Каролина

– Черт возьми, Дима! Что с тобой?! – остолбенев от ужаса, спрашиваю я, всматриваясь в его побитое лицо, вся правая сторона которого залита кровью.

– Ничего страшного. Не переживай.

– Как это ничего страшного? Тебя избили! И… явно валяли в какой-то земле, – дрожащей рукой касаюсь его грязного пиджака и рубашки. – Кто это сделал?! Как это случилось? Как ты себя чувствуешь? Тебе нужно в больницу! – от нервов тараторю, не успевая дышать и не давая Диме возможности ответить. Подсаживаюсь ближе к нему и подношу ладони к Димину лицу, желая рассмотреть степень побоев, однако он ловит мои руки и произносит:

– Не надо, Роли, испачкаешься. Говорю же: со мной все нормально.

– Нет. Тебе нужен врач!

– Не нужен. К счастью, повреждения не опасные. Жить буду, – заверяет он и следом морщится от боли, прижимая ладонь к ребрам.

Ну что за олух?!

– Зачем ты опять преуменьшаешь серьезность своего состояния? Тебе нужен медицинский осмотр.

– И я обязательно его проведу. Дома. Пожалуйста, успокойся. У меня нет сил сейчас спорить с тобой. Как и рассказывать что-то. Дай мне немного времени, ладно? Я все расскажу, но позже, – он нажимает на кнопку динамика и приказывает водителю, скрытому от нас за перегородкой, отвезти нас на виллу. И как только машина трогается с места, Дима с тяжестью выдыхает, откидывая голову назад, и прикрывает глаза.

Вижу, что повреждения доставляют ему куда более сильный дискомфорт, чем он пытается показать мне, и призываю себя усмирить свои настырность и любопытство. Не хочет врача – ладно. Не может сейчас ответить, что с ним произошло, – я дам ему время. Не стану напирать и напрягать. Диме сейчас нужны спокойствие и отдых.

Главное – он жив. Он здесь. Пусть и побитый, грязный, уставший и окровавленный. Ничего из вышеупомянутого не отвращает меня и не останавливает от того, чтобы аккуратно прижаться к Диме всем телом.

– Каролина, – напрягшись, шумно выдыхает он.

Я тут же отстраняюсь.

– Прости, я все-таки сделала тебе больно?

– Нет. Но ты сейчас вся измажешься в крови и грязи.

– Мне плевать, – тут же льну к нему обратно и утыкаюсь носом в шею, вдыхая запах его парфюма вместе с металлическими нотками крови. Эта смесь ни капли не успокаивает, даже несмотря на то, что головой понимаю – Дима рядом. Тяжесть в груди обостряется, волна вопросов захлестывает сознание, но я продолжаю держать язык за зубами и молчаливо наслаждаюсь его близостью.

К счастью, Титов быстро расслабляется, зарывается рукой в мои волосы и медленно пропускает их сквозь пальцы.

– Я уже говорил, что тебе чертовски идет рыжий цвет? – с чувственной хрипотцой спрашивает Титов, рисуя на моих губах улыбку.

– Не говорил.

– Вот урод. Как я мог?

Усмехаюсь и прикрываю глаза, чувствуя, как Дима вжимается носом в мою макушку.

В таком положении мы проводим весь путь до дома. Мы больше ничего не говорим. Просто едем, прижавшись друг к другу. Дима наверняка мучается от боли, а я – от любопытства и не покидающей меня тревоги.

Что же с ним случилось? Кто и каким образом умудрился его избить и зачем? Почему охранники, повсюду сопровождающие Диму, не сумели предотвратить нападение? Какого черта они не смогли выполнить свою работу?

Встревоженная не на шутку, я еле дожидаюсь, когда мы въедем на территорию виллы, где я не сдерживаюсь и задаю этот вопрос первому вышедшему из другого автомобиля охраннику. Однако ответа не получаю: Дима хватает меня за руку, вынуждая перевести взгляд с работника на него.

– Что? Я всего лишь хочу узнать, что им помешало выполнить свои обязанности?

– Им ничего не помешало, потому что их не было со мной на кладбище. Там были другие, – поясняет Дима, и я повторно оглядываю сурового мужчину в черном костюме. Он чист, ни одного намека на грязь или телесные повреждения.

– Тогда где те, которые сопровождали тебя днем? – с опаской интересуюсь я, догадываясь, какой ответ услышу.

– Мертвы.

Всего одно слово, один мрачный взгляд голубых глаз – и я в полной мере понимаю, насколько опасные времена настали. Разумеется, я и так это знала, но черт… Убийство нескольких телохранителей Титова и нападение на него при свете дня – это уже слишком. На такое способны только самые безбашенные, бесстрашные люди, которым в случае их поимки нечего терять, кроме своих жизней.

– Значит, на тебя напали на кладбище, после того как все мы уехали? – озвучиваю свой вывод и обхватываю себя руками, пытаясь унять нервный озноб.

Дима кивает и подходит ближе. Умещает ладони на мои плечи, пытаясь успокоить, но я не могу. Как это сделать, пока смотрю на его побитое, окровавленное лицо, а голову сотрясает жуткая мысль о том, что Диму могли убить вот так просто? На улице. На кладбище. Точно так же, как убили его охранников и…

– Подожди… – охаю я, тревога усиливается вдвое. – А где Давид? Его тоже…

– Нет. Он жив.

– Где он? – впиваюсь в Диму непонимающим взглядом.

– Давай войдем в дом, Каролина. Мне нужно хотя бы умыться и выпить болеутоляющее, и тогда я тебе все расскажу.

– Боже, конечно. Прости, – мысленно бью себя по лбу за идиотизм.

Дима избит, про моральное состояние вообще страшно думать, а я тут вопросами его закидываю. Эгоистка!

– Идем, – он берет меня за руку и ведет в дом. А точнее, я – его. Заметив, что Дима немного пошатывается, я обхватываю его рукой за талию, надеясь хоть немного облегчить задачу идти. И до парадного холла мы добираемся без препятствий, а вот потом нас встречает Волчок, у которого сегодня тоже явно неблагоприятный денек.

Черт знает, что на него нашло, но проказник бегает и прыгает вокруг нас куда активнее, чем обычно, усложняя задачу двигаться в спальню. При этом так громко лает, что даже у меня начинает пульсировать в висках. Что творится с Димой даже не хочется представлять.

– Волк! Прекрати! Что на тебя нашло?! Не видишь, что нам не до тебя сейчас? Угомонись! – повысив голос, рявкаю на обезумевшего щенка, но он напрочь пропускает мимо ушей мой приказ, продолжая лаять и описывать круги вокруг нас.

– Черт! – глухо ругается Дима, едва не наступив на щенка. – Парень, нам хватает одного раненного. Давай хотя бы ты останешься целым и невредимым. Успокойся, – требует Титов, но на сей раз его команда с размеренным голосом тоже никак не влияют на щенка.

Похоже, Волчок видит и чувствует, что Диме плохо, и выражает свою тревогу таким громким способом, не понимая, что хозяину сейчас как никогда нужны тишина и спокойствие.

К счастью, на шум в гостиную прибегают две прислуги. Как вовремя! Спасибо им. Я прошу одну из женщин вывести Волчка погулять, чтобы он успокоился на воздухе, а сама продолжаю сопровождать Диму до спальни.

– Я и сам в состоянии идти, Роли, – сообщает он, поднявшись по лестнице.

– А мне несложно тебя подстраховать в случае падения.

– Ты меня все равно не сумеешь удержать.

– Но хотя бы уберегу твою голову от удара. Один раз уже сделала это, во второй тоже смогу, – напоминаю я о его грандиозном появлении дома в Рождество, а Дима усмехается и снова морщится от боли, сжимая мое сердце в комочек. – Ты уверен, что тебе не нужен врач?

– Уверен. У меня нет серьезных ранений. Меня не резали, в меня не стреляли. Их целью не было мое убийство. Они хотели поговорить.

– Они в курсе, что говорят ртом, а не кулаками? – со злостью спрашиваю я.

– Без кулаков я не стал бы их слушать. Не одной тебе не нравится, когда кто-то посягает на твою свободу, – он бросает на меня взгляд с налетом насмешки, но я продолжаю смотреть в ответ со всей серьезностью. – Не переживай. Они не переусердствовали, это было не в их интересах. Так что жить буду и без врача. Но обработать чем-то синяки и ссадины не помешало бы.

Я делаю все возможное, чтобы не показать Диме, насколько сильно его слова напугали меня и подогрели желание узнать больше. Сейчас не время для паники и расспросов. В приоритете здоровье Димы, потом все остальное.

В уме из раза в раз повторяю себе эту фразу, а в реале произношу:

– Я схожу на кухню за аптечкой.

– Спасибо, а я пока приму душ.

– Может, подождешь меня, и я помогу?

Он бросает на меня уставший, но теплый взгляд.

– Я бы с удовольствием принял с тобой душ вместе, но только не ради того, чтобы ты помогала смывать с меня кровь. Я сам справлюсь с этой задачей, не волнуйся, – Дима впервые за последний час расплывается в улыбке. Не сильно веселой, но все же она согревает меня, совсем немного приглушая тревогу и беспокойство.

Оставив мужа одного, я в темпе отправляюсь на кухню, беру бутылку воды и вытаскиваю из верхней полки ту самую аптечку, к помощи которой буквально несколько дней назад мы уже прибегали, чтобы обработать мои порезы. А затем так же быстро возвращаюсь в спальню Димы, хотя, по сути, в спешке не было смысла. Он не смог бы столь быстро принять душ, даже если бы был полностью невредим. А сейчас ему требуется в два раза больше времени.

Я жду его больше тридцати минут, шагая из стороны в сторону и непрерывно прижимаю ладонь к груди, которая от волнения теперь уже натуральным образом саднит. Это болезненное ощущение не унять, сколько ни пытаюсь. Даже когда ванная дверь наконец открывается и в проеме появляется Дима с влажными волосами, оно совершенно не проходит. Наверное, потому что мое сердце растягивается как кусок мягкого пластилина и рвется при виде гематом и сильного оттека на правой стороне Диминого лица, рассеченной брови и подбитой губы. И черт его знает, какого размера синяки спрятаны под черной, хлопковой майкой и штанами, которые Дима явно надел с целью скрыть от меня все свои побои.

– Умоляю, давай обойдемся без слез, – настойчивая просьба Титова вынуждает меня опомниться и несколько раз моргнуть, чтобы сдержать влагу, накатившую на глаза.

Слезы сейчас и правда ни к чему, как бы грустно и страшно ни было. Нужно сосредоточиться на лечении Димы.

– Садись, – указываю на кровать, на которую я поместила бутылку воды и аптечку, заранее вытащив из нее обезболивающее.

Дима кивает, но, прежде чем пойти в сторону кровати, доходит до стены и крутит выключатель, делая освещение в комнате не таким ярким, приглушенным, интимным.

– Так мне будет сложнее рассмотреть твои раны, – отмечаю я.

– Вот и отлично. Будет меньше поводов плакать, а мне будет легче держать глаза открытыми. Голова болит от такого яркого света, – поясняет он, двигаясь к кровати. Берет блистер, закидывает в рот сразу две таблетки, выпивает почти все пол литра воды и только потом садится на край матраса, порываясь взять аптечку в руки, но я мешаю, резко подлетев к нему.

– Я сама все сделаю, – сообщаю твердым голосом, доставая из коробки все необходимое для обработки ран.

– Ты не обязана этого делать, я сам справлюсь.

– Не обязана, но хочу, – заверяю я и встаю между его коленей, копируя нашу недавнюю позу, только теперь Дима – пострадавший, а я – доктор.

Смачиваю ватный диск антисептиком и начинаю медленно протирать лицо Димы, особенно бережно касаясь самых поврежденных мест. Однако моя неспешность с аккуратностью все равно не спасают его от боли. Он не стонет и старается не морщиться, но по сильно сжатой челюсти вижу, что ему больно. Мне крайне сложно на это смотреть. Как, впрочем, и находиться в такой опасной близости от него.

Меня и в жалости топит, и в сострадании, и во внезапном смущении. Отчетливо чувствую, как мои щеки начинают все сильнее гореть от пристального взгляда Димы. Он всегда умел смотреть пронзительно, будто пробираясь под кожу и считывая все потаенные мысли, но сейчас прицел его голубых глаз настолько въедливый, что я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке.

– Ну что ты так смотришь на меня?

– Как так? – спокойно спрашивает Дима.

– Так, будто разглядываешь меня под микроскопом.

Он слабо улыбается, продолжая нервировать меня своим пристальным вниманием.

– Я просто любуюсь редким явлением.

– Каким?

– Как ты заботишься обо мне. Наверное, нужно чаще подставляться под пули и оказываться избитым, чтобы получать медицинскую помощь от тебя.

– Дурак. Не говори так.

– Уже сказал, – отмечает он и начинает смотреть на меня еще более пронзительно. Хотя мне казалось, что это невозможно.

Новый всполох огня кусает мои щеки. Отвожу взгляд к аптечке, чтобы достать оттуда лечебную мазь, но меньше смятение не становится. Черт!

– Когда ты стесняешься, выглядишь еще красивее, – добавляет Дима, и мои щеки вспыхиваю сильнее. Какое счастье, что свет в комнате не позволяет Титову в полной мере оценить все оттенки красного, наверняка пестрящие на моем лице.

– Может, хватит? – стреляю в него недовольным взглядом. – Ты же знаешь, что я не люблю комплименты.

– Знаю, – он умещает руки на мою талию, вынуждая замереть. – Но хочу, чтобы ты их полюбила и начала привыкать к тому, что я буду говорить их тебе чаще.

– Не надо, – на выдохе прошу я, ощущая россыпь мурашек на коже от легких поглаживаний пальцев.

– Надо, Роли, – гипнотизируя меня своим томным взглядом, он ведет руками по талии ниже, к бедрам. – Надо, чтобы ты знала, что я считаю тебя самой красивой, – забирается под подол платья и прикладывает ладони к моим обнаженным ягодицам. – И самой сексуальной.

Издаю тихий стон, когда Дима довольно сильно сжимает мою попку, но тут же расслабляет руки и начинает нежно поглаживать полушария, будто извиняясь. Едва не прикрываю глаза от этого сладкого контраста. По телу рассыпается мелкая дрожь. Изо рта рвется новый стон. Жар заливает низ живота. Не только от жестко-ласковых движений, но от чистого, ни с чем не разбавленного желания в порочном взгляде Димы.

Титов неисправим. Он недавно пережил нападение, а сейчас сидит побитый, уставший, кровь вытекает из брови и губы, но все это не мешает ему хотеть меня. Сумасшедший.

– Ты не хочешь приступить к рассказу? – проглотив стон, пытаюсь напомнить о важном, наслаждаясь столь желанными касаниями мужских рук.

– Честно? Нет. Не сегодня. Лучше оставить все до завтра. Этот день и так был слишком сложным.

– Тогда тебе нужен отдых.

– Нет, – высекает упрямый баран.

– Тебе нужно закончить обрабатывать раны и поесть.

Из последних сил сохраняю благоразумие и роняю мазь, резко цепляясь пальцами в плечи Димы. Все потому, что на сей рез вместе с твердым «Нет» пальцы Титова перемещаются с ягодиц на внутреннюю часть ноги и неспешно приближаются к горячей плоти.

– Дима, – выдыхаю его имя с мольбой, когда теплые пальцы достигают клитора и начинают ласкать его через тонкую ткань трусов. И я сама не понимаю, чего хочу больше – чтобы он не прекращал меня трогать или чтобы прекратил, вернув внимание к своим побоям?

– Нет, – повторяет он, но на сей раз шепотом, что насылает табун мурашек на всю поверхность кожи. – Мне не нужен отдых, лекарства или еда. Мне нужна ты.

Встречаемся взглядами. Дух перехватывает. Напряжение трещит в пространстве между нами, будто молекулы воздуха превращаются в лед. Проблема в том, что он не охлаждает, не приводит в чувство и не напоминает, что сейчас не время для секса. Наоборот, мне становится в разы жарче, возбуждение достигает апогея. И виной тому не столько ласкающие меня Димины пальцы, а его глаза. В них без слов можно считать, что он не врет сейчас.

Я нужна ему.

Так же, как он нужен мне.

Осознание того, что я могла потерять его сегодня навсегда, обостряет потребность в нем до ненормальных оборотов. Любопытство с волнением переплетают пальцы и временно уходят погулять. Остается лишь желание – неконтролируемое, дикое, всепоглощающее. И оно наверняка ярко горит в моих глазах, в которые Дима неотрывно смотрит, пока ныряет пальцами под материю трусов и ощущает, насколько я стала мокрой. Всего после нескольких прикосновений.

– Черт… Охренеть, – глухо выдыхает он в унисон с моим стоном. – Какая ты отзывчивая, – с ноткой удивления отмечает он, будто успел забыть, что я всегда такая с ним. И только с ним.

Хочу напомнить ему об этом, однако Дима перебивает меня раньше, чем я успеваю открыть рот:

– Я думал, что больше не увижу тебя.

Эта фраза, сказанная тихо, но с едва уловимым, несвойственным Диме страхом, звучит для меня мощнее любых признаний в любви. Она взрывается в груди, словно граната, и бьет по задней поверхности коленей. Всего миг – и я заваливаюсь на Диму, седлая его и обнимая за шею, что есть силы. Знаю, я наверняка делаю ему больно, но не могу отстраниться, чтобы перестать его так крепко обнимать, ощущать тепло его кожи, вдыхать свежий запах геля для душа и чувствовать, что он со мной. Живой.

– Роли, – хрипло шепчет он, обнимая меня так же цепко. Как долго? Не знаю. Но сколько бы времени ни прошло, мне все равно мало. Издаю разочарованный стон, когда Дима расслабляет руки, ведь думаю, что он вот-вот попросит меня отодвинуться и слезть с него. Но нет. Такая просьба не следует. Под звук моего учащенного дыхания Дима умещает ладони на мои ягодицы, сминает их несколько раз, запуская разряды удовольствия по венам, а после скользит вверх по моей спине и зарывается в мои рыжие пряди.

Рывок, натяжение волос и мы снова смотрим друг другу в глаза. Нос к носу, губы на расстоянии жалких сантиметров, дыхания переплетаются, сердце бьется на вылет. По крайней мере, мое. Особенно когда Дима подается вперед, уничтожая последние сантиметры между нами, и накрывает мои губы своими.

Мой новый стон вибрирует в горле, отдаваясь сладостью на языке. Однако солоноватый привкус крови не позволяет мне отдаться чувствам полностью.

– Твоя губа… Тебе, должно быть, больно целовать меня, – сквозь поцелуй шепчу я, ныряя пальцами во влажные волосы мужа.

– Не целовать тебя мне будет еще больнее.

Все-таки некоторые вещи навсегда остаются неизменными. В нашем случае это Димина способность всегда уметь находить подходящие слова, чтобы быстро успокоить меня и побудить забыть обо всем на свете.

Впитав в себя его ответ, я начинаю отвечать на поцелуй в полной мере, напрочь игнорируя привкус крови и тот факт, что Диме сейчас не следовало бы активничать. Он тоже все это игнорирует, сталкиваясь с моим языком и впиваясь в мой рот так, будто лет сто не целовался. И так же касается меня – с жаждой, голодом, страстью и нестерпимым желанием, которое я четко чувствую под собой. Его член стоит колом и, кажется, готов ворваться в меня даже сквозь двойную преграду в виде одежды. Трение промежностью действует ошеломительно на все самые чувствительные точки, высекает ту самую искру, из которой вспыхивает пламя. Сердце стучит еще быстрее, возбуждение мелко сотрясает тело. Что мое, что Димы.

Он с хриплым выдохом отрывается от моих губ, взгляд невменяемый, дыхание рваное, движения нервные, нетерпеливые. Я без слов понимаю, что нужно срочно поднять руки, когда Дима цепляет пальцами подол задравшегося легкого платья. Одно мгновение, и я остаюсь в одних лишь трусиках. Несколько секунд Дима пристально оценивает меня, вынуждая задрожать еще сильнее. Нескрываемый восторг в любимых глазах сжигает душу и тело. Все во мне пылает и требует. Требует больше. И Дима дает мне это.

Откидываю голову назад и не сдерживаю громкого стона, стоит ощутить свой сосок в горячем рту и сильные мужские руки, сжимающие мою грудь. Ноль ласки, ноль нежности. Каждое касание Димы сочится необходимостью во мне и дикой похотью. Он не целует, а пожирает мою грудь, наверняка покрывая кожу своими отметками. Отлично. Я не против. Пусть делает со мной все, что хочет. Я даю ему это понять одобрительными стонами и извиваниями бедер, что совсем скоро доводят нас обоих до исступления.

Налакомившись моей грудью, Дима обхватывает меня и резко валит спиной на кровать. Ожидаю, что он снова нападет на мой рот и сведет с ума неистовым поцелуем, но, видимо, Титов считает, что я достаточно рехнулась, поэтому еще одним быстрым движением переворачивает меня со спины на живот и ставит в колено-локтевую позу.

Прогибаюсь в пояснице и снова покрываюсь мурашками от скользящих движений мужских ладоней по моей талии к попке.

– Какая ты у меня обалденная. Сзади тоже.

Очередной комплимент по обычаю вынуждает меня смутиться, но ненадолго. Как только чувствую, как головка члена касается входа, мой мозг простреливает важным нюансом.

– Дима! Презерватив! – твердо и требовательно напоминаю я, но на Титова не особо действует тон моего голоса.

– Я выйду, – обещает он, и первый порыв – пойти у него на поводу, не тратя время на поиски презерватива, однако я вспоминаю о беременности Ари, которая случилась даже с защитой, и настаиваю на своем.

– Нет! Надень презерватив. Пожалуйста. Я и так на днях опять пила таблетку. В третий раз травить себя этой гадостью не хочу.

Дима не отвечает, но я чувствую его недовольство, даже не глядя на него. Могу лишь предполагать, что причиной тому является возможное отсутствие презерватива. И когда он дотягивается до одной из прикроватных тумб и чертыхается, проверяя обе полки, мои догадки обретают подтверждение. Радует, что во второй тумбе презервативы все-таки оказываются. Не будь их и там, не уверена, что Диму данный факт остановил бы. Как и меня, впрочем. Уж слишком мы возбуждены.

– Нам нужно подумать о другом виде контрацепции, – натянув презерватив, Титов выражает свое недовольство, шлепая меня по заднице. – Я хочу трахать тебя без каких-либо преград.

Еще один шлепок обжигает кожу, куда более сильный, чем первый. Но я не чувствую боли, только сумасшедшее по силе удовольствие, ведь сразу после удара следует глубокое проникновение, соединяющее нас с Димой и лишающее меня способности ответить.

– Пиздец, – порция мата с шумным дыханием мужа падает мне на спину, словно электрические искры. Я стону и прогибаюсь еще сильнее, выпячивая ягодицы, за что получаю одобрительный шлепок и второй толчок… а за ним и третий. Дима в этот раз не медлит. Даже не дает мне возможности привыкнуть к его размеру. Сразу начинает заполнять меня целиком, выходит и входит в меня без остановки. Быстро. Сильно. Мощно. Выбивая из меня громкие стоны, а из легких – воздух. С каждым растягивающим меня толчком все больше и больше. Я захлебываюсь собственными стонами, сгребаю в кулак покрывало, пытаясь удержаться на месте, но получается только физически. Морально я улетаю от переполняющего меня кайфа. От непрерывных фрикций, планомерно подталкивающих меня к обрыву. От шумного дыхания Димы, его хриплых стонов и сильной хватки на моих ягодицах. Хотелось бы увидеть сейчас его глаза, в которых яркой вывеской горит похоть, сжатые от удовольствия губы… Чтобы поцеловать, чтобы слизать капли крови, чтобы вобрать в себя его вкус и запах в момент оргазма. Однако Дима дает мне все это сделать лишь в моих мыслях, продолжая мощно трахать меня сзади. Но и фантазий оказывается достаточно, чтобы начать стонать громче и достичь наивысшей точки рая.

Все мое тело – натянутая струна. Пороховой снаряд, который взрывается, и оргазм поглощает меня как вспышка. Едва чувствую, как Дима тянет меня за волосы, обхватывает под грудью и прибивает спиной к себе, совершая финальные толчки, после которых с глухим стоном кончает вслед за мной.

Перед глазами все плывет, тело сотрясается, каждый удар сердца как электрический разряд по обнаженной коже. Мне нужно хоть за что-то ухватиться, ощутить опору, поэтому я судорожно цепляюсь пальцами за руку Димы. Кажется, вместо удобной кровати передо мной разверзается бездна. И я обязательно рухну в нее, если Дима вдруг решит отпустить меня, расслабив руки.

Но он не расслабляет, не отпускает. Держит крепко. И, продолжая тяжело дышать и обнимать меня, падает вместе со мной… В эту самую бездну, которая окутывает нас вовсе не тьмой, а нежностью и сладкой негой, растекающейся по всему телу.

Дима ловко снимает презерватив, бросает его куда-то на пол, а после жмется к моей спине телом, носом утыкается во влажную шею и, так и не сказав больше ни слова, совсем скоро отключается. Отлично. Сон – лучшее лекарство. Чувствую спиной, как замедлилось его сердцебиение, дыхание стало ровным, спокойным, и улыбаюсь, прижимая к груди его руку, как любимую игрушку.

Да… Улыбаюсь, физически расслабляясь и нежась в любимых объятиях, но внутри… внутри мерзкая тревога вернулась с прогулки и вновь начала безжалостно топтать мою грудь.

Что-то случилось. А, может, еще случится.

Снова и снова повторяет внутренний голос, только теперь еще громче, чем прежде, мешая мне успокоиться и заснуть вслед за Димой, чтобы поскорее приблизить завтрашний день.

Завтра я наконец заставлю мужа рассказать мне, что хотели от него люди, которые его избили. Завтра мы поговорим и, надеюсь, это принесет мне покой, враз уничтожив необъяснимое дурное предчувствие, назойливо свербящее внутри.