Они тронулись в путь под несусветным ливнем. Мулы едва брели, хотя есаул постарался избавить их от лишних килограммов. Подчинившись решению казака, Экштейн закинул за спину тяжеленный мешок. Впрочем, Серебряков и себя не жалел. Британец ковылял, схватившись одной рукой за холку мула, а другой опираясь на свой карабин. Ливень взбил красную глинистую почву, превратив ее в липкое месиво, всасывающее где по щиколотку, а где и по колено. Экштейн уже не раз и не два оставлял в очередной ловушке и без того дышащие на ладан ботинки. Беляева нещадно терзал кашель, и он вынужден был через каждые пять – десять метров хвататься за ствол дерева или мокрые ветки кустов, чтобы восстановить дыхание. То, что пенсне все еще блестело на его носу, а не затерялось в очередном болоте, было чудом. Однако вечером, задыхаясь от забивающей горло мокроты, Беляев самолично развесил очередные дары.

Их ночевку под сейбой нельзя было сравнить даже с самым примитивным, наскоро устроенным биваком. Шум лившейся с неба воды не ослабевал; в сельве, казалось, попряталось все живое. Экспедицию окружила темнота, о которой особо одаренные воображением священники упоминают разве что в связи с самыми страшными мытарствами грешных душ. В ночи раздался тихий голос приютившегося рядом с Экштейном Беляева:

– Питиантута.

– Что? – вздрогнул Экштейн.

– Питиантута.

Посчитав услышанное бредом, лейтенант расстроился. К счастью, дело оказалось не в высокой температуре. Более того, кихохо дал хозяину дома, в котором поселился, временное послабление, ненадолго избавив Ивана Тимофеевича от кашля. Почувствовав недоумение молодого человека, Беляев объяснил:

– Я раздумывал над названием озера, голубчик. Не скрою, был соблазн назвать его по-русски: Новый Светлояр, или Ковчег, или даже Южная Ладога. Представляете? Есть Ладога северная, со всей своей мощью, монастырями! Будет Южная, здесь, на другом конце земли – со своим Валаамом. И все-таки решил назвать по-индейски: Питиантута – Мертвый Муравейник!

Экштейн молчал.

Беляев тихо рассмеялся:

– Знаю, о чем вы сейчас подумали. Лежим в луже, на краю жизни и смерти, неизвестно – есть озеро, нет, доберемся ли до него или окажемся в полных дураках, а Беляев все о своем. Выдумывает всякую чушь, поет о стране с кисельными берегами – как будто бы сам нахлебался вволю этого киселя. Ведь так думаете? Скажите честно.

– Вам известны мои воззрения, Иван Тимофеевич, – наконец решился Экштейн. – Вот бы Россия хоть чуточку, хоть на грамм была такой, какой вы ее представляете…

– Конечно, голубчик, если брать подвалы, все кажется беспросветным. И в России, как и в любой другой стране, существовала и, уверен, поныне существует, при большевиках, та самая подвальная жизнь – с пьянством, кабаками, распутством крайним. Здесь в каком-то смысле Василий Федорович прав: ведь, заметьте, часто не правительства и не государи доводят людей до такого состояния, а сами они совершенно добровольно себя доводят – до бутылки, до женщин падших, до карт, до всего этого чада кабацкого. Определенно сами тянутся ко дну, желают проживать в подвалах. Но ведь была Россия иная: рыбалка где-нибудь в Рязанской губернии, церквушки, косогоры, славный осенний дождичек, который обнимает леса и поля, оркестр в Летнем саду, разговоры о вечности, о Боге, об антоновских яблоках… Была иная Россия, вот в чем штука, дорогой мой Александр Георгиевич… Я вот всегда предпочитал обитать на ее верхних этажах, а для этого, поверьте, вовсе не обязательны ни богатство, ни родовитость – только желание и более ничего. Хотите совет? Он прост: живите всегда наверху – там и солнца больше, и воздух чище…

Следующим утром Экштейн убедился лишь в одном: морос по-прежнему были рядом, ибо бусы исчезли.

Хозяева сельвы продолжали эскортировать пришельцев. Мешок с дешевым стеклом пустел на глазах. Гроа извивалась, как змея: чтобы срезать путь от одной ее излучины до другой, экономя тем самым и силы, и время, необходима была хотя бы самая приблизительная карта – увы, в эти края не заглядывали даже самые отчаянные гуарани. Приходилось брести вдоль берега, питаясь выловленной Серебряковым рыбой. Снять тюки с гамаками с последнего издохшего мула участники похода не имели уже ни сил, ни желания. Рядом с ним остался лежать и патронный ящик: большую часть его содержимого распределили по заплечным мешкам.

После еще одного унылого перехода путники оказались возле великолепного экземпляра вида Angelim vermelho[37]. Высота этих деревьев достигает восьмидесяти метров, раскиданные по сельве красавцы высовываются из общего ранжира, словно баскетболисты из уличной толпы. В тот день упрямство Беляева было окончательно растоптано беспощадным кихохо. Перепоручив винтовку и мешок Серебрякову, Экштейн последнюю часть пути тащил Ивана Тимофеевича на закорках, одинаково удивляясь как тому, что у него еще оставались силы, так и легкости ноши. Опустив бормотавшего благодарности Беляева под сенью исполина на землю, он решил, пока Киане готовила отвар Алебуку, а казак с англичанином сооружали навес, попытаться вскарабкаться по могучим ветвям наверх и произвести рекогносцировку.

Несколько раз молодой человек останавливался передохнуть, прижимаясь к стволу и слизывая с коры горьковатую влагу, пока не угнездился на пружинящей вершине гиганта. И вот тут-то осматривавшего привычный ад Экштейна словно кто-то внезапно схватил за горло – впереди по всему горизонту раскинулась едва видная в дождевом тумане серая полоса.