В то время как есаул с Беляевым возились с мистером Фриманом, Экштейн, снедаемый тревогой, нареза́л круги по лагерю. Отчаяние уже готово было поглотить его, но тут кусты раздвинулись и неслышно пропустили девушку.

Бережно неся в ладони горстку трухи, похожую на размельченную кору, Киане опустилась на корточки возле костра. Остававшейся в чайнике воды хватило, чтобы развести в ней серо-бурую массу. Пока вода бурлила, индианка, развязав мешочек на своем пояске, высыпала на ладонь несколько катышков, похожих на мелкий горох, внимательно их пересчитала и тоже ссыпала в кипяток, потом, налив до краев кружку, терпеливо дождалась, когда варево остынет.

Опыт жизни с чимакоко не позволял Беляеву даже на секунду усомниться в правильности действий дочери вождя. Наблюдая за обитателями сельвы, хранящими в своей памяти свойства сотен, если не тысяч растений, Алебук неоднократно убеждался в таланте врачевания, присущем не только шаманам и воинам чимакоко, но и таким совсем еще юным созданиям, как трогательная Киане. Вот почему, разжав при помощи Серебрякова англичанину зубы, Иван Тимофеевич послушно влил ему в рот две ложки приготовленного напитка. Последствием отчаянной попытки излечения стала рвота, заставившая мистера Фримана, который уже отправлялся в иные миры, вновь взяться за ручку двери, только что им за собой закрытую.

Пока англичанина выворачивало наизнанку, Киане, радостно подняв на Экштейна свои чудесные детские глаза, сказала:

– Хорошо блюет. Очень хорошо. Пусть открывает рот! Пусть открывает! Из него выходит кихохо.

– Индейцы считают любую болезнь живым существом, которое проникает в человека через ротовое отверстие. Они зовут это существо кихохо. В случае уговоров или воздействия лекарствами кихохо выходит из больного опять-таки через рот. Вот почему рот у индейцев всегда ассоциируется с дверью – чимакоко предпочитают без нужды его не распахивать, – пояснил Беляев лейтенанту процедуру лечения, пытаясь его несколько успокоить.

Экштейну, как, впрочем, и ошарашенному казаку, было от чего тревожиться. В хрипах, которые издавал в перерывах между очередным приступом рвоты британец, Александру Георгиевичу не раз слышалась мольба пристрелить его. Однако Киане светлела все больше.

– Кихохо выходит, – чуть было не захлопала она в ладоши, когда у мистера Фримана вывалился наружу язык.

Экштейн с ужасом смотрел на возлюбленную.

– Сокол ясный, Иван Тимофеевич, а ведь басурманин-то не дышит, – осторожно подал голос Серебряков.

Дочь вождя была совершенно иного мнения.

– Укрой его, Алебук, – попросила она.

Вернувшись к тлеющему очагу, Киане высыпала в костер содержимое мешочка, которое, потрескивая на углях, распространило по лагерю отвратительный запах. Не обращая внимания на желтоватый дым, оставшийся от снадобья, индианка, раскачиваясь на корточках, запела, временами прерывая песню бормотанием и прислушиваясь к редкому треску сгорающих горошин. Затем, прервав себя на полуслове, неожиданно вскочила и, поочередно поворачиваясь на все стороны света, завизжала столь пронзительно, что молодой человек вынужден был схватиться за уши.

– Нужно попрощаться с кихохо. Нужно сказать много слов. Нужно попросить кихохо не возвращаться, – объяснила Киане, прислушиваясь к гомонящей сельве и словно ожидая ответа.

Кажется, она его дождалась: лицо девушки сделалось торжествующим.

– Кихохо не вернется, ичико – объявила она Экштейну. – Он доволен. Он отправился искать себе другое жилище.

Серебряков, разумеется, нисколько не верил в любезность со стороны отправившейся на поиски «другого жилища» болезни и укорял Беляева, смотревшего на спектакль с почти религиозной серьезностью:

– Иван Тимофеевич, ты-то хоть Христа побойся!

– Дражайший Василий Федорович, я сам наблюдал за Шиди, когда тот на моих подслеповатых глазах без всякой анестезии промыл водой кишки индейца, на которого напала пума, уложил их обратно и зашил живот обыкновенными нитками, – ответил казаку Беляев. – Когда же тот индеец, жар у которого не проходил, собрался умереть, вождь вот так же упросил кихохо покинуть больного и отправиться на поиски иного жилья. И что ты скажешь?! Кихохо действительно убрался. Не сердись, но здесь, в сельве, все наши с тобой знания часто и ломаного гроша не стоят, чего не скажешь об индейцах. У них ребенок порой знает о жизни больше, чем напичканный всякой псевдонаучной чепухой академик.

Однако есаул никак не мог успокоиться.

– Нехристи, – бормотал он, вытирая пот с лица ветошью, которая носила название папахи. – Набрала дряни и траванула британца. Попробуй-ка теперь разбери, отчего отдаст Богу душу. А ведь басурманин по всему не жилец, Иван Тимофеевич! Ей-ей, не жилец…

К вящему удивлению Серебрякова, заступ не понадобился, однако им пришлось провести на одном месте несколько дней, которые сказались на экспедиции далеко не лучшим образом. Из провианта в достаточном количестве оставалась лишь соль. Равная пороху по своей значимости, она была помещена опытным казаком в водонепроницаемый мешок, обернутый для защиты от сырости несколькими слоями холста. Галеты, которые назначенный интендантом Серебряков выдавал поштучно, не плесневели, пожалуй, только по одной причине: каждое утро и каждый вечер есаул настолько искренне просил небеса подать им хлеба насущного, что со стороны последних отказать в этом пустяке истинному христианину было просто бы некрасиво.

В сельву путешественники предпочитали не соваться – Беляев опасался неосторожным движением нарушить установившийся статус-кво. Неутомимая Киане поймала заползшего в их лагерь молодого питона, однако отведать змеиного мяса, поднесенного ею на пальмовом листе, не решился даже Экштейн. Положение спасали предусмотрительно захваченные есаулом рыболовные крючки. Человеку, взращенному тихим Доном, в рыбной ловле не было равных. По старинке, на простую уду, поплевывая на насаживаемых личинок, казак одну за одной тягал араван[34], словно отечественных уклеек, а на сплетенную морду ухитрился выловить черного паку[35]. Беляев предупредил азартного рыбака, не раз забредавшего в воду по щиколотку, чтобы тот остерегался электрических угрей, которых в заводях и на мелководьях Гроа водилось предостаточно. Однако самыми страшными обитателями дна являлись мимикрирующие под песок речные хвостоколы[36]. Съевший с индейцами в их хижинах не один пуд соли, Беляев не сгущал краски, когда описывал, как на его глазах от шипа проклятой рыбы погиб индеец-подросток. Ракетой вылетев из воды после удара хвоста этого речного убийцы, бедняга упал на песок, потерял сознание и умер до того, как его донесли до деревни.

Индианка наотрез отказалась пробовать жареную аравану. Алебук объяснил Экштейну: по поверьям индейцев, аравана приносит несчастья женщинам, которые ждут детей. Немало смутив этой информацией молодого человека, он сразу же поспешил того успокоить, добавив: девушки чимакоко не употребляют ее, даже не будучи беременными.

Страницы дневника Экштейна не просто слипались – они принялись расползаться. Прежние записи едва читались из-за проступавшей плесени, но лейтенант продолжал вести их, осторожно касаясь карандашом кое-где пожелтевшей, а кое-где покрытой бурыми пятнами бумаги: «Рацион наш состоит из рыбы и галет. Негусто. М. Фриман уже пытается встать, опираясь на свою винтовку, правда, у него не всегда это получается. Впрочем, и остальные далеко не в лучшей форме. Особенно беспокоит Беляев. В последнее время И. Т. донимает кашель, и это не нравится ни мне, ни нашему буке Серебрякову. Киане делает отвары, но они не сильно помогают – у меня возникло серьезное подозрение, что ее кихохо ушел не очень-то и далеко. И все-таки И. Т. полон надежд. Он уверяет: примесей в реке стало заметно меньше; со дна Гроа бьют ключи, разбавляя муть. Это признак больших запасов пресной воды. В заводях возле лагеря можно наблюдать песчаное дно. По уверениям И. Т., река непременно выведет нас к озеру (если оно существует, в чем я уже стал сомневаться). Кажется, если мне и уготованы муки в аду, то они будут выглядеть именно так: шатания по болотам и зарослям, клещи, мухи, почти постоянный понос, пропахшие по́том клочья, которые мы все еще называем одеждой, дым, который не просто разъедает глаза, а словно их выцарапывает, страх за обувь, готовую вот-вот развалиться, и вдобавок крадущиеся следом “друзья”. Судя по всему, они решили пока не употреблять нас на ужин. В противном случае дикарям ничего не стоит взять лагерь голыми руками – мы настолько утомлены, что не сможем организовать достойного сопротивления».