Очередным утром, когда Беляев и сопровождающие его Экштейн с Киане вернулись в лагерь, казак, уже подготовивший животных к переходу, встретил их с еще более хмурым, чем обычно, выражением лица. Предвосхищая вопрос, он кивнул в сторону гамака, в котором почивал англичанин. Обычно сэр Френсис вскакивал раньше остальных, усердно занимаясь гимнастикой и грея себе воду для бритья.

– Все в порядке, – хрипло ответил на вопрос Ивана Тимофеевича покрасневший, с трудом сохраняющий спокойствие англичанин. – Я догоню вас.

Внимательно рассмотрев мистера Фримана, не переставая бубнившего свое неизменное «don’t worry», Беляев направился к снаряженным мулам и принялся расстегивать ремень походной аптечки на боку одного из них.

– Что случилось? – встревоженно спросил Экштейн.

– Боюсь, лихорадка.

Разведя хинин в кружке с кипяченой водой, Беляев вернулся к англичанину.

– Don’t worry, – продолжал хрипеть тот. – I am all right.

Он еще какое-то время протестовал, обещая нагнать спутников к вечеру, однако достаточно было бросить взгляд на принявшее схожесть с перезрелым помидором лицо британского подданного, чтобы увериться – мистер Фриман находится далеко не в лучшей форме. Его способность выбраться из гамака вызывала глубокие сомнения.

– Дважды вы спасли нас, – сказал англичанину Беляев. – Неужели вы могли подумать, что мы оставим вас умирать в сельве?

Были срублены тонкие ветви, из которых казак взялся плести вместительную корзину. После того как люлька была готова, путешественники перераспределили груз. Часть оставшегося продовольствия отяготила походные мешки Экштейна, Беляева и Серебрякова. Другую, большую часть и ящик с патронами взвалили на двух мулов. Третьего, отобранного есаулом, мула приспособили для перевозки больного.

Увы, болезнь способна за считанные часы расправиться даже с самой сильной волей, ей нравится унижать человека, воочию показывая: на самом деле он – жалкое существо, пасующее перед нежданными превратностями. С особым пристрастием она сметает величие, превращая всемогущего Цезаря в смиренного пациента. Мистер Фриман исключением не являлся. Британец проиграл инфекции вчистую и теперь, раздавленный, беспомощный, словно младенец, качался в корзине на спине мула, которого осторожно вел за узду Серебряков.

Киане, с завидной легкостью скользя в зеленой чаще впереди остальных, показывала Беляеву наиболее приемлемый путь, и все же скорость движения экспедиции резко снизилась. Казалось, все кровососы сельвы объединилось против пришельцев: над мулами висел жужжащий рой, Серебряков не успевал смахивать с них клещей. Мистера Фримана то и дело рвало. Вытиравший ему платком лоб Экштейн никогда раньше не видел такого крупного пота. Вечерами, измотанные, угрюмые, они садились возле костра, слушая крики птиц и стоны англичанина. В бреду тот постоянно с кем-то спорил, звал свою мать, поначалу жалобно обращаясь к ней («Dear kind mother, my dear kind mother!»), а затем принимался костерить «милую матушку» не хуже завсегдатая портового кабака в Бристоле.

Ко всем прочим напастям по ночам стала резко падать температура. Огонь костра согревал лишь грудь и руки – спина зябла во влажном воздухе. Даже Киане не могла припомнить ничего подобного. Экштейн, прорезав дыру в своем одеяле, сделал для девушки подобие пончо. Закончился мате: путешественники заваривали в кипятке измельченные пальмовые листья. Вскрыв последний ящик, в котором хранились консервы, Беляев первым имел счастье увидеть: все банки вздулись – и незлобивым русским словцом помянул армейских интендантов:

– Эти канальи везде одинаковы! Если уж нам всучили такую дрянь, чем они собираются кормить солдат?

Единственное, что вызывало осторожную радость, – это благосклонность морос. В ответ на регулярные дары властители здешней сельвы беспрепятственно пропускали измотанных чужаков все дальше в глубь своей территории. Возможно, старый вождь, с которым Беляев совещался во дворе своего дома, был прав – каннибалы соблюдали определенный моральный кодекс. Но не менее вероятно, что у дикарей просто имелись на них особые планы. Во всяком случае, невеселая шутка Беляева – местные людоеды позволяют им самостоятельно дошагать до вертела, подобно изборским гусям, которых на Руси Великой своим ходом гнали к петербургским столам, – не казалась Экштейну такой уж фантастичной. После того как путешественникам пришлось попробовать отвратительное на вкус мясо попавшегося на пути броненосца, лейтенант записал в тетрадь: «Шутки в сторону. Приходится забыть о брезгливости. Киане отыскала в старом трухлявом дереве огромных личинок и приготовила на костре. Для индейцев это настоящий деликатес – личинки жирные и питательные, но я ел их, зажмурив глаза. Джон Булль откровенно плох. Он отворачивается даже от замоченных в воде галет…»

Через несколько дней Экштейн прибавил к своим заметкам еще одну запись. Три восклицательных знака, поставленных им с такой силой, что карандаш проткнул лист насквозь, появились в ее конце далеко не случайно: «Счастливейшим днем в моей жизни будет день, когда я вновь увижу железнодорожную насыпь!!!»

После очередного дня, проведенного в схватке с непролазным сырым лесом, Экштейн почувствовал: болтающийся за спиной кавалерийский карабин, к которому он привык так же, как и к постоянным воплям и стонам джунглей, заметно потяжелел. Черт подери, силы оставляли и его! Да и господин монархист, черкеска которого теперь напоминала рубище, не мог похвастаться бодростью. Удивительно, но Беляев, постоянно роняя от усталости инструменты и с трудом поднимая их, по-прежнему продолжал картографическую съемку. И при этом не забывал отмечать дорогу вехами и зарубками на деревьях.

Еще один мул начал спотыкаться и пускать пену и вскоре повалился на бок. Экштейн с Серебряковым едва сумели вызволить из-под него мешки и патронный ящик. Вечером вновь загудел баритон есаула, однако на этот раз «Вечерний звон» наполнил души слушателей такой безнадежностью, что впору было завыть на луну. Мольба Беляева равнялась приказу:

– Ради бога, Василий Федорович…

Обернувшись к нахохлившемуся Экштейну и как будто оправдываясь, Беляев признался:

– Мне в последнее время снег снится. Ничего не могу поделать: закрою глаза – прямо-таки лезет в них. Сыплет, сыплет, деревья в шапках, дома занесены, а над Питером, знаете, нависают славные такие серые облака. До того сны замучили, что думаю: скорее бы утро.

Увы, утро успокоения не принесло – мистер Фриман замолчал. Обнаружить жизнь в британце помогло поднесенное к серым губам зеркальце. Влитая в рот ложка коньяка заставилаангличанина бесподобно выругаться, но транспортировать больного в таком состоянии не представлялось возможным. Кризис был налицо – русские, в очередной раз собравшие бесполезный консилиум, предчувствовали исход. Они не сразу заметили исчезновения индианки.

– Куда вы, голубчик?!

Оклик Беляева остановил лейтенанта. Искать Киане в сельве не имело никакого смысла.