Каролина

Я в очередной раз убедилась: как, однако, в жизни все может измениться.

Круто, резко, неожиданно.

Всего несколько дней назад я терпеть не могла Ангелину, думая, что она является главной любовницей моего мужа, а сейчас нахожусь на частном кладбище, где с тяжелым сердцем подхожу к ее могиле, в которую уже погрузили гроб, и бросаю прощальную горсть земли.

Скорбь, страх и неверие сплелись в клубок и сдавливают грудь с горлом. Невозможно поверить, что молодую женщину, с которой мы буквально на днях ужинали, вот-вот закопают и она больше никогда не сделает вдох.

Никогда не ощутит земляной, смолистый запах леса, в котором ее хоронят.

Не увидит, как солнечные лучи проступают сквозь раскидистые ветви деревьев.

Не почувствует зной и духоту февральского Морена.

Не поцелует и не приласкает своего нерожденного ребенка.

Не улыбнется своему папе, который стоит, точно статуя, недалеко от меня и сверлит немигающим взглядом выкопанную яму.

Не обнимет плачущую маму, которую явно накачали мощными успокоительными, иначе она не выдержала бы похороны любимой дочери.

Не посмеется вместе с младшей сестрой и лучшими подругами, ревущими сейчас еще громче, чем родная мать.

И не упрекнет в неверности мужа, который среди всех пришедших попрощаться с Ангелиной людей выглядит самым разбитым. И дело не в том, что его опухшее лицо до сих пор покрыто синяками после драки с Димой. Данный факт лишь добавляет жути к его неопрятному виду, но не является главным признаком душевной агонии, которую я даже не ожидала увидеть в Давиде.

Я прекрасно помню день, когда мы хоронили Карину, первую жену Влада. А точнее, помню, каким спокойным и собранным выглядел мой брат. Его поведение и безукоризненный облик на похоронах беременной жены ничем не отличался от обычного дня. Как уже говорила, складывалось впечатление, словно смерть супруги и нерожденного ребенка на него никак не повлияла. Чего нельзя сказать о Давиде.

Сначала я подумала, что, может, он просто играет несчастного мужа перед сливками общества, но нет. Такую боль невозможно сыграть. Его взгляд… На него невыносимо смотреть. Там столько душераздирающих эмоций, что все не сосчитать и не выдержать их гнет без слез и желания посочувствовать. Да только Давиду не нужно сочувствие. Ему ничего не нужно. Он уже дал сегодня это понять нескольким дамам и джентльменам, которые подошли к нему выразить соболезнования. Он даже не стал их дослушивать, просто развернулся и ушел. А за все время похорон не проронил ни слова. Даже когда кто-то из надменных дамочек перешептывались о том, что сегодня Давид выглядит помятым, небритым и невыспавшимся. Да ладно, блять?! А они чего ожидали от мужчины, который потерял жену и ребенка? Тупицы чертовы! Даже в столь горький момент эти овцы не смогли обойтись без сплетен и обсуждений. Я с трудом сдержалась, чтобы не вмазать им по их лощеным рожам. А точнее, Дима спас их от моей атаки. Он держал меня за руку и не отходил от меня ни на шаг с самого начала похорон, будто желая компенсировать три дня его отсутствия.

После звонка Давида Титов рванул на место происшествия, чтобы выяснить все о случившейся трагедии. Я хотела поехать вместе с Димой, но тот запротестовал, сказав ждать его дома, потому что так безопаснее. И в свете полученных новостей я даже не стала спорить. Я понятия не имела, что случилось с Ангелиной, но на подсознательном уровне знала, что умерла она не своей смертью. И оказалась права.

После того как Дима уехал, я до самого утра не спала, читая кучу новостных статей о том, что автомобиль, в котором ехала Ангелина Титова, по неизвестным причинам резко свернул с дороги и слетел с Восточного моста, являющегося одним из самых высоких и длинных мостов на Морене. Автомобиль свалился в реку и быстро ушел под воду. К моменту, когда спасатели вытащили машину и достали тела, спасать уже было некого.

После проверки автомобиля специалистами не были установлены технические неполадки, которые могли бы спровоцировать несчастный случай. А, значит, водитель выполнил чей-то приказ и специально лишил жизни себя и Ангелину.

Эта ужасная новость всполошила весь остров. Так же, как и недавняя смерть Лаврентова. Только разница между смертями заключалась в том, что убийца Лаврентова сразу был всем известен, а заказчик Ангелины до сих пор остается неведом. Это злит в той же мере, что и пугает. Ведь если неизвестные люди сумели найти способ организовать несчастный случай Ангелины, то что им мешает сделать то же со мной, Лизой, Ариной и любой другой Золотой девушкой? Связана ли эта трагедия со взрывом в аэропорту и анонимным письмом, который я получила? Или же эти происшествия не имеют ничего общего? И как нам теперь узнать, кто был на том видео с Ангелиной, если ее больше нет? Настоящее оно было или сгенерировано нейросетью? Узнать правду не от кого.

Как всегда, вопросов куча, а ответов – ноль. Не только у меня, но и у Димы.

Все минувшие дни он был с головой погружен в расследование происшествия и организацию похорон, а ночи проводил у Давида дома. Мы с ним встретились лишь раз, на следующее утро после смерти Ангелины, когда он приехал домой, чтобы отвезти меня в фамильный особняк к Владу, объяснив свое решение тем, что, пока он сконцентрирован на деле невестки и помощи кузену, мне будет лучше побыть под присмотром братьев.

Я снова не стала спорить. Если мужчины считают, что дюжины телохранителей и хорошо охраняемой территории нашей с Димой виллы недостаточно, чтобы не переживать за мою жизнь, то дела определенно плохи. Те, кто стоят за смертью Ангелины и, возможно, за остальными происшествиями, хитры и неуловимы, что делает их очень опасными. Даже для таких значимых фигур, как Влад и Дима.

– Все будет хорошо, я рядом.

Шепот возле уха и теплые пальцы, сжавшие мою ледяную от нервов ладонь, вытягивают меня из пугающих размышлений, и я замечаю, что дрожу.

Поднимаю взгляд и встречаюсь с голубыми глазами Димы. Он не улыбается – не время и не место для этого – но я все равно ощущаю исходящие от него тепло и поддержку. Хотя так не должно быть. Это он потерял члена семьи, и если кому и нужно кого-то поддерживать, так это мне его, но какого-то черта все происходит наоборот.

В отличие от Давида, Дима выглядит презентабельно, несмотря на заметное покраснение на скуле. Черные брюки, черная, идеально выглаженная рубашка, волосы уложены, а на щеках ни намека на щетину. Если не обращать внимания на покрасневшие от недосыпа глаза, можно сказать, что он выглядит свежо и бодро. А подавленность смертью беременной невестки видна лишь во мрачном взгляде. В общем же Дима держится спокойно, почти что равнодушно. Не то что я.

Мои глаза уже горят от переизбытка слез, наверняка сильно опухли и покраснели вместе со всем лицом, а нервная дрожь усиливается каждый раз, стоит подумать, что нахожусь на похоронах молодой беременной женщины, которой не было суждено ощутить силу безусловной любви к своему ребенку.

Если бы я знала всю правду, если бы я знала, что тот вечер будет для Ангелины последним, я бы ни за что не стала говорить ей разную ложь о нас с Димой перед ужином с целью побесить ее.

Сейчас даже не помню, что именно наговорила ей. Наверное, мой мозг специально стер из памяти весь тот тупой бред, чтобы чувство вины не сгрызло меня окончательно. Ведь вина и так сгрызает меня. Безжалостно и ежесекундно.

– Прости, – тихо произношу я, чувствуя, что начинаю задыхаться. Вырываю ладонь из Диминой хватки и спешно прохожу сквозь толпу. Лишь оказавшись в нескольких десятках метров от места захоронения, нахожу в себе силы задышать полной грудью.

Вдох и выдох. Вдох и выдох. Вдох и выдох.

Глубоко и медленно. До тех пор, пока дыхание не нормализуется, а острая боль в груди не превращается в ноющую.

– Каролина.

Вздрагиваю, когда слышу голос Димы за своей спиной. Оборачиваюсь и едва не утыкаюсь носом в его грудь. Даже не поняла, что он настолько близко. Он опять подошел ко мне тихо как хищник.

– С тобой все в порядке? – Титов с беспокойством смотрит на меня, касаясь пальцем моей щеки, с которой убирает прилипшую прядь волос.

Этот простой жест заставляет сердце застучать быстрее, а меня – четко понять, насколько сильно я соскучилась по нему за эти дни. Даже несмотря на то, что большую часть времени была чем-то занята: проводила время с Ариной и Деном, пыталась учиться или размышляла о том, что случилось с Ангелиной. И все равно скучала. Сильно.

Мы расстались в тот вечер, потные и разгоряченные после секса. И на протяжении последних дней разговаривали только по телефону и исключительно по делу Ангелины. О нас ни слова. Я понятия не имела, как он будет вести себя со мной при встрече и как мне вести себя с ним. Поэтому ничего лучше не придумала, как просто кивнуть ему в знак приветствия, когда наконец встретила сегодня. И Дима ответил тем же.

Слабый кивок и едва заметная улыбка – не тот способ, который обычно выбирают муж с женой для приветствия после несколькодневной разлуки, но для нас с Димой это уже много. Особенно учитывая, что наша встреча произошла в церкви, неподалеку от открытого гроба с бледной Ангелиной.

– Ты меня слышишь? – хмурится Дима, продолжая гладить меня по щеке. Так аккуратно и нежно. Непривычно, но столь желанно.

Если бы не душевный раздрай, я бы прикрыла глаза и замурлыкала как кошка. Но… нет. Не здесь, не сейчас, не при таких трагичных обстоятельствах.

– Да, слышу, – наконец отвечаю я, сквозь пелену слез глядя в серьезные глаза мужа. – И нет, я не в порядке, Дима. Да и как мне быть в порядке, если в последнее время смерть постоянно ходит рядом со мной. Столько людей умерло по моей вине. И теперь вот… Еще и Ангелина.

Титов хмурится еще сильнее и уверенно произносит:

– Ты не виновата в ее смерти.

– А мне кажется иначе.

– О чем ты говоришь?

– Ну как же? Ты ведь хотел поехать за ней сразу после нашего разговора, а я остановила. Сказала, что лучше подождать до утра, и вот результат. Если бы мы поехали сразу же, как ты хотел, нам удалось бы предотвратить трагедию и спасти Ангелину и ее ребенка, – на последнем слове горечь становится особенно сильной. Она будто превращается в жидкое лезвие и режет мне горло вместе с дыхательными путями.

– Мы не можем знать этого наверняка, поэтому даже не думай об этом, – серьезно просит он.

– Я не могу не думать, Дима. Не могу. И давай ты будешь честен и признаешься, что тоже думал о такой вероятности. Все могло бы быть иначе, если бы мы поехали за ней сразу.

Дима молчит всего пару-тройку секунд, но мне их хватает, чтобы убедиться в верности своих мыслей. Он тоже думал об этом, и это еще сильнее режет меня изнутри.

– Идем, – вполголоса произносит Титов. Берет меня за руку и переплетает наши пальцы. – Хочу тебе кое-что показать.

Я непонимающе хмурюсь, ведь ожидала, что он поведет меня обратно к могиле Ангелины, однако Дима начинает вести меня в противоположную сторону.

– Разве нам не нужно вернуться на похороны?

– Они почти завершились, незачем тебе смотреть, как закапывают яму, – категорично проговаривает он, а я вроде сначала хочу возразить, а потом представляю, как стою и смотрю на процесс закапывания, и молчаливо соглашаюсь с Димой. Ни к чему это. Мне и так несладко.

– Куда мы идем? – смахнув слезы, интересуюсь я, когда понимаю, что мы не покидаем территорию частного кладбища, на котором хоронят исключительно представителей Золотой десятки, а сворачиваем в сторону западного сектора.

– Я же сказал: хочу тебе кое-что показать, раз уж мы здесь, – спокойным голосом отвечает Дима, а я всерьез задумываюсь.

Что можно показать жене на кладбище? Ее следующее место жительства, если вздумает еще хоть раз взбесить мужа?

Нервно усмехаюсь, поражаясь, что мой черный юмор умудряется проскользнуть даже в столь грустный момент, но тут же вновь становлюсь серьезной и склоняюсь к более вероятному варианту.

Наверное, Дима хочет показать могилы своих родителей, однако думаю я так совсем недолго. Стоит нам остановиться возле небольшого, ухоженного участка, огражденного метровым металлическим забором, как я осознаю, что что-то не складывается.

Тут всего одна могила с одним памятником, который выглядит новым. Как и цветочные кустарники, красующиеся по всему периметру участка, кажутся молодыми, недавно посаженными. И когда я концентрирую мутный взгляд на выгравированном имени на высоком гранитном памятнике, то понимаю, куда Дима меня привел.

Понимаю и не верю своим глазам. Шок пронзает меня до глубины души, рот раскрывается, глаза наверняка превращаются в огромные монеты, а слабость растекается по всем конечностям. Ноги не выдерживают, колени подгибаются, и я опускаюсь на землю, рядом с гранитной могилой. Касаюсь рукой прохладного камня, вторую прижимаю к груди и пытаюсь ладонью усмирить усилившееся сердцебиение, повторно устремляя взгляд на имя на памятнике, чтобы убедиться, что мне не померещилось.

Андрей Чернов.

Не померещилось.

Дима привел меня на могилу моего Андрея, о существовании которой я даже не догадывалась. И уж тем более подумать не могла, что она будет находиться не на городском кладбище, а среди мест захоронений элиты нашего мира. О такой чести не мог грезить ни один работник, даже после того, как безукоризненно служил хозяину десятки лет.

– Человек, который полжизни защищал тебя от неприятностей и порой даже от самой себя, не мог быть просто забыт, – сообщает Дима спокойным голосом, в то время как у меня внутри все переворачивается от неверия и безграничной благодарности.

Однако не могу выдавить из себя даже тихого «спасибо». Поднимаю мокрый взгляд на Титова и просто смотрю на него, пытаясь осмыслить еще одну открывшуюся правду.

Пока Дима притворялся передо мной равнодушным и циничным, пока терпел мою ненависть и дерзость, он в тайне сделал для меня нечто настолько значимое, что мое горюющее сердце стремительно переполняется любовью – такой сильной, необъятной и щемящей, что я вновь выпускаю на волю порцию слез, при этом начинаю улыбаться как дура. С этой же улыбкой возвращаю взгляд к официальному месту памяти Андрея и продолжаю плакать.

На сей раз Дима не пытается успокоить меня, как и поднять с земли. Он понимает, что мне необходимо прожить этот момент в молчании, тихо плача от безграничной грусти и одновременно радости.

Мы молчим под звук моих слез и звонкое пение птиц. Лучи солнца проскальзывают сквозь ветки и кусают мои влажные щеки, а я все смотрю и смотрю на памятник, прокручивая в голове самые прекрасные моменты с Андреем. И с каждым новым кадром из прошлого все ощутимей чувствую, как столь привычная мне вина сжирает мои внутренности.

– Нельзя зацикливаться на том, как могло бы быть, если бы мы поступили иначе, Каролина. Это касается и Ангелины, и Андрея, – раздается надо мной равномерный голос Димы, но теперь я не поднимаю на него взгляд. Просто внимательно слушаю, и он знает об этом. – Ты не виновата в их смертях. Как и не виновата в смерти Егора и парней. Да, ты стала причиной, но я мог сдержаться и не убивать их, однако не сделал этого. Вина за их смерти лежит полностью на мне и только на мне.

– В аэропорту ты говорил иначе, – слабо усмехаюсь я.

– Мы с тобой много чего говорили друг другу, чего не имели в виду, не так ли?

– Так, – соглашаюсь, и мы вновь ненадолго погружаемся в молчание, пока любопытство не побуждает меня задать вопрос: – Ты совсем не жалеешь, что убил тогда парней?

Мне действительно интересно услышать ответ. Он ничего не изменит, разумеется, но мне важно знать мысли и чувства Димы на этот счет.

– Нет, я не жалею об их убийстве, – выдает горькую правду, хотя мог и соврать. Но не стал. – Я жалею лишь о том, что повесил вину за свой поступок на тебя. Я не должен был этого делать.

До сих пор не смотрю на Диму, но чувствую, что он подходит ко мне ближе, своей сильной энергетикой посыпая мурашками мою спину.

– Ты не должна жить с чувством вины за то, чего не делала. Нужно уметь отвечать только за свои поступки, а не брать вину за чужие. Особенно за мои. Надеюсь, когда-нибудь ты простишь меня за то, что я заставил думать тебя иначе, и разучишься во всем всегда искать свою вину, – произносит он в заключение очень важные для меня слова, касающиеся самого сердца. А после Дима решает, что я достаточно долго просидела у его ног, и помогает мне встать.

Я отряхиваю листву с черного платья и устремляю взгляд на Диму. Он смотрит на меня спокойно, но пристально. Без каких-либо ожиданий. Просто как будто любуется моим заплаканным лицом, как чем-то нереально красивым и редким.

Я помню этот взгляд. Видела его уже неоднократно. В те времена, когда еще жила в неведении и велась на каждую уловку своего хитрого сталкера-жениха. Однако теперь я чувствую и знаю, что это не уловка. Это правда. Странная, непривычная, сложно осознаваемая, но правда.

– Я тоже надеюсь на кое-что, Дима, – делаю шаг к нему и прикладываю ладони к его лицу, заглядывая в глубокие глаза, в которых вижу отражение себя.

– На что?

– На то, что ты научишься всегда говорить мне правду, как сделал это сейчас. Какой бы ужасной и неприятной она ни была, я хочу всегда слышать только правду.

Уголки губ Титова слегка приподнимаются, проявляя легкое напоминание улыбки, от которой у меня замирает сердце.

– Я всегда все схватывал на лету, так что, думаю, и тут справлюсь без труда, – обещает он, провоцируя улыбнуться и меня.

– Спасибо, – наконец благодарю я.

Не только за его ответ, но и за слова, сказанные чуть ранее про Егора, и самое главное – за то, что он сделал для Андрея.

– Спасибо, – повторяю и, всей душой ощущая, что одних слов мне мало, чтобы передать всю силу своей признательности, подаюсь вперед и накрываю его губы своими.

Сама. Я сама целую его. Первая. Без притворств. Без игр. Просто потому что иначе не могу.

Не проходит и секунды, как Дима выдыхает и окольцовывает меня сильными руками так крепко, словно все это время сдерживал себя. А теперь, получив зеленый свет, прижимает меня намертво к себе и целует в ответ. Нежно, неспешно, но так чувственно, что все волоски на теле становятся дыбом, а в груди пылает от переизбытка эмоций.

Наш поцелуй длится недолго, но и от этих блаженных секунд у меня начинает щекотать в животе, грусть со скорбью совсем ненадолго приглушаются любовью, а нежное тепло согревает душу. Особенно, когда Дима отстраняется от моих губ, и я замечаю его улыбку. Не едва заметную, а полноценную. Искреннюю и веселую, как будто его что-то рассмешило.

– Что такое? – с недоумением спрашиваю я, обнимая его за шею.

– Да так, ничего, – отвечает, при этом продолжает задорно улыбаться, распаляя мое любопытство.

– Нет уж, говори. Что такое?

– Просто в очередной раз понял, что такой, как ты, больше нет.

– Какой такой?

– Которой плевать на романтику, дорогие подарки и драгоценности, но зато от сюрприза в виде могилы пришла в полный восторг.

Выслушиваю его и непроизвольно прыскаю смехом, звук которого уже успела позабыть, – настолько давно я искренне не смеялась. Но тут я просто не могу сдержаться.

Ведь Дима прав. Расскажи кому-нибудь о таком неординарном подарке, как могила, покрутили бы у виска. Но мы-то знаем, в чем особенность и важность этого сюрприза. Ни с одной драгоценностью мира не сравнить. И его сделал для меня мужчина, которого я еще совсем недавно считала главным злом своей жизни.

Да уж… Как, однако, все может измениться.

Круто, резко, неожиданно.

Теперь остается лишь жить и гадать – как долго все таким образом продлится?