Каролина

– Думаю, будет лучше, если ты присядешь, – советует Денис после своего предыдущего заявления, и лишь тогда я замечаю, что вжалась спиной в окно в попытке отдалиться от брата. Или же от того, что он намеревается мне сказать. – Кара, присядь.

– Я постою, – тихо заверяю, и Ден вздыхает.

Проходит к кровати и садится на край матраса, упираясь ладонями в колени. Не торопится говорить, словно еще раз взвешивает все «за» и «против», заставляя мои последние нервные клетки самоуничтожаться.

– Денис. Не томи.

– Прости, я просто понимаю, что с одной стороны – сейчас, возможно, самый неподходящий момент для этой правды. Ты и так на жутком стрессе из-за Димы, но с другой стороны – ты должна наконец узнать, насколько ты на самом деле важна для Влада. Не потому, что благодаря тебе он завязал сотрудничество с выгодным союзником, а потому, что он любит тебя. И неоднократно доказывал это, просто ты об этом не знаешь, – брат опять замолкает, поднимая на меня цепкий взгляд, будто проверяет, слушаю ли я его.

А я не просто слушаю. Я превращаюсь в слух и, кажется, даже забываю дышать, пока пристально наблюдаю за тем, как губы Дена шевелятся.

– Что Влад сделал? И что происходило со мной сразу после рождения? – задаю вопросы, чтобы поскорее подтолкнуть Дена к рассказу. – Я была больна?

– Нет. Ты была крепким, здоровым младенцем. Я это помню смутно, ведь мне было всего пять, но по словам Лизы у тебя никогда не было проблем со здоровьем.

– Тогда почему я чуть не умерла?

– Потому что тебя хотел убить наш отец.

Ощущение, словно я превращаюсь в деревянную доску. В одном месте в меня яростно вбивают гвозди, в другом пилят тупой пилой. И все это одновременно. Без анестезии.

– А точнее, он пытался это сделать неоднократно.

Накидывает еще боли Ден, словно дрелью просверливает дыру в центре сердце.

– П… Почему он хотел меня… – даже не могу договорить.

Пусть я никогда не была близка с папой, мы с ним почти никогда не общались несмотря на то, что жили под одной крышей. Мы с Ари для него как будто и не существовали, так что даже при живом отце нам обеим казалось, что его у нас нет. Мы не сильно ощутили разницы после его смерти и почти не горевали. Но одно дело – знать, что твой отец черствый сухарь, похлеще Влада, который не общался и не проявлял эмоций в адрес дочерей, и совсем другое – услышать, что родной отец, оказывается, ненавидел меня настолько, что пытался когда-то убить. Жизнь к такому меня не готовила. Как, впрочем, и ко многому другому, что со мной произошло за последнее время.

И уж точно она не готовила меня к оглушающему ответу Дена:

– В первые месяцы после смерти мамы он пытался убить тебя каждый раз, когда напивался до невменяемого состояния.

Мозг начинает трещать и раскалываться от усиленной работы, пока я пытаюсь переварить полученную информацию и связать все ниточки воедино, но увы. Не сходится. Ни в какую.

– Я запуталась, Денис, – сообщаю, сдавливая пальцами виски. – Сначала ты сказал, что я чуть не умерла почти сразу после рождения, а сейчас говоришь, что папа пытался меня убить в первые месяцы после смерти мамы, но в таком случае получается, что мне было уже больше двух лет.

Денис молчит, опуская голову. Не вижу его лица. Не вижу взгляда. Но оно мне и не надо, чтобы ощутить лютое напряжение, исходящее от брата. Его молчание бьет по мне с расстояния нескольких метров, словно короткие микроразряды тока, неприятно жалящие кожу. Но лучше бы он продолжал молчать. Лучше бы продолжал врать, как делал это всю мою жизнь. Лучше бы у него онемел язык и утратилась способность говорить. Однако ничего из этого не случается, увы.

– Мама не умерла спустя два года после вашего с Ари рождения. И она не умерла от рака, Кара, – короткая пауза, шумный вздох брата и правда, словно граната, летит точно в меня. – Она умерла во время родов, а именно – когда рожала тебя. Произошли какие-то осложнения, и она умерла от большой потери крови.

Граната ударяет прямо в грудь и взрывается. На миг даже кажется, будто стекло за мной разбивается и я лечу спиной вниз. Бьюсь об асфальт, но не умираю. Лишь калечу себя до паралича.

Мама умерла во время родов? А именно, пока рожала меня? Как такое возможно? Все же было не так.

– Я не понимаю, – тихо выдавливаю из себя, в отрицании качая головой. – Это не правда. Это не может быть правдой.

– Может, Кара.

– Но как? – непонимание добавляет голосу звучности. – Каким образом вам удалось так долго скрывать от меня это? Да и зачем? Зачем нужно было врать мне о подобном?

– Так получилось, – просто отвечает Ден, повышая шкалу шока до необъятных высот.

– В смысле, так получилось?

– Черт, – Денис резко встает с кровати и запускает руки в темные волосы, ероша их. – После смерти мамы нам всем было настрого запрещено даже заикаться о ней, лишь бы не триггерить отца. Ни дома, ни в обществе мы не говорили о маме, ведь уже успели уяснить, что любое упоминание о ней провоцировало отца на жестокие, неадекватные действия. Его боль и скорбь выражались в агрессии и желании убивать всех, кто попадется на пути. А учитывая его статус, он вполне мог себе это позволить. Несколько людей погибли мгновенно от его руки, стоило им задать вопрос о маме. После этих убийств никто больше не решался затрагивать эту тему, по крайней мере, вблизи нашей семьи. А потом, спустя несколько лет, когда вы с Ари подросли и впервые задали вопрос, почему у всех детей есть мама, а у вас нет, Влад, не раздумывая ответил, что мама сильно болела и в итоге умерла, когда вы были маленькими. Он не хотел, чтобы его маленькие сестры даже на миг подумали, будто причастны к смерти мамы, потому что это было не так. И мы с Лизой решили поддержать брата в этой лжи. С этого все и началось.

– У меня нет слов, Денис, – пронзаю брата хрен пойми каким взглядом, потому что абсолютно не понимаю, что испытываю после услышанного. Шок? Злость? Обиду? Непонимание? А, может, как раз понимание их поступка, которое не хочу понимать и оправдывать, даже несмотря на то, что после раскрывшейся правды уже столь знакомое чувство вины усиливает давление на всю мою сущность?

И вот уж не знаю, что именно написано на моем лице, но Денис подлетает ко мне и обхватывает скулы ладонями, заставляя посмотреть на него, а я не противлюсь. Нисколько. Просто не могу найти в себе энергии дать отпор или сказать хоть что-либо.

– А теперь послушай меня внимательно и вбей себе в голову раз и навсегда, – четко и жестко проговаривает брат возле моего лица, глядя в глаза настолько пронзительно, что возникает ощущение, будто он жаждет выгравировать следующие слова на подкорке моего сознания. – Никто из нас никогда не винил тебя в смерти мамы. Никто! Ни в детстве, ни сейчас. Не смей думать иначе.

Но я думаю. Еще как думаю, особенно когда в памяти словно из глубины темных вод выплывают слова Лизы, смысл которых я не могла понять.

«Я всегда знала, что жизнь, которая принесла в нашу семью самую горькую смерть, постоянно будет приносить нам беды.»

Зато теперь понимаю.

Полностью. Безошибочно.

– Ты слышишь меня, Кара? – зовет Денис, продолжая гипнотизировать меня своим зеленым взглядом. – Никто из нас никогда не винил тебя, – повторяет он медленнее, почти что по слогам, но мое сознание отказывается принимать его слова за чистую монету.

– Лиза бы с тобой не согласилась, – хрипло отмечаю я, но брат мгновенно протестует.

– Неправда! Она тоже никогда не считала тебя виновной в смерти мамы, а те слова, которые она выдала тогда, были всего лишь способом выплеснуть из себя боль из-за смерти Андрея. На самом деле она не считает так. Мама умерла из-за потери крови. Ты тут ни причем. Нельзя винить младенца в том, что случилось во время родов. Это неправильно. Лиза это всегда понимала, как никто другой. Я понимал. И Влад тоже понимал и ни в чем тебя не винил, иначе бы не стал ставить под угрозу свою жизнь ради тебя.

Новое заявление брата словно встряхивает меня за грудки, вынуждая вырваться из трясины болезненных мыслей и снова стопроцентно сконцентрироваться на его голосе.

– Каждый раз, когда пьяный отец врывался в твою комнату, Влад мешал ему добраться до тебя, преграждая дорогу. Никто другой не осмеливался. Охрана или прислуга не имели права переть против главы семьи, не заплатив потом за это своей жизнью. Лиза тоже не могла, а я был совсем маленьким. Я мало что понимал, а даже если бы и понимал, что папа планирует сделать, не смог бы остановить взрослого мужика в несколько раз больше меня. Влад тоже не мог, ему было десять. Совсем мальчишка. Он тоже не был в состоянии дать отпор отцу, но его это не останавливало. Он мешал ему добраться до колыбели и кричал папе, чтобы тот выплескивал свою ярость на нем, а тебя не трогал.

Поняв, что слушаю его, замерев без движения, Денис отпускает мое лицо и делает шаг назад. А мое сердце трещит по швам, как старая износившаяся тряпка, когда замечаю в вечно озорных глазах брата блеск от мучительных воспоминаний далекого прошлого.

– Многое из того, что происходило с нами в детстве, мы забываем. В памяти остаются только самые значимые моменты. Те, что сумели привести нас в бурный восторг, и те, что довели нас до панического ужаса. Так вот моменты, когда Влад защищал тебя от папы, я даже спустя двадцать лет не смог забыть. Помню, будто все происходило вчера, как Влад кричит отцу «Бей меня! Бей меня! Будь мужиком и бей меня!». И отец бил. Не жалея сил. Избивал его, как равного себе, и не останавливался, даже когда Влад падал на пол от бессилия и серьезных побоев. Отец продолжал избивать его, только теперь уже ногами. Каким образом Влад выдерживал все это и не отключался до тех пор, пока отец не выдыхался и не сваливал из твоей спальни, – понятия не имею. Это происходило множество раз. И если в первые несколько раз отец реально собирался убить тебя за то, что якобы по твоей вине умерла мама, то потом, мне кажется, у него уже не было цели трогать тебя. Ему просто понравилось таким неадекватным способом проверять выдержку и стойкость старшего сына и своего главного наследника. Так сказать, хотел выяснить, насколько Влада хватит. Как долго и сколько побоев тот сможет выдержать, прежде чем начать умолять отца о пощаде и пожертвовать твоей жизнью, чтобы отец прекратил над ним измываться. Но Влад не сдался. И ни разу не умолял отца остановиться. Он вытерпел все, что отец делал с ним больше года. А еще он никогда не жаловался и ни в чем не обвинял отца. И мне затыкал рот, когда я говорил что-то плохое в адрес папы. Никогда не забуду, как однажды пришел к брату после очередной отцовской экзекуции и со слезами на глазах говорил ему, какой наш папа монстр и что он заслуживает смерти. Влад был весь в синяках и крови, возможно, у него были сломаны какие-то кости. Не знаю. Он лежал на полу, тяжело дышал и не мог найти в себе сил встать на ноги. Однако у него хватило сил, чтобы схватить меня за ворот и гневно отчитать за то, что я осмелился нелестно выразиться о папе. То, что Влад сказал мне тогда, кажется, низводимыми чернилами отпечаталось в моей памяти, – Денис прикрывает глаза и сильно сжимает губы, а я мелко дрожу и не отвожу с его лица взгляда ни на секунду. – Никогда не смей осуждать главу семьи и сомневаться в его действиях. Какими бы безжалостными они ни были. Отец никогда не делает ничего просто так. У каждого действия есть свои причины, мотивы и конечная цель. Все, что он делает, он делает ради нас, – на одном дыхании цитирует брат и раскрывает глаза, полные невыразимой боли. – Уверен, ты не понимаешь, как можно защищать и продолжать слепо верить в того, кто поступает настолько жестоко. Поверь мне, я тоже не понимал, как Влад мог видеть в отце авторитет и уважать его после всего, что тот с ним делал. Но я понял Влада… С годами, когда становился старше и умнее, я понял его. Наш брат внешне безэмоциональный робот. Он жесток, безжалостен, тщеславен – все это факты, которые нет смысла отрицать. Но в нем скрыт целый долбаный мир, который он никому никогда не показывает. Да, ему плевать на других людей, он не спаситель и не благодетель, но за свою семью он готов порвать любого и отдаст свою жизнь за каждого из нас, что бы мы ни делали и какими бы людьми мы ни были. Потому что если Влад любит, то делает это безусловно. Вне зависимости, как близкий человек к нему относится и сколько боли приносит. Он любит молча, не выражая свои чувства привычными людям способами. Он любит, не ожидая взаимности и не пытаясь ее получить. И тот факт, что он запретил нам всем рассказывать тебе о том, как защищал тебя в детстве, доказывает мои слова. Ему не нужна была твоя благодарность или твое знание, что он делал ради тебя. Ему было достаточно того, что ты просто осталась жива. Что продолжала расти, чудить, сбегать, творить всякую ерунду и бесконечно бороться с ним. И даже тогда, когда Влад ударил тебя, он сделал это не столько от злости, сколько от страха. Знаю, звучит странно, но это так. Я никогда не видел, чтобы Влад чего-то боялся. Мне всегда казалось, что в его настройках отсутствует эта эмоция. Однако я был рядом с ним, когда ему сообщили о взрыве в аэропорту. И в те недолгие минуты, когда он не знал, выжила ты или нет, я впервые в жизни увидел его напуганным. Он думал, что потерял тебя. Думал, что не сумел обезопасить. Считал, что облажался. А стоило узнать, что Дима сумел спасти тебя, весь этот страх трансформировался в ярость. На тебя, на себя, на уебков, которые организовали всю эту заварушку. И он сделал то, что сделал. Я не оправдываю его, а просто объясняю, чтобы ты поняла – вчера ты не спасла нашего брата-монстра, ты спасла человека, который всю жизнь защищает и любит всех нас. Просто своим способом. Мало кому понятным. А сейчас Влад сделает все возможное, чтобы найти Диму и попытаться ему помочь, потому что твоему засранцу удалось сотворить то, что никому прежде не удавалось – стать другом Влада. Тоже не в обычном понимании этого слова. Но, по всей видимости, наш брат не только любит по-особенному, в своем скрытном стиле, но и дружит так же, – с усмешкой заканчивает Денис, а я так и продолжаю стоять столбом и не знаю, что ответить.

Слов нет. Все они закрутились в торнадо из противоречивых чувств, шока и сотни мыслей, которые не способны сейчас связаться в одну полноценную, четкую картинку.

Когда на протяжении множества лет видишь в брате главного злодея своей жизни невозможно быстро впитать в себя новость о том, что, оказывается, он позволял калечить себя, рискуя жизнью, лишь бы спасти меня. Лишь бы дать шанс на будущее. Пусть и полностью запланированное им, но все же. В это безумно сложно поверить. Сейчас практически невозможно, как бы сильно я ни пыталась.

– Надеюсь, теперь ты также поймешь, почему я всегда относился с бо́льшей заботой к Арине, а не к тебе, – теплый голос брата заставляет меня посмотреть в родные глаза. – Я решил, раз Влад немного больше любит именно тебя, то моя задача немного больше любить Ари.

Только после того, как Денис произносит эти слова вслух, я осознаю, насколько важно мне было их услышать. Я всю жизнь убеждала себя, что нисколько не обижаюсь на брата за то, что к Ари он проявляет куда больше внимания. Считала, что сестре забота Дена нужна сильнее, чем мне, ведь из нас двоих она более ранимая, нежная, женственная. А я Кара – буйная, грубая, неадекватная. Со всем справляюсь сама. Даже в детстве мне не нужно было, чтобы Денис со мной сюсюкался или жалел.

Да, не нужно было…

Так я повторяла себе, чтобы не обижаться на него и не подпускать в голову мысли, что брат любит меня меньше, чем Арину. И все потому, что я неправильная, непослушная, вздорная и проблематичная. А на деле причина была в другом. Причина была во Владе.

– Спасибо, что ты наконец все рассказал мне, – неожиданно для самой себя благодарю брата, зарабатывая в ответ его тихий выдох облегчения.

– Спасибо, что так спокойно отреагировала и даже не врезала мне от злости.

– Я слышу в твоем тоне удивление.

– И не без причины, Кара, – легкая улыбка касается его губ и глаз. – Ты удивляешь меня. И не только сейчас своим спокойствием и пониманием, но и в общем.

– Что ты имеешь в виду?

– Я думал, в сложившейся ситуации ты, как всегда, будешь суетиться, психовать, устраивать истерики, лишь бы отправиться самой на поиски Димы. А ты сидишь спокойно в комнате и просто ждешь, не предпринимая никаких действий и не тревожа Влада.

Устало усмехаюсь и снова потираю пальцами грудь, но оставляю Дена без ответа, так как раздается дверной стук. Я с тяжестью вздыхаю, не желая никого видеть, и брат считывает это по моему лицу.

– Что надо? – спрашивает громко он вместо меня.

– Денис, господин Гордеев вернулся. Он приказал вам зайти к нему в комнату.

– Влад вернулся! – выдыхаю я в неверии.

Он обещал мне позвонить, как только что-то выяснит, но так и не сделал этого. Почему?!

Спокойствие, о котором только что упомянул Ден, молниеносно исчезает. Все тело начинает вибрировать от страха, ступни начинают гореть, вынуждая меня резко сорваться с места и полететь к двери.

– Кара, подожди. Влад позвал меня, а не тебя, – кричит мне брат в спину, но мне плевать. Я не останусь в своей спальне, в неведении. Я должна поговорить с ним и узнать, что он узнал о Диме.

Открываю дверь, миную прислугу и лечу в западное крыло дома, где находится спальня Влада, в которой почти никогда не бывала. Не было поводов и желания, а сейчас каждая молекула тела тащит меня в нужном направлении и не тормозит, даже когда я достигаю цели.

Врываюсь в спальню главы семьи без стука, предсказуемо нарываясь на его донельзя сердитый взгляд.

– Вы с Денисом, что ли, сговорились? – устало цедит Влад. – Немедленно вышла отсюда. Я тебя не звал и не разрешал войти.

Все мое бунтарное нутро по привычке норовит громогласно высказать Владу, что плевать я хотела на его приказы и запреты, однако язык спотыкается на первом же слоге и сдает на попятную, стоит мне спустись взгляд ниже и осознать, что Влад успел снять с себя пиджак с рубашкой. И это позволяет мне заметить огромные, сине-фиолетовые гематомы на торсе брата, которые сильнее всего покрывают область ребер.

Боже!

И ведь точно такие же или еще хуже он зарабатывал каждый раз, когда, будучи мальчиком, защищал меня от папы – это мысль, подобно пуле, простреливает череп насквозь, и я оставляю все агрессивные фразы при себе. Лишь справляюсь с наплывом слез и перевожу взгляд на лицо брата. Оно бледное и покрыто испариной. У него определенно температура, а ожоги на руках выглядят удручающе, однако Влад как будто не испытывает дискомфорта. Продолжает сверлить меня негодующим взглядом, только теперь еще и с четким налетом непонимания.

Почему я молчу?

Почему стою без движения?

Почему не кричу и не требую у него объяснений?

Мы стоим в полном молчании от силы несколько секунд, но для меня они кажутся длиною в целую жизнь, во время которой я бесконечно боролась с ним, тысячи раз слушала его претензии, выговоры, упреки, получала наказания. И ни разу не слышала теплых слов о любви. Ни разу!

Я всегда думала, что Влад меня ненавидит. Просто так. За то, какая я есть. А на деле… На деле он спасал мне жизнь. Неоднократно. И молчал об этом, год за годом утаивая от меня секрет, который мог бы разбить мое детское сердце. А сегодня он с самого утра встал с постели и, несмотря на ужасное состояние и боль во всем теле, отправился на поиски моего мужа, хотя мог этого не делать.

– Выйди, – требует Влад своим обычным, приказным тоном, который я всю жизнь на дух не переносила, а сейчас… сейчас ноль злости. Только всепоглощающее желание подбежать к нему и крепко обнять.

Однако я не делаю этого, чтобы не выдавать того, что мне стало известно. Мысленно приказываю ногам стоять, сжимаю руки в кулаки и, набравшись смелости, задаю ему главный вопрос, который привел меня в его комнату:

– Ты узнал что-то о Диме? – голос дрожит, подводит. Страх заполняет меня до краев, сердце лопается от переизбытка невыносимых эмоций.

– Да, – коротко и неохотно отвечает Влад, и боль ледяным шаром подбирается к горлу, преграждая дорогу новому глотку воздуха.

– Ты его нашел? – выдавливаю из себя и в ожидании ответа превращаюсь в камень – жесткий, неподвижный и, кажется, мертвый.

Из меня все силы исчезают, душа гаснет, а в груди образуется черная воронка, втягивающая в себя весь свет и оставшуюся во мне надежду.

– Да, – следует еще один короткий ответ, но во мрачном взгляде нет ни намека на то, что Влад нашел его живым.