазами и рыжими волосами.

Моя вздорная бестия. Строптивая и вечно недовольная ведьма.

Моя одержимость и спасение.

Мой смысл.

Только мысли о ней заставляют меня продолжать бороться до последнего, несмотря ни на что. Только желание увидеть ее врубает внутри меня какие-то немыслимые резервы сил, которые уберегают меня от смерти.

День? Два? Три? Может, и меньше…

В этой коробке невозможно уследить за счетом времени. Вполне возможно, что каждый проведенный тут час воспринимается за пять, но я продолжаю бороться за жизнь и ждать.

До последнего.

Клянусь, я жду до последнего.

А потом в этом адском душном пекле, пропахшим рвотой, испражнениями и гнилым трупом моего брата, я начинаю ощущать холод – промозглый, нестерпимый, предсмертный.

Именно в этот леденящий момент я и понимаю, что не справлюсь. Сил больше не осталось.

Пришел мой конец. А вместе с ним и конец всей династии Титовых.