Дмитрий

Мы добираемся до центральных ворот, когда похороны уже завершились, а основная толпа покинула кладбище, включая семью Ждановых.

Смерть ребенка для любого родителя – невыносимое горе, что сегодня наглядно доказала морально убитая Анна Жданова. Однако для Константина, отца Ангелины, смерть старшей дочери не просто трагедия, а плевок в лицо его семье, который он ни за что не простит и не спустит с рук.

Всего после одного разговора с Константином я понял, что он не успокоится, пока не найдет виновных в смерти Ангела и не покарает их самым жестоким образом. Что ж… Нас таких, трое.

Я тоже не спущу. Ни за что. Про Давида и говорить даже не стоит. То, как сильно повлияла на него смерть жены, поражает даже меня, человека, который, как мне казалось, знает его лучше всех. Однако, как показал опыт, причем не раз – стопроцентно знать можно только себя.

– Вот вы где. А мы думали, что вы уехали раньше всех, – оставив мужа с Деном возле машины, проговаривает подошедшая к нам Арина.

– Нет конечно. Дима просто показывал мне кое-что. Потом расскажу, – отвечает Роли, прижимаясь ко мне.

Арина сначала смотрит на сестру, потом на меня, а в конце на наши руки, сплетенные вместе.

Секундная улыбка мелькает на ее губах и тут же пропадает, возвращая Арине серьезный, скорбящий вид. Мысли же Влада, стоящего в нескольких метрах от нас, я могу считать и без улыбки.

«Да неужели? Наконец.» – написано в его суровых глазах.

Я предпочитаю проигнорировать его молчаливое мнение и оглядываю оставшихся у входа людей, не находя среди них Анатолия Рябцева, Бориса Беляева, Рената Дьякова и кузена. Отсутствие первых троих радует: терпеть присутствие наших главных врагов было невмоготу, даже несмотря на то, что у нас опять нет никаких доказательств, что смерть Ангелины – их рук дело. А вот отсутствие брата озадачивает.

– Давид уже уехал?

– Нет, он все еще у могилы, – с грустью отвечает Арина, и хватка пальцев Каролины на моей руке усиливается, словно она не хочет меня отпускать.

– Мне стоит пойти к нему, – озвучиваю то, что Роли и сама понимает, и поворачиваюсь к ней всем корпусом. – Тебе лучше поехать с семьей.

Она послушно кивает. Взглядом просит Арину подождать ее возле машины, а, когда сестра уходит, спрашивает:

– Когда ты приедешь за мной?

Черт… Такой простой вопрос, а меня всего окатывает теплом, ведь задан он был Ею и с такой надеждой в голосе, что безо всяких слов понятно, насколько сильно она будет ждать моего приезда.

Непривычно. Чертовски. И в той же мере приятно.

– Пока не знаю, – вздохнув, прикладываю руку к ее тонкой шее и успокаивающе поглаживаю пальцем. – Но надеюсь, что скоро.

Она снова понимающе кивает и мягко улыбается. С грустью, но так искренне, что меня за секунду притягивает к ее губам для поцелуя. Далеко не такого, какой мне необходим. И в половину не столь голодного и жадного, какой жаждет мое истосковавшееся по ней нутро. Я опять целую ее нежно и сдержанно, и едва не матерюсь, чувствуя, что ей тоже до жути мало этого жалкого прощания.

Отстраняюсь раньше, чем мое благоразумие притихнет, и всматриваюсь в грустные глаза Каролины, не видя вокруг никого, кроме нее. Все окружающие нас люди кажутся блеклым пятном, пока я взглядом транслирую бестии, насколько мне не хочется опять оставлять ее.

Но увы, обстоятельства вынуждают. И Каролина это понимает.

– Иди, – тихо произносит она. – Давиду нужна твоя поддержка.

Теперь киваю я и наконец отступаю назад. Обычный шаг дается сейчас с титаническим трудом. И я до конца не могу понять, в чем причина? В том, что убийство Ангелины усилило мое беспокойство за безопасность Каролины до неадекватных высот? Или в том, что после нашего откровенного разговора мне не хочется ни на секунду отходить от нее, однако у меня нет пока такой возможности. Нужно как можно скорее найти убийцу Ангела и убедиться, что Давид не натворит дел в том состоянии, в котором он пребывает сейчас.

Никогда его таким не видел. И пока не могу с точностью определить, чего от него можно ожидать в ближайшем будущем.

– Я скоро приеду, – повторяю я Каролине, глядя в зеленые, обеспокоенные глаза, и разворачиваюсь, перед уходом бросая требовательный взгляд на Влада.

Он тоже считывает меня без слов и еле заметным кивком дает понять, что Каролина будет в безопасности. Однако и это не успокаивает меня полностью, а напряжение ни в какую не покидает мышцы. Наоборот, оно с каждым шагом возрастает, как снежный ком, на всей скорости скатывающийся с горы.

Когда я добираюсь до места захоронения Ангелины и вижу Давида, стоящего у могилы, усыпанной десятками цветов, к физическому напряжению присоединяются скорбь, злость, сожаление и чувство беспомощности.

Да, я буду делать все возможное, чтобы найти убийцу и наказать его так, чтобы он слезно умолял убить его, но я никогда не смогу сделать самого главного – вернуть Ангелину и ребенка. Они мертвы. И это не исправить, какой бы властью все мы ни обладали.

Останавливаюсь в паре метров от Давида позади него, но ничего не произношу. Во-первых, у меня нет на уме подходящих слов, которые могли бы его утешить. Во-вторых, они ему не нужны. За минувшие три дня он четко дал это понять, игнорируя каждую мою попытку заговорить с ним. Даже на тему расследования.

После того как лично опознал тело Ангелины, Давид выбрал полное отрешение от реальности с помощью алкоголя, как способ пережить неожиданную, ужасную утрату долгожданного ребенка и жены, с которой прожил почти пятнадцать лет. И я не стал на него напирать.

– Ты собрался до ночи над душой стоять? – не оборачиваясь, подает голос Давид, вытягивая меня из потока мыслей.

Неожиданно, но не может не радовать. Я думал, он и сегодня продолжит молчать. Особенно сегодня.

– До тех пор, пока ты не решишь поехать домой.

Делаю пару шагов, чтобы встать с братом плечом к плечу, и слышу его усмешку, в которой нет ни следа от веселья.

– Дом, – хмыкает Давид, продолжая неотрывно смотреть на могилу. – У меня нет больше дома. Остался только огромный особняк, в котором каждая деталь напоминает мне о ней, – с тяжестью вздыхает и прикрывает глаза, замолкая на несколько удручающих секунд, а после добавляет: – О единственной женщине, которую много лет любил, закрывая глаза на то, что она любит моего брата.

Я молчаливо бросаю взгляд на его профиль, осмысливая сказанные им слова.

Разумеется, я знал, что Давид осведомлен о чувствах Ангелины. Это ни для кого не было секретом. Но я даже не догадывался, что он неравнодушен к жене. Брат никогда не говорил об этом, никак не проявлял должных эмоций и изменял Ангелу со всем, что с сиськами. И если правильно помню слова Ангелины, в последние пару лет Давид и вовсе обзавелся одной постоянной любовницей, с которой, помимо секса, у них установились близкие отношения.

– Не ты один умеешь искусно скрывать правду, Дима, – произносит Давид, не глядя на меня. – Только разница между мной и тобой в том, что от Ангелины я ничего не скрывал. Она знала с самого начала, но ее никогда это не волновало. Я никогда не был ей нужен. Ни в самом начале нашего брака, ни сейчас.

Он замолкает, я продолжаю молчать. Чувствую, что брат еще не закончил и даю ему возможность высказать все, что необходимо.

– Жить с любимой женщиной, которая тебя не любит и не хочет, отстойно, Дим. Тебе повезло, что твоя жена по уши в тебя влюблена. Моя же позволяла мне прикоснуться к ней в лучшем случае по праздникам, – выдает неожиданное откровение он, и я неслабо удивляюсь, но оставляю все комментарии при себе. – Мы всем говорили, что Ангелина просто так не может забеременеть. По состоянию здоровья или же из-за нашей несовместимости, на деле же все куда проще: сложно забеременеть, когда занимаешься сексом пару-тройку раз в год.

На сей раз я закашливаюсь от удивления, и Давид недобро усмехается.

– Да, думаю, любой мужик удивился бы, как я позволяю происходить такому абсурду. Но я не из тех, кому плевать на желания женщин. По крайней мере, в сексе. Брать силой – не про меня. Да и трахаться с той, которая не проявляет ко мне ни капли физического влечения и постоянно думает о другом, такое себе удовольствие. Меня подобное не заводит, – он морщится, будто вспоминает что-то, но я не уточняю что. Ни к чему мне подробности. Хватает и того, чем Давид неожиданно делится со мной. – Поэтому я так часто ходил налево. И Ангелине было абсолютно плевать на мои измены. Наоборот, она лишь радовалась, что ее супружеские обязанности выполняют другие, а она может спокойно продолжать грезить о тебе, – голос Давида пропитывается злостью, и я наконец решаю заговорить:

– После вашей помолвки она перестала существовать для меня как женщина. Надеюсь, ты это понимаешь?

– Конечно понимаю. И лично тебя я ни в чем не обвиняю и зла не держу. Мне ли не знать, что для тебя уже давно существует только одна женщина, – уверенно проговаривает Давид, поворачивая голову в мою сторону, и я едва не морщусь.

Побои на его лице не удручают так, как абсолютно пустой, тусклый взгляд. Один лишь голос с тенью вины дает понять, что Давид еще способен испытывать хоть какие-то эмоции.

– Прости за то, что посмел прикоснуться к Каролине. Я не имел права так поступать. Это было по-скотски по отношению к тебе. Ты этого не заслужил, но просто… – он сжимает губы, возвращая взгляд к могиле. – Черт. Да нет мне оправданий. Я просто урод, который пошел на поводу у своих обид и злости.

– Я и не прошу тебя оправдываться, Давид. Сейчас это уже не имеет значения.

– Да уж… Сейчас уже ничего не имеет значения. Кроме мести. Только она одна у меня осталась, – понизив громкость голоса, отмечает он, пробивая меня своим опустошенным взглядом. – Я отомщу тому, кто заказал мою жену, Дима, – клятвенно обещает, и я поддерживаю:

– И я тебе в этом помогу.

– Ты поможешь, если тоже согласишься на план Гордеева распустить Совет.

Я замираю, концентрируясь на побитом лице брата.

– Тоже? Ты что, уже согласился?

Такого поворота я не ожидал. Давид же был одним из самых ярых противников того, чтобы Влад становился главным.

– И не только я, но и Константин. Сегодня утром мы говорили с Владом и письменно заверили, что поддержим его, лишь бы у нас всех развязались руки и мы смогли поскорее добраться до этой обнаглевшей вкрай троицы. Влад уверен, что в смерти Ангелины виновны они.

– Он уже нашел доказательства?

– Нет, но, если уничтожим Совет, доказательства не будут нужны. Мы и без них накажем виновных, которые в точности, как Королев, посмели сегодня явиться на похороны.

Вижу, как Давида начинает трясти от гнева, и без того покрасневшие белки глаз наливаются кровью. Он сейчас неадекватен и слишком зол. Вряд ли прислушается ко мне, но я все-таки решаю попробовать:

– Нельзя вот так рубить с плеча, Давид. Понимаю, ты хочешь возмездия, но нельзя из-за жажды мести провоцировать войну. Так ты накажешь не только виновных в смерти Ангела, но и весь остров.

– С моей поддержкой и поддержкой Жданова шансы на войну совсем мизерны.

– Но не исключены полностью.

– Ну и что? Даже если война начнется, мы с Гордеевым и его союзниками стопроцентно выиграем ее. Причем быстро и при минимальных потерях.

– Меня заботят не столько потери во время бойни, сколько то, что будет после войны. Влад станет главным. Официально. Я не уверен, что это хорошая перспектива. Вспомни, почему, в принципе, создали Совет. Без управы над Десяткой между Золотыми семьями постоянно происходили убийства. Все чувствовали себя еще более всемогущими и неприкосновенными, чем сейчас.

– Вместо Совета Влад будет тем, кто станет контролировать Десятку. Ничего не изменится. По крайней мере, для нас. Мы же в прекрасных отношениях с Гордеевым. Он наш союзник.

– Союз с Гордеевым – не бесконечная история. И позволь напомнить: это твои слова, а не мои, – мой голос становится резче. – Сегодня мы с ним в хороших отношениях, но это не значит, что подобный расклад навсегда. Стоит хоть один раз оступиться, и все может измениться. Подумай об этом, прежде чем принимать такие радикальные решения.

– Я не собираюсь больше ни о чем думать. Да и поздно уже. Я подписал с ним соглашение. И ни о чем не жалею. Мне плевать, что будет после, Дима, разве это непонятно? – он стреляет в меня острым, неадекватным взглядом. – Для меня главное, чтобы поскорее сдохли те, кто убил мою жену и ребенка. Я не позволю им спокойно жить, как мы позволяли Королеву.

– Не сравнивай, Давид. Сейчас другая ситуация. Тогда мы стопроцентно знали, кто убил наших родителей. Сейчас же у тебя есть лишь уверенность Влада, которая ничем не обоснована. Мне кажется, Гордеев просто воспользовался ситуацией, чтобы вбить тебе в голову выгодную для него информацию. Ведь вспомни, ты сам всегда был против того, чтобы Гордеев стал официальным единогласным правителем Морена.

– Да, был. Но это было до того, как у нас появились общие враги, с которыми я хочу поквитаться, как можно быстрее. И Влад поможет мне в этом, когда сможет действовать без одобрения Совета.

Черт! Разговор словно со стенкой. Давид меня не слышит. Его разум оглушен злостью и ненавистью, и я понятия не имею, как это исправить.

Дерьмо! Так и знал, что Гордеев так просто не примет мой отказ и найдет способ добиться желаемого. И вот, нашел. С помощью моего кузена и Константина. Даже не дождался проведения похорон. Еще до них поймал скорбящего мужа и отца и обо всем с ними договорился. Шустрый какой.

– Прекрати смотреть на меня так, – цедит Давид, вытягивая меня из размышлений.

– Как так?

– Как будто я дурак, который совершает ошибку.

– Ты дурак, который совершает не просто ошибку, а собирается поспособствовать великому правительственному перевороту, который неизвестно к чему приведет. Нельзя решать такие вопросы в том состоянии, в котором ты находишься сейчас. То же самое могу сказать и о Константине. В таких делах нужна ясная голова, а вы сейчас ослеплены ненавистью и не можете здраво оценить последствия, к которым могут привести ваши необдуманные решения.

– А ты? – вдруг повернувшись ко мне всем корпусом, бросает мне в лицо Давид.

– Я пусть и скорблю и злюсь из-за смерти Ангела, но способен мыслить адекватно.

– Это понятно, но как бы ты поступил, если бы в этой могиле лежала Каролина с твоим нерожденным ребенком? Стал бы ты тянуть резину и позволять убийцам продолжать и дальше гулять по Морену и бед не знать. Да еще и новые убийства организовать? А, мог бы, Дим? – он хватает меня за грудки и встряхивает. – Мог бы спокойно жить и думать о жалких людишках на острове и о будущем, если бы в нем не было Каролины?

Подвергаюсь еще одной встряске брата, но она почти не ощущается из-за внутреннего землетрясения, что достигает девяти балов при мысли о смерти Каролины.

Каждую клетку тела заполняет не просто ярость с невыносимой болью, а нечто черное, тягучее, леденящее, превращающее меня из человека в живого мертвеца, которому не то что плевать на людей острова, ему насрать на всю нашу планету.

– Ну что молчишь? Сказать нечего? – раздраженно выплевывает Давид, продолжая сжимать мою рубашку. – Зато как легко учить и давать советы, когда твоя жена цела и невредима, да?! – повышает громкость голоса он, и в следующий миг возле нас вдруг раздается свистящий звук.

Давид вздрагивает и следом замирает, а я даже сообразить не успеваю, какого черта только что произошло, как в нескольких метрах от нас слышу до насмешливый мужской голос:

– Что-то он сильно раскричался. Захотелось успокоить.

После этих слов следует еще один свист, и нечто острое пронзает мою шею. Я не в состоянии ни вытащить пистолет, ни повернуть голову вправо, чтобы посмотреть, кто на хрен сумел пробраться к нам, миновав кучу охраны у входа? Сил хватает лишь на то, чтобы прижать руку к поврежденному месту и нащупать что-то похожее на дротик. Непосильная слабость стремительно разливается по телу. Конечности немеют и отказываются подчиняться, а мир расплывается как отражение на водной поверхности.

Мне едва удается увидеть, как Давид закатывает глаза и обмякает, падая на землю. И я падаю вместе с ним. Заваливаюсь на спину и тупо, не в силах больше двигаться, смотрю в ясное небо, что проглядывается сквозь густые кроны деревьев. И только слышу, как уверенные, размашистые шаги приближаются ко мне с каждой секундой.

Голова хмелеет, стук сердца как будто замедляется, а веки становятся килограммовыми, но мне удается удержать их полуоткрытыми до момента, когда мужчина в черной маске подходит ко мне и разглядывает содеянное.

– Приятно наконец встретить тебя в жизни, Дима. Нам давно пора было поговорить, – сообщает он и склоняет голову набок, изучая меня, как нечто необычное, будто я не человек, а незнакомое ему создание.

И я изучаю мужчину так же, пытаясь по одним лишь видным в отверстиях глазам определить, кто передо мной стоит. Целые три секунды пытаюсь, а потом сказанные им слова прекращают разбиваться о череп громким эхом.

Все шумы затихают, свет в разуме гаснет, и я погружаюсь в беспросветную тьму.