Увы, Экштейн констатировал правду. Несмотря на уху, галеты и остатки муки, из которой экономный Серебряков по вечерам пек прозрачные лепешки, никто из путешественников не мог похвастаться бодростью. Мулы объели всю траву в лагере и окружающие стоянку кусты, не побрезговав и побегами ядовитого растения, называемого индейцами гулани, отчего состояние их заметно ухудшилось. Несчастные представляли собой настолько жалкое зрелище, что от одной мысли, что на эти ходячие скелеты придется навьючивать оставшиеся ящики и мешки, Серебряков мрачнел. Между тем ночной холод по-прежнему преследовал путников. Температура совершала пике от дневной жары до десяти градусов по Цельсию с такой же скоростью, с которой вечерами падало в сельву солнце. Дошло до того, что пришлось спасаться старым охотничьим способом, применяемым в находящейся отсюда за миллион световых лет России. На прогоревшие угли казак накидывал несколько одеял – и все, включая едва живого англичанина, прижимаясь друг к другу, до утра согревались медленно остывающим пепелищем.

Неожиданно зарядили дожди; вода мгновенно пропитала мешки, одеяла и обувь. Над тлеющим костром Экштейну и Серебрякову пришлось сооружать навес. Услуги Ивана Тимофеевича были обоими решительно отвергнуты – простуда, заявившая о себе едва слышным покашливанием, превращалась в проблему. Никого уже не обманывал оптимизм Беляева, струившийся из него, как из неиссякаемого источника. Вынужденный теперь чуть ли не постоянно прикрывать рот платком, он оправдывался перед молодым человеком:

– Ранение, голубчик. С тех пор, как побывал в царскосельском лазарете, поселилась, представьте, этакая гадость в легких – и чуть что, дает о себе знать. Пройдет, пройдет…

Упрямство мистера Фримана било все рекорды. Уже на третье утро после того, как уходящий кихохо вывернул наружу кишки британца, он попытался отыграть у болезни партию. Англичанин на несколько секунд придал своему телу вертикальное положение при помощи карабина и устроил настоящий переполох, рухнув на нехитрую кухонную утварь Серебрякова. Зазвеневшие в котелках ложки переполошили спавших. Экштейн употребил весь запас своего английского, для того чтобы уговорить Джона Булля не экспериментировать со здоровьем, однако британец имел иное мнение. Глядя на то, с каким упорством в течение следующего дня мистер Фриман повторяет раз за разом трюк с карабином, Экштейн, злясь на глухоту англичанина к элементарным доводам, одновременно восхищался его хваткой. К вечеру Фриман уже стоял, а еще через сутки самостоятельно спустился к реке. Попытка казака помочь пыхтящему британцу подняться обратно в лагерь была пресечена решительным лаем: «I don’t need your help!» В итоге тот буквально приполз обратно, не обращая внимания на комичность своего положения – впрочем, россиянам было не до смеха. Серебряков поражался упрямству «ледащенького», однако Беляева нисколько не удивляло то обстоятельство, что даже в таком плачевном состоянии, в котором находился подданный Ее Величества, он ухитрялся везде и повсюду демонстрировать независимость.

– Каков гонор! – восхищенно бормотал Беляев, покашливая и кутаясь в одеяло. – Штаны спадают, а на мир посматривает, как на свою собственность, будто какой-нибудь раджа.

– Какое-то время мне придется опираться на мула, господин Беляев, – сообщил подковылявший к нему мистер Фриман. – Но, думаю, есть смысл продолжить марш.

Убедившись, что англичанин «встал на крыло», Беляев не медлил. Предводителя не удерживали ни дождевая морось, окутывающая людей и мулов и, будто маслом, покрывающая их тела влагой, ни нашедший в нем самом новое пристанище кихохо, которого Киане при помощи трав и кипятка тщетно просила на выход.

– Ничего, голубчик. Пройдет, пройдет… – вновь и вновь, словно нашкодивший школьник, оправдывался Беляев перед Экштейном.

Лейтенант откликался:

– Не сомневаюсь, Иван Тимофеевич!

Однако в своем дневнике был более откровенен: «Дела наши кислые. И. Т. болен – и болен серьезно. Все мы себя порядочно запустили. Еще немного – придется кроить одежду из одеял, и те хуже нищенских. Сегодня пришлось разжиться дратвой у Серебрякова. Подойти было нелегко, он злопамятен – однако дал. К явной радости И. Т. мы перебросились с есаулом парой-другой фраз. Добрым словом поминаю сержанта Эскадо, оставившего мне свое шило. Повернуть назад? Это убьет И. Т. и, боюсь, не только его. Чисто психологически это уже невозможно. Кроме того, выпустят ли морос из своих владений? Остается уповать на Бога – и на везение».