Дикари исправно продолжали забирать дары. На этот раз на совете «племени» Сильная Рука Беляев не скрывал озабоченности:
– Даже если баловать морос раз в неделю, бус едва ли надолго хватит.
Оставшиеся зеркальца разбили на множество частей, а бусы решили делить. Из большой нитки получались три малые, годные разве что для украшения младенцев. Беляев, инициатор вынужденной хитрости, разглядывая результат, вздохнул:
– В одной армянской сказке пришел к скорняку человек с бараньей шкурой и попросил сделать из нее шапку. Тот согласился. Тогда человек подумал и спросил: «А две можешь?» – «Могу и две». – «А три?» – «И три могу». – «А семь?» – «Что же, скрою и семь». Ударили по рукам. Клиент явился забирать заказ – что же видит: скорняк сшил ему семь крохотных шапочек.
Посмеявшись, он признался Экштейну:
– Конечно, я виноват. Я исходил из прежнего опыта общения с гуарани. Нужно было запастись мешками. Кто же знал, голубчик, что морос более падки на подношения, чем мака и чимакоко.
С тех пор каждый раз, когда, навестив «торги», Беляев и Экштейн появлялись в воротах «крепости», их встречали три пары внимательных глаз. То, что новостями из сельвы всерьез заинтересовался мистер Фриман, было самым явным признаком надвигающейся беды. День шел за днем, но, увы, ничего утешительного «парламентеры» принести не могли. Внутреннее напряжение пока не выпускалось наружу, тем более что работы у экспедиции хватало. С тех пор как двумя картографами был пройден весь берег, угнездившийся в «остроге» Беляев не выпускал из рук карандаш, расшифровывая записи в своих пухлых блокнотах и перенося на карту всё новые и новые обозначения. Давал о себе знать и естественно-научный интерес: ненадолго отрываясь от главного дела, Беляев, художественные способности которого не вызывали у Экштейна сомнений, тщательно прорисовывал наброски показавшихся ему любопытными деревьев и растений, собирая затем этюды в особую папку. Вслед за тем дожидался своей очереди обширный гербарий.
И все-таки в центре внимания по-прежнему оставалось озеро: Экштейну и Серебрякову несколько раз пришлось перемеривать глубины в самой широкой его части. Кроме того, обнаружились течения вдоль южного и северного берегов – по всей видимости, большую роль в них играли воды впадающих в озеро рек и придонных источников. Беляев не только зафиксировал феномен, но и при помощи самодельного лага вычислил его скорость. Особое значение придавал он качеству озерной воды. В лейтенантском мешке, давно приготовленном к желанному возвращению, были аккуратно упакованы пробирки со взятыми в разных местах образцами и дожидались своей передачи руководству Асунсьонского университета две увесистые папки с описанием русла Гроа. В измятом дневнике самого Экштейна мрачные мысли об иезуитстве морос соседствовали с редкими всплесками оптимизма. Впрочем, просветов становилось все меньше. Не удивительно, что после очередного возвращения из леса, где были оставлены подношения, отчаяние сподвигло его вывести прерывистым подчерком: «Самая ужасная вещь на свете – ожидание. Нет ничего более изнурительного, гнусного, мучительного, выжимающего все жизненные соки!!!»
Что касается провианта, охотничьи навыки мистера Фримана были выше всяких похвал. Питиантута вскоре привыкла к двум-трем ежедневным выстрелам. Кроме яств из разнообразной рыбы, в меню, благодаря кулинарным стараниям Киане, постоянно входило такое блюдо, как запеченная в пальмовых листьях утка. Индианка также умела обращаться с иглой, и лохмотья путешественников приобрели более-менее приличный вид. Правда, ей пришлось разрезать и пустить в дело одно из одеял, но благодарность участников похода не знала границ. В конце концов даже Серебряков доверил ей свою полинялую черкеску.
Однажды ночью, прильнув к удрученному возлюбленному, девушка зашептала ему на ухо:
– Я знаю, о чем думает ичико. Знаю, как можно обмануть морос. Нужно уйти в темноте, когда сельву покроет туман, и оставить горящим костер. Пусть морос думают – в лагере кто-то есть. Пусть долго думают. Нужно идти вдоль берега по воде, тихо идти, очень тихо. Можно вырваться, ичико…
Что у мужчины на уме, то у женщины на языке. Нашептанные исподволь, словно невзначай, слова не пропадают втуне, тем более если озвучивают то, о чем думает слушатель. Момент для откровенного разговора был выбран – Беляев сам предложил лейтенанту прогуляться. Недалеко от мыса они с Экштейном привычно расположились на берегу, наблюдая за работой вечернего бриза, который, словно пастушья собака, сбивал облака в стада.
На предложение лейтенанта Беляев ответил решительным «нет».
– Я, голубчик, сам азартен по природе, иду на риск при каждом удобном случае, но в данных обстоятельствах об этом и речи не может быть. Выкиньте из головы: слишком многое поставлено на кон. Не сомневайтесь – за нами беспрестанно следят…
Будто в подтверждение его слов той же ночью над сельвой, перекрывая обычное уханье и клекот, прокатился крик, от которого слетел со своей лежанки даже мистер Фриман. Вопль повторился, и лейтенант прочувствовал, что означает выражение «стынет в жилах кровь». Казалось, сам дьявол, которому неизвестно по каким причинам отдана на откуп эта планета со всеми ее океанами и континентами, а также с бесчисленным количеством людских душ, поднявшись из глубин земли, разминая затекшие члены и озирая свое царство, исторг клич, олицетворяющий собой безоговорочное торжество зла. Стоит ли говорить, что обитатели «острога» до самого утра не расставались с карабинами?..
День накатывал на день. Запасы бус и осколки зеркал стремительно таяли. Лейтенант, которому придавало мужества разве что присутствие Киане, нашел в себе силы записать: «Мы по-прежнему пленники. Какая разница в том, что тюрьма наша имеет протяженность в десятки верст! Каждый приговоренный знает, сколько он будет сидеть: год, два или все десять. Нам же приговор не объявлен – что может быть мучительнее? И неизвестно, сколько еще выдержим».
Тревожным звонком для Беляева стало то, что с некоторых пор Экштейн отказался навещать вместе с ним место «торга». Большую часть суток он лежал, отвернувшись к тростниковой стене и вяло откликаясь на вопросы. Нельзя сказать, что состояние есаула было более радужным: «судно» казака, привязанное к вбитому в берег колу, сиротливо покачивалось на гребнях волн. Мистер Фриман, положив на плечо винтовку, по-прежнему посещал тростниковые заросли, но и он заметно сдал. Британский лев оставил привычку тщательно драить котелок и окончательно потерял интерес к отросшим, словно у лепрекона, бакенбардам. Всех троих поразила какая-то странная болезнь, при которой замедлялась речь и заметно менялся тембр голоса, малейшее движение теперь требовало от них заметных усилий.
Через месяц после того, как закончились бусы и в ход пошли котелки, ложки, ножи, завалявшиеся монеты, наконец, кинжал Серебрякова, находящийся за тысячу километров от Питиантуты с инспекцией в Пуэрто-Касадо Скенони, способность которого к анализу была притчей во языцех, ознакомился с мнениями разведчиков. Отпустив их, генерал вызвал телефониста, связался со столицей и, доложив министру о ситуации, услыхал вполне ожидаемое резюме: «Они наверняка сгинули, Скенони».
Через неделю после этого обнадеживающего телефонного разговора бледный маленький человек в пенсне отправился на очередной «обмен»: руки его были пусты. Уже подходя к месту, он решительно отстегнул от поясного ремня карманные серебряные часы и без всякого сожаления положил их на траву возле корней – туда, куда раньше выкладывал осколки зеркал.
Посетив это место следующим утром, Беляев вернулся в «острог» раньше обычного. Часы висели у него на поясе. Сильная Рука разбудил сомлевших товарищей, щелкнул крышечкой изделия фирмы Буре, проверяя время, и буднично сказал:
– Пора собираться. Морос отпускают нас. Они не взяли дары. Они дали знак, что мы можем уходить.