Взору Рамона Санчеса и его незадачливого товарища открылась та самая проклятая поляна. Все лежало на своих на местах – брошенные фонарики, батарейки, свернутая в рулон палатка, седла, мешки с подгнившей мукой, от которых тянулись во все стороны цепочки муравьев. Тростниковые стены хижины прятали останки обглоданного теми же муравьями мертвеца. Обреченных лошадей густо облепили москиты и мухи. Дикари, если они и побывали здесь, ничего не взяли.

Какое-то время Рамон оторопело смотрел на свой компас, а затем со злостью зашвырнул его в заросли. Команданте был слишком потрясен и вымотан, чтобы разгадывать этот дьявольский фокус. Усталость вытеснила и чувство элементарной осторожности: он готов был рухнуть здесь же, рядом с выброшенной амуницией, невзирая на перспективу быть убитым и съеденным дикарями. То, что прежде им все же были постелены одеяла, наложена шина из подручных средств на распухшую ногу несчастного Аухейро, разведен костер, приготовлен ужин из вскрытых ножом и разогретых на угольях консервов, относилось к разряду фантастики. Упрямый мексиканец не собирался сдавать позиции – чего нельзя было сказать о его подчиненном.

Любая война свидетельствует: достаточно двух-трех моментов, в которые смерть не просто потреплет по плечу, а явит всю свою бездну, – и натренированный стрельбами, турником и полигонами здоровяк внезапно надламывается, как прогнившее изнутри дерево. Лежа с закрытыми глазами под небом, в котором было тесно от звезд, Аухейро постанывал и, забываясь, нес всякую чепуху. Лошади стояли, как черные призраки. Медленно, капля за каплей, протекла вся ночь. Чилиец явно не собирался вставать следующим утром, до которого было уже рукой подать. Он затих только тогда, когда, сменив на дежурстве филинов и летучих мышей, закричали попугаи. Впрочем, затих ненадолго.

– Циркуль.

Санчес удивленно приподнялся на локте.

– Циркуль, команданте. – Аухейро знобило; он жарко проговорил: – Кто-то воткнул циркуль… и мы… по кругу…

Рамон промолчал.

Утро наконец явилось. Когда первый луч солнца осветил хижину, лошадь Санчеса беззвучно упала на колени и завалилась на бок. Угли давно погасшего костра рядом с одеялами антрацитово заблестели.

– Я устал бояться…

Санчес вновь вздрогнул. Речь Аухейро, едва слышимая в гомоне проснувшейся сельвы, поначалу показалась Рамону все той же ночной бредятиной, но вскоре в ней проявились определенные смысловые ниточки.

– Я устал бояться, команданте… Морос. Да-да, морос, которые были для нас вездесущими, которые таились для нас за каждым кустом… Мне кажется, на самом деле все не так, команданте. Мне кажется, на самом деле все не так.

– О чем ты? – хмуро переспросил Санчес.

– О дикарях, команданте. Я о каннибалах, которыми нас пугали. Их нет – вот что я понял. Зря вы убили Родригеса. Морос не существуют. Это всего лишь страхи. Наши страхи, команданте. Морос – то, что мы сами себе выдумываем. Ночные кошмары… знаете, как в детстве. По большому счету, мы и являемся этими самыми дикарями. Они внутри нас, вот что я понял. – Аухейро слабо постучал по своей груди. – Они здесь, команданте. Вот где они попрятались… Здесь они и будут жить вечно…

Чилиец еще что-то бормотал, но цепочка разомкнулась, нити развязались. Он все быстрее приближался к границе безумия – и вскоре ее пересек.

Закрыв через несколько часов глаза еще одному мертвецу, недоучившийся студент, ординарец славного генерала Энрике Горостьеты, наемник и революционер Рамон Диего Санчес, голова которого на его родине была оценена на вес золота, засобирался в путь.