Даже самые изворотливые, самые изощренные противники не умеют летать по воздуху – вот почему команданте приказал чилийцу обнести место ночного привала веревкой, при помощи которой сбежавший мерзавец Сеферино вел караван. К веревке предварительно привязали несколько пустых консервных банок. Лошади, включая бесхозных, сбились в образованном круге вместе с людьми. Костер не разводили. Револьверы и карабины были под рукой.

Никто не спал.

Санчес, положив на грудь кольт, лежал в отдалении от подчиненных, уставившись на полуночные звезды. Сельва, к которой он так и не смог привыкнуть, изредка ухала, ревела и всхлипывала, однако стерегущие лагерь жестяные сторожа ни разу не подали своего голоса. Возможно, гуарани нарочно сгущал краски, когда говорил о морос. Возможно, он нагло врал о неуязвимости дикарей. Морос – всего лишь жалкие кочевые племена, немногим отличающиеся от обезьяньих стад. Они – примитивные реликты, вооруженные палками-копалками. Индеец нарочно повел его и его людей самой длинной дорогой, чтобы окончательно запутать и оставить в лесу. Ничего! Уроженец деревни, в которой самый главный из всех законов – закон мести за вероломство – вливается в очередного появившегося на свет младенца сразу же, как тот хватает губами материнскую грудь, с этим краснокожим еще разберется. Но первым делом – озеро. Он прорвется к большой воде, чего бы это ни стоило.

Два оставшихся товарища не разделяли его решительности. Улавливающий каждый звук сельвы Аухейро слышал, как стучат зубы несчастного Пако.

– Команданте, – наконец не выдержал чилиец, – кажется, банки звенят.

– Заткнись, Аухейро! – был ответ.

– И все-таки, команданте…

– Ты одним выстрелом сбил спрятанного в зелени ревуна, до которого было не менее тридцати метров, – с презрением откликнулся Санчес. – Что тебе завалить дикаря, который ничем не отличается от обезьяны?

– Морос имеют луки и…

– Заткнись, – разозлился Рамон, – иначе последуешь за своим беспечным дружком!

Аухейро повернулся к перуанцу, который настораживал его все больше.

– Команданте прикончит нас, – шептал Пако. – А если не он, то нас убьют дикари.

Глаза перуанца светились таким первобытным страхом, что Аухейро предпочел отвести взгляд.

Пробормотавший всю ночь о каннибалах, которые любят сдирать с живых людей кожу, Пако не мог остановиться и принялся под утро рассказывать, как готовится ломо сальтадо из телятины, маринованной в соусе с оливковым маслом и уксусом. Он долго раскрывал сам себе секрет приготовления мяса, затем, обратившись к некоему Сабасу, затеял с ним диалог, отвечая на вопросы, которые задавал воображаемый собеседник, и слезно упрашивая Сабаса забрать его («иначе наш команданте сделает из меня ломо сальтадо»).

Уже почти рассвело, когда джунгли потряс крик, от которого все трое наемников подскочили над своими одеялами. Иерихонские трубы ревунов не шли с этим адским воплем ни в какое сравнение. Даже для привыкшей ко всему сельвы он оказался настолько диким, что на какое-товремя стихли самые отъявленные болтуны из пернатого племени. Сказать, что крик раздавил и без того почти уничтоженного страхом перуанца, – значит ничего не сказать. Аухейро прижал Пако к земле, однако сумасшествие подключает человека к источнику невиданных сил, в чем отброшенный чилиец тут же убедился. Он едва успел откинуть в сторону револьвер бедняги, о котором, к счастью, его владелец позабыл. Трясущийся Пако вскочил и бросился в заросли. Было слышно, как беглец запутался в веревке, вызвав яростное дребезжание банок по всему ее периметру, затем шуршание палой листвы и веток возобновилось.

– Не стреляйте в него, команданте! – прохрипел Аухейро рассвирепевшему Санчесу. – Ради бога, не стреляйте!..

Стрелять уже было не в кого. Треск сучьев и шум листвы свидетельствовали, что перуанец удаляется от лагеря с невозможной скоростью.

Мексиканец раздумывал недолго:

– Черт с ним! Нам нужно идти дальше.

Аухейро не пошевелился, уставившись в зеленую стену, за которой только что скрылся сошедший с ума бедолага. И тут по окрестной сельве вновь прокатился вопль, мгновенно установивший повсеместную тишину. Глаза чилийца оставались стеклянными, пока щека не полыхнула от пощечины.

– Это морос? – спросил очнувшийся, инстинктивно хватаясь за рукав команданте. – Это они?

– Да хоть бы и сам дьявол! Собирайся, или следующим ударом я раскрою тебе череп.

– Они убьют нас, – затрясся Аухейро, продолжая цепляться за Санчеса.

– Выслушай меня, ублюдок! – приблизив к нему лицо, застывшее маской, прошипел мексиканец. – Внимательно выслушай! Может быть, мои слова вновь превратят тебя в мужчину из того жидкого дерьма, в которое ты растекся… Кто бы ни кричал – морос, ягуар, чудовище из преисподней, – тебя это не должно волновать. Ты должен только об одном озаботиться: как сделать, чтобы я не пристрелил тебя здесь, в этом глухом углу, словно поганую шелудивую собаку. И заруби себе на носу: если бы дикари действительно хотели покончить с нами, они бы не стали орать на всю округу… Ты понял?

– Да, команданте.

– Отлично. Сворачивай одеяла.

Аухейро бросился выполнять поручение. Какое-то время Санчес раздумывал.

– Что касается лошадей, – сказал он, – заберем своих и одну запасную. Остальные не нужны.

Чилиец с немой мольбой взглянул на начальника.

– Неизвестно, где мы найдем воду, – сказал Санчес.

– Они сами идут следом, команданте, – пытался возразить Аухейро.

– Неизвестно еще, где мы найдем воду, – повторил Рамон. – И найдем ли.

– Может быть, просто оставить их?

– Будем стрелять одновременно, – сказал Санчес. – Иначе остальные могут взбеситься. Вот та, твоего дружка, и та, с ободранным боком, – тебе. Моя – с белыми пятнами.

Перепуганные лошади, сбившиеся в кучу после очередного вопля в джунглях, ответили жалобным ржанием на приближение людей. Первой попыталась встать на дыбы лошадь Родригеса. Ее волнение передалось остальным: кобылы хрипели и дергались с таким бешенством, что рука вынужденного отскочить в сторону Аухейро заметно задрожала. Он был уверен: если бы животные не были привязаны, то убежали бы в сельву.

– Команданте! – умоляюще воскликнул чилиец.

– Так ты мужчина или по-прежнему кусок дерьма?

Через час они были примерно в полутора милях от места стоянки, где над тремя тушами уже вовсю роились мухи. Устроивший пиршество для всякого рода падальщиков Санчес не уставал орудовать мачете. Аухейро покорно пробирался следом, ведя на поводу оставшихся животных.

Размахивая мачете, а кое-где и просто проламывая заросли грудью, Санчес ни разу не оглянулся. По его расчетам, они должны уже были вступить в центральную часть Бореаля, где скрывалось таинственное озеро, следовательно, еще три-четыре дня пути, и они пробьются сквозь густую зеленую массу к живительным берегам, пусть даже и оставят в сельве последние клочки одежды. Каждый взмах мачете, срезающий лиану или очередной стебель, удалял Санчеса от вчерашнего кошмара, и это придавало ему сил. Морос, эти жалкие дикари, возможно, вообще к ним не сунутся, удовлетворившись выброшенными фонарями и батарейками, которые блестят не хуже бус…

Вопль раздался совсем близко от команданте – он исходил из зарослей, куда Рамон собирался проторить проход. И вновь все в окружающей их сельве, только что живущее полноценной жизнью, мельтешащее, ползающее, порхающее – от попугаев до соринок Вселенной, называемых мошками, – замерло и перестало дышать.

Этот крик мог в клочки порвать самообладание самого бесстрастного буддийского монаха. Но не таков оказался Рамон Диего Санчес, уроженец страны, с кошачьей плодовитостью порождающей революционные войны и молодцев, которые с одним мачете способны броситься на паровоз. Мексиканец вырвал из кобуры револьвер и сжал рукоять ножа. Он готов был шагнуть навстречу самому дьяволу, однако Аухейро повис на его плечах.

– Лошади встали, команданте!

Достаточно было только взглянуть на лошадей, чтобы понять – они не тронутся с места.

От ярости Санчес готов был запихать себе в рот собственную бороду.

– Лошади не пойдут, – вновь изрек Аухейро горькую истину.

– Ладно, – прохрипел команданте.

Не забывая оскорблять дикарей, сельву, подонка Родригеса, труса Пако, изменника-проводника, Санчес подался в сторону. Уловка сработала. Как только лошади поняли, что команданте сворачивает, их упрямство испарилось, и они покорились сжимающей поводья руке Аухейро. Заложив порядочную дугу в сельве и сверившись с компасом, Санчес вновь продолжил свой путь на юг. Они не успели пройти и мили, как трубный глас, исторгнутый из адской глотки, в очередной раз потряс окрестности. Кобылы взвились. Неистовая ругань мексиканца на них не действовала.

– Ладно, – скрипел Санчес.

Вновь повернув на девяносто градусов и потратив более двух часов на бесполезную рубку, мексиканец взял прежний азимут. Новый вопль не заставил себя долго ждать. Попытка Рамона Санчеса пойти напролом и на этот раз была пресечена животными, которых не смог бы сдвинуть с места и артиллерийский тягач. Кто бы ни был там, впереди: птица, зверь, дикарь, – он явно давал понять: дорога закрыта.

– Проклятая тварь! Не знаешь, с кем имеешь дело. Тебе не справиться с Рамоном Санчесом… Плевать я хотел на тебя, ублюдок!

Команданте потрясал револьвером, однако при всей взвившейся до небес ненависти к неведомому противнику понимал: стрельба в сплетение стволов и ветвей – занятие бесполезное.

У навалившейся на Аухейро усталости был только один плюс – она, как камень, придавила остальные чувства, и прежде всего панику, которая за какие-то сутки превратила революционера, бойца и лучшего стрелка в полку в безвольное существо. Между тем все вновь и вновь повторялось – очередной маневр в джунглях, очередной крик, очередной испуг животных, наотрез отказывающихся сделать шаг в сторону притаившегося впереди дикого ужаса, и ответный вызов Санчеса, клявшегося перед Богом, Мадонной и пребывающим на небесах генералом Горостьетой перегрызть горло ублюдку, пытающемуся его запугать.

Вечером чилиец, готовый от полного упадка сил рухнуть на четвереньки, каким-то неведомым образом почувствовал: заросли вот-вот расступятся. Действительно, в сельве показался просвет. Команданте расчистил еще несколько метров. Аухейро развел в стороны листьяостающегося нетронутым папоротника – и не смог сдержать стон. Перед двумя выбившимися из сил мужчинами открылась поляна, на которой, вся в отблесках заката, стояла похожая на огромный гриб знакомая хижина.