Человеческое „я“ — в некотором роде объект, и как таковой может быть описан эмпиристами. Но человеческое «я» — это также, и более существенно, субъект, который никогда не является взгляду других или даже самому решительному самоанализу. «Я» как объект конечно, но «я» как субъект касается бесконечного; это место встречи времени и вечности, человека и Бога…

При всех своих достижениях XX век остаётся ребёнком XIX века, когда влияние развивающихся наук — физики и биологии — изменило представление о природе и месте человека в ней. От Мальтуса[1] и Дарвина,[2] Спенсера[3] и Фейербаха,[4] Фогта[5], Бухнера[6], Чольбе[7] и Геккеля[8] произошёл редуктивный натурализм, в котором духовное качество человека исключается, и он становится уникальным порождением слепого природного процесса — существом, которое должно взять от природы всё, что может…

Следующие пять миллионов лет эволюции будут происходить в человеческом мозге — именно там предстоит окончательно определить, что есть человек. Пока человек не появился, эволюция стремилась лишь создать орган — мозг — в теле, способном его защищать и исполнять его волю. Предки человека были безответственными актёрами, играющими роли в пьесе, которую они не понимали. Человек продолжает играть свою роль, но хочет понять пьесу…

Человек — это сплав рационального и интуитивного начал. Этические выводы, к которым религии пришли тысячелетия назад, были достигнуты логическим мышлением лишь спустя многие века. Это доказывает: рациональные процессы человека удивительно медленнее его интуитивных.

Присяжные нетерпеливо ёрзали на местах, но их внимание неизменно возвращалось к свидетельскому месту. Зрители, пришедшие за сенсацией, оставались, пытаясь постичь концепции, которые не могли до конца осмыслить. Телеаудитория, которую десятилетиями кормили с ложечки, упорно пыталась переварить «взрослую» интеллектуальную пищу. Телевизоры выключались в гневе или отчаянии — и тут же включались снова.

Что есть человек?

Ключевой характер этого вопроса становился все более очевидным.

Если Тони Корфино — не Тони Корфино, то, быть может, он в большей степени подлинная личность, человеческое существо, чем был прежний Тони?

— При восстановлении повреждённых участков мозга, — свидетельствовал хирург под умелым нажимом Джейка, — мы сочли разумным одновременно провести лоботомию, тем самым сняв антисоциальные напряжения и побуждения.

(Тело одновременно служит и средством выражения души, и завесой; оно открывает — и скрывает…)

— В период восстановления, — сообщил суду приглашённый специалист, — мы рекомендовали лечение с применением дилантина натрия и электрошоковой терапии, что привело к изменениям в электроэнцефалограмме пациента.

(Тело ставит все проблемы материи: оно — ограничение, вес, власть. Кажется почти чудом, когда оно преодолевается, пронизывается и упорядочивается мыслью и духом…)

— Впоследствии, — заявил психиатр, — пациент прошёл обширный курс терапии, в котором обширно использовались гипноз и пентотал натрия. Его дыхательная, сосудистая и кровеносная системы начали демонстрировать всё большую стабильность.

(Освобождённое от искажённой структуры, приведённое в равновесие с инстинктами, унаследованными от наших животных предков, тело становится в некотором роде образом души, знаком, передающим нечто от нашей личной тайны…)

Затем Джейк вызвал на свидетельское место администратора больницы. Говоря предельно взвешенно, чтобы каждое слово отпечаталось в сознании, Джейк спросил:

— Оказывается ли подобный объём медицинской помощи обычному пациенту-заключённому?

— Вид медицинской помощи зависит от конкретного случая, мистер Эмспак. В случае, подобном этому, я бы рассматривал лечение как рутинное. Видите ли, за последнее десятилетие наш подход к любому пациенту стал основываться на тотальной терапии…

— А в случае с заключённым — что вы делаете, когда терапия завершена?

Администратор выглядел удивленным.

— Ну, мы возвращаем его в тюрьму — в соответствии с законом.

Джейк Эмспак стоял молча, задумчиво разглядывая синие вены на тыльной стороне своих рук. Наконец, он объявил:

— Ваша честь, защита завершит выступление завтра утром, после того как выступит еще один свидетель — человек, известный под именем Тони Корфино…

Пот, выступивший на бледной, глянцевой коже лба Тони смотрелся, словно капли летнего дождя; казалось, они упали на неё извне, а не проступили сквозь поры.

По указанию Джейка в зале был установлен полиграф — детектор лжи — и придвинут поближе к свидетельскому месту. Техник расстегнул рубашку Тони и закрепил пневмографическую трубку с помощью бисерной цепочки. Затем на правую руку Тони была наложена манжета для измерения кровяного давления, такого типа, какой используется врачами. На ладонную и тыльную поверхности кисти другой руки были наложены электроды. Сам регистратор, выводящий графики, был специально устроен так, чтобы быть видимым всем в зале суда и телекамерам.

Техник уже давал показания, объясняя упрощённые и легко читаемые графики современного полиграфа: мелкая линия дыхания, обозначающая подавленность; тяжёлое дыхание, обозначающее облегчение; респираторный блок, линии учащённого и замедленного пульса; след повышения кровяного давления… Всё это было там, на экране — эмоциональный портрет человека, дающего показания на собственном процессе по делу об убийстве.

— Протестую, ваша честь! — в десятый раз за это утро выкрикнул окружной прокурор. — Эта процедура определённо неправомерна и не имеет отношения к делу! Защита уже несколько дней выставляет Суд на посмешище, но теперь она окончательно вышла за рамки!

Джейк успокаивающе хмыкнул.

— Что же, — спросил он, — неправомерного или не относящегося к делу в том, что подсудимый добровольно проходит тест на детекторе лжи? По‑моему, я не раз слышал, как окружной прокурор предлагал моим подзащитным пройти такое испытание! Сейчас мы просто позволяем суду и присяжным наблюдать за ходом теста…

Судья вновь воздержался от вынесения решения, и окружной прокурор безвольно опустился в кресло. Напряжение последних дней — сидение в зале суда и выслушивание свидетелей, которых он не знал, как и зачем, допрашивать, — сделало своё дело. Его глаза были налиты кровью, он судорожно дышал, но челюсти по-прежнему были упрямо сжаты. Джейк испытывал к нему сочувствие.

Реакции Тони Корфино, сидевшего в свидетельском кресле и наблюдавшего за завершающими приготовлениями, было трудно классифицировать. Он выглядел одновременно отстранённым и нервно-озабоченным. Его чёрные кудри намокли от того, что он постоянно смахивал пот со лба; его пухлые губы, казалось, постоянно нуждались в увлажнении. Но его руки спокойно лежали на коленях. Для Джейка он был похож на человека, утратившего связь с прошлым, дрейфующего в настоящем и не связанного с будущим.

— Не могли бы вы назвать нам свое имя, пожалуйста? — небрежно спросил Джейк.

— Тони Корфино.

— Где вы родились?

— Я не… я не уверен… Наверное, в Вест‑Сайде…

На регистраторе над головой Тони линии графика плавно поползли по экрану.

Внезапно сменив манеру, Джейк резко спросил:

— Вы когда-нибудь совершали преступление?

Тони нахмурился в замешательстве.

— Я знаю, что да, но иногда… Ну, я вроде как сомневаюсь…

— Вы помните, что произошло 17 октября прошлого года?

— Вы про банк… про стрельбу?

— Верно.

— Я столько читал… столько слышал разговоров… что уже не уверен, что именно помню…

Его глаза — или глаза мёртвого священника, через которые Тони видел мир, — отражали внутреннюю муку. Джейк переместился так, чтобы Тони смотрел прямо на присяжных, когда будет отвечать на следующий вопрос.

— Тони, — обратился к нему Джейк, — подумайте над этим вопросом, прежде чем отвечать: вы тот самый человек, что попытался ограбить банк, а потом сорвался и убил двух людей?

Джейк понимал: этот вопрос — единственный элемент риска во всём его деле. То, как на него ответят, могло стать подтверждением или опровержением всех доказательств и показаний, которые он так тщательно собирал.

Присяжные тоже это почувствовали. Как и судья Хэйворд. Его проницательный взгляд перебегал с лица подсудимого на линии на экране полиграфа.

Теперь руки Тони уже не лежали спокойно на коленях. Они были сцеплены, а новые вены на запястьях проступали сквозь новую кожу. Губы беззвучно шевелились, пока он пытался подобрать слова.

И вдруг слова вырвались мучительным воплем:

— Нет! Я не мог!..

Линии полиграфа взметнулись резкими пиками. Кровяное давление, респираторный блок, пульс и дыхание — всё взлетело и обрушилось, вычерчивая своё обвинительное послание для всеобщего обозрения.

Губы окружного прокурора скривились в безрадостной улыбке триумфатора. Наверху, в телевизионной будке, репортеры бормотали, коверкая инфинитивы и ломая синтаксис в отчаянных попытках описать и интерпретировать случившееся.

Джейк Эмспак стоял и ждал, словно сухой сморщенный лист, неподвижно висящий в безветрие.

(Если «я» — это лишь узел в сложной причинной цепи, если «я» исключительно заряжено и мотивировано верховной потребностью в выживании и безопасности, тогда идея моста между Человеком и бесконечным — не более чем благочестивая иллюзия…)

Тони Корфино уставился на свои сцепленные руки, и медленно расцепил их. Он посмотрел на Джейка, и сомнение, страх и растерянность наконец покинули его глаза.

— Это неправда, — тихо сказал он. — Я это сделал… Я знаю, что сделал… и я знаю, что это было неправильно… Я заслуживаю электрический стул!

(Так человек освобождается от самого себя — и потому никогда не становится полностью предсказуемым или управляемым объектом; он лишь окно, сквозь которое мы слепыми глазами вглядываемся в просторы Вселенной…)

Обвинительная речь окружного прокурора перед присяжными стала образцом юридического мастерства. Решительно отмахнувшись от широких философских вопросов, поднятых Джейком, он твёрдо держался линии о уголовной ответственности и наказании.

Пункт за пунктом он проанализировал факты преступления. От свидетеля к свидетелю он восстановил показания очевидцев. Он предъявил фотографии: тело Тони извлекают из обломков автомобиля и грузят в машину скорой помощи; затем — переносят из скорой в тюремное отделение городской больницы. Он доказал вне всяких разумных сомнений, что Тони ни на миг не выходил из‑под стражи с момента задержания.

— Даже подсудимый признаёт свою ответственность за преступление, — холодно продолжил окружной прокурор.

Лишь в заключительной части речи он коснулся линии защиты, предложенной Джейком Эмспаком.

— Интересно, — спросил он, впервые улыбнувшись, — пытался ли кто‑нибудь из вас — как пытался я — довести до логического завершения ту цепочку рассуждений, которую с такой детализацией и несомненным мастерством представил защитник подсудимого? Если производство заменителей частей человеческого тела уже стало отраслью с оборотом в миллиард долларов, если психиатрия продолжает совершать новые чудеса, то сколько людей в этом мире уже сейчас — или в ближайшем будущем — смогут попытаться избежать ответственности, укрывшись за аргументом, что они уже не те, кем были раньше? Где мы проведём черту? Если у человека заменено пятьдесят процентов тела — он уже не он, но и не новый человек? Если заменено пятьдесят один процент — он больше не муж своей жены и не отец своих детей? Может ли он тогда беззаботно уйти от своих обязательств, провозглашая: «Я — новый человек»?!

По залу суда пронесся смешок. Судья Хэйворд немедленно потребовал тишины, но окружной прокурор подмигнул телекамерам. Его доводы были обоснованы.

Когда Джейк Эмспак подошёл к скамье присяжных, чтобы произнести заключительную речь, он тут же принял вызов.

— Я знаю окружного прокурора слишком хорошо и слишком много лет, — сказал он, — чтобы поверить, что он рассматривал лишь поверхностные аспекты этого дела. Если вы вынесете подсудимому обвинительный вердикт, я уверен, он последним станет противиться учёту всех вопросов, которые я поднял, при определении справедливого приговора.

— И я заверяю вас, что, если будет вынесен обвинительный вердикт, буква закона будет соблюдена, и можно будет заплатить «оком за око».

— Точно так же, если приговор будет оправдательным, буква закона, несомненно, окажется нарушена — но дух его будет восстановлен!

— Я прошу вас сделать смелый шаг, перейти новый рубеж… Да, на протяжении веков закон становился живым, значимым инструментом человеческого достоинства потому, что на каждом перекрёстке решений мужчины и женщины не боялись отступать от прецедента!

Бывалые завсегдатаи суда никогда прежде не слышали, чтобы Джейк Эмспак подводил итоги дела таким бесстрастным, объективным тоном. Обычно его голос и аргументы пробегали весь спектр эмоциональных и смысловых апелляций, затрагивая каждого присяжного, как струны арфы. Сегодня же он, казалось, прилагал усилия, чтобы сдерживать себя.

— Это суд над живым человеком за преступление человека, которого более не существует, — тихо продолжил Джейк. — Наука уничтожила того человека — полностью и с абсолютной окончательностью! На его месте — человек с новым телом, новыми мыслями, новой кровью и новой способностью к воспроизводству. Тот факт, что этого нового человека можно привлечь к суду, попирает правосудие в его глубочайшем и истинном смысле! Это неумолимо указывает на то, что закон должен быть пересмотрен, чтобы привести его в соответствие с нынешней реальностью…

Джейк умолк и молчал так долго, что, казалось, забыл об окружающем. Когда он наконец продолжил, голос его звучал настолько тихо, что присяжные невольно подались вперёд, чтобы расслышать слова:

— В этом деле есть ещё одно измерение — оно выходит за пределы науки… и за пределы закона. Я подошёл к нему с большой неуверенностью, потому что ступаю на путь, по которому иду впервые…

— Некоторые свидетельства, прозвучавшие на этом процессе, возможно, не стали новостью для всех вас, хотя для меня они были внове. Вероятно, каждый из вас уже сформировал собственное мнение о взаимосвязи между духом или душой человека и его внешней оболочкой… тем домом, в котором живёт человек. Но если этот дом становится тюрьмой для подлинного человека, а наука освобождает его, позволяя жить в новом жилище, — тогда действительно ли этот человек существовал до своего освобождения? И если человек, живущий сейчас, не существовал в момент преступления, за которое его судят, может ли он быть признан виновным?