Лейтенант был слишком здоров и молод для того, чтобы умереть от страха. Тем более что его оцепенение длилось долю секунды. Милый, знакомый голос произнес: «Ичико».

Из кустов выкралась тень. То была вернувшаяся Киане. Оправившись от шока, Экштейн препроводил девушку к костру, вокруг которого собрались обитатели лагеря. После того как Серебряковнапоил индианку мате, добавив в ее кружку приберегаемого на крайний случай коньяка, дочь вождя рассказала, что решила покинуть чимакоко и присоединиться к экспедиции. О причине ее решения все, и в первую очередь смущенный, раскрасневшийся Экштейн, догадывались. Правда, к радости молодого человека вскоре примешалась тревога. Это ради него индианка кралась по ночному лесу, в котором бродили морос. Ради него она рисковала жизнью. Впрочем, Иван Тимофеевич поспешил успокоить озабоченного лейтенанта, сообщив, что сельва для чимакоко, с детства приученных самостоятельно охотиться и собирать плоды иногда за десятки километров от своих поселений, является естественной средой обитания.

Алебук нисколько не удивился тому, что вождь разрешил своей дочери оставить племя: в делах любви женщины чимакоко обладают определенной свободой и правом выбора; кроме того, мудрый Шиди видел: дочь мучительно переносит разлуку с молодым бледнолицым. Конечно, запасы галет и консервов таяли быстрее, чем предполагалось, и лишний рот был весьма некстати, однако по опыту своего длительного общения с гуарани Иван Тимофеевич знал: индейцы не только могут позаботиться сами о себе, но и незаменимы в экстремальных случаях, когда пищу приходится добывать на ходу, не брезгуя червями и мясом змей, тем более речь шла о сильной девушке, способной растирать в муку пальмовые волокна и выжимать воду из корневищ растений. И за Киане он нисколько не переживал – порядочность лейтенанта не вызывала сомнений.

Потихоньку возбуждение улеглось. Все, за исключением молодой пары, отправились спать.

– Ты рад, что я вернулась, ичико? – с обезоруживающей непосредственностью спросила Киане.

Молодой человек не мог не признаться, что более всего на свете хотел ее возвращения.

– Ты видела морос, когда шла сюда?

– Нет, ичико. Морос нельзя увидеть, если они сами этого не захотят.

– Тогда, может быть, слышала их?

– Они передвигаются бесшумно.

– Тебе не было страшно в сельве, ведь они рядом? – продолжал волноваться Экштейн.

– Нет, ведь я возвращалась к тебе, ичико, – простодушно ответила девушка. – И думала только о тебе.

Ранним утром все уже были на ногах. Готовящийся нанести визит к поляне, где были оставлены подношения для морос, Беляев все-таки уделил несколько минут лейтенанту, который мучился от осознания своей причастности к сложившемуся положению.

– Простите меня, Иван Тимофеевич, – бормотал Экштейн, не смея глаз поднять на начальника. – Я несу за Киане полную ответственность и…

Беляев расхохотался:

– Смею вас заверить, голубчик, насчет своей ответственности вы несколько погорячились. Вы не знаете индейских женщин! Здесь не только конь на скаку и горящая изба, но кое-что и покрепче… С этого момента она взвалит на себя всю ответственность за вас, или я совершенно не знаю чимакоко. И мой совет: не противьтесь – как и в случае с русской женщиной. Всю жизнь тогда будете как блин в масле кататься.

Вечером лейтенант записал: «Дары исчезли. Морос приняли их. В дальнейшем мы постоянно будем развешивать на кустах бусы и раскладывать зеркальца. Если они останутся нетронутыми, экспедиция обязана тотчас повернуть назад. И. Т. нервничает, хоть и старается этого не показывать. Впрочем, все на нервах, за исключением британца – этому что в лоб, что по лбу. Хорошо еще – слушается нашего командира, хотя и ведет себя странно – возится с какими-то колбами. Впрочем, кто поймет этих англичан! Думаешь, перед тобой исследователь, а оказывается – богатый бездельник поспорил с приятелем, что непременно совершит прогулку по джунглям. Что касается занемогшего мула, дело плохо. Есаул места себе не находит».

Серебряков действительно не находил себе места. И здоровым мулам было нелегко, что уж говорить о занемогшем. Сердобольный казак пытался облегчить участь больного животного, сняв с него все, что можно, но рано или поздно должно было случиться неизбежное.

– Что поделать, голубчик, – вздохнул Иван Тимофеевич, погружая маузер в кобуру. – Жаль животину, но выбора не было. Смерть от когтей ягуара, который будет пожирать ее живьем, еще ужаснее.

Вечером, сев на поваленный ствол в отдалении от костра, дончак неожиданно запел. Экштейн не мог не признаться себе: голос его оказался глубоким и приятным.

– Пусть попоет, – шепнул Беляев лейтенанту. – Хорошая песня необходима ему для успокоения. Да будет вам известно, Василий Федорович успел побыть регентом церковного хора в Париже. Да-да, три года руководил певчими в соборе Александра Невского. И как пел!..

– Какое чудо – музыка! – Беляев прикрыл глаза. – Как хочется послушать вальс – слезы наворачиваются. «На сопках Маньчжурии»… «Амурские волны»… Пам-пам-пам-пам, – замурлыкал он, – пам-пам-пам-па-пам-пам. Удивительно: мелодия простая, а хватает за горло. Возьмите все тот же «Вечерний звон». Всего два аккорда, голубчик, Александр Георгиевич! С ума сойти! Где-нибудь в мире вы еще найдете песню, состоящую всего из двух аккордов? В России – пожалуйста! Два аккорда, но какое богатство звуков, какие тона! Или возьмем «Камаринскую». Чудо истинное – эта «Камаринская».

Беляев тихонько завел, подмигивая Экштейну:

Так и представляю ведь себе этого сукина сына! – воскликнул он. – Как он, подлец такой, поддергивает штанишечки… Хитрый, ушлый, всех вокруг пальца обведет. Истинный русак!

И Беляев плавно перешел к своему вечному разговору о рубке тропических деревьев в центре Бореаля, о вспахиваемой целине, о деревнях, курносых детишках и граде Китеже на берегу озера, до которого им еще предстоит добраться. Неожиданно внимание Ивана Тимофеевича привлек ужинавший в отдалении англичанин.

– Подозреваю, кто навязал нам сего джентльмена. Стоящие за его спиной едоки так жадничают, что просто диву даешься. Посмотреть на их аппетит – оторопь берет. Что там Парагвай! Что Боливия! Всю планету подавай на стол! Но задайте обжорам простейший вопрос: зачем им все это нужно – и они на него не ответят. Или будут нести бред о священных национальных интересах, прогрессе, бремени цивилизации, однако любой индеец, потребности которого крутятся вокруг рыболовного крючка, дротика и очага, во сто крат мудрее и честнее всех этих начитанных, натасканных, расфранченных и надушенных господ, которым кажется, будто они Бога ухватили за бороду…

Экштейн невольно принялся наблюдать за британцем. Мистер Фриман аккуратно облизал свою ложку, сложил ее пополам, убрал в рюкзак, следом туда же отправился и котелок, затем англичанин ловко закинул на ветви деревьев крючки гамака и занавесил его москитной сеткой: каждое движение выдавало в нем человека, привыкшего полагаться на собственные силы.

– Вот она – квинтэссенция здорового индивидуализма, – вздохнул Беляев. – Насмотрелся я на этих сэров, голубчик. Даже не могу понять, откуда у них такая снисходительность к нам, простым смертным? Снисходительность – в лучшем случае. В худшем – презрение. Мы тремся рядом с ним уже месяц, а не знаем ничего об этом господинчике. Впрочем, судя по поступкам, он малый неплохой.

– В нашей части недавно появлялись подобные мистеру Фриману господа, – вспомнил лейтенант. – Интересовались специалистами по бурению.

– Британцы не только этим интересуются. Визитеры с берегов Альбиона имеют хороших покровителей в здешнем правительстве и, насколько я понимаю, толковых информаторов в парагвайском Генштабе.

– И все-таки, Иван Тимофеевич, им с вами не сравниться, – польстил Беляеву Экштейн – однако совершенно искренне.

– Многие в Асунсьоне, да и не только там, при всем уважении к вашему покорному слуге как к специалисту, считают меня, скажем так… несколько наивным человеком, – засмеялся Беляев. – Даже мой старый знакомый Риарт не исключение, хотя при всех своих слабостях он неплохой психолог. И среди тех, кто представляет нашу диаспору, бытует мнение: Беляев – законченный идеалист, его вовсю используют деловые люди, которые в случае удачи экспедиции сделают на ней огромные деньги. Некий Клементович, кстати, бывший ростовский банкир, распускает слухи, что я малость не в себе, раз не сколотил состояние на своих этнографических и географических открытиях и безвозмездно передал все материалы университету. Да-да, Александр Георгиевич, к своему прискорбию, замечу – и среди русских людей есть те, кто притащился сюда лишь ради выгоды – этой гнуснейшей дамы, омертвляющей любого, кто с ней свяжется. Некоторым нашим соотечественникам – вроде того же Клементовича – даже незачем скрывать истинные намерения. В лучшем случае они считают бывшую Отчизну пустяковиной из ряда моральных химер, не стоящих внимания, но чаще – презирают ее, ибо втайне чувствуют ущербность всех своих оправданий. Вот почему и злятся на меня, трубят на каждом углу: «Беляев несет чушь! Беляев – прожектер и выдумщик! Какая еще деревня в парагвайской сельве?! Какой град Китеж! России нет, и ей уже никогда не воскреснуть, так давайте позабудем все, что с ней связано, словно самый ужасный сон!» А я хочу спросить их, таких умных, деловых и успешных: если вы забудете о Родине, с чем же вы тогда останетесь в сердце своем?

Беляев посмотрел на внимательно слушавшего его Экштейна и взволнованно продолжил:

– Поверьте уже достаточно пожившему на свете премудрому пескарю: главное в жизни лишь то, с чем мы остаемся в сердце своем. Что же касается Парагвая, все, что я стараюсь делать, я делаю из чувства признательности к приютившей меня стране. Она позвала нас, ставших бродягами перекати-поле, дала кров, предложила помощь, пусть и скромную, но искреннюю. И мы просто обязаны ответить ей благодарностью! Здесь ни при чем ни Риарт, ни Скенони, ни президент, ни англичане, которые давят на них и будут давить всеми силами. Дело в Парагвае как месте будущего «русского ковчега» и в его гостеприимном народе.

Киане прислушивалась к беседующим, глаза ее блестели, она облизывала языком пересыхающие губы и была само внимание.

– Вот простая представительница чимакоко, – кивнул Беляев на притихшую индианку. – Не сомневайтесь, она чувствует сердцем, о чем мы с вами толкуем. У вас хорошая спутница, голубчик. Постарайтесь оправдать ее любовь к вам.

Судя по тому, как встрепенулась девушка, когда из уст Алебука прозвучало слово «Парагвай», складывалось впечатление, что Киане и впрямь понимает, о чем говорят на незнакомом языке двое северян…

С тех пор каждый вечер, останавливаясь в пятистах-шестистах метрах от будущего ночлега, Беляев вытаскивал из мешка очередную горсть подарков и каждым следующим утром вместе с лейтенантом и Киане возвращался на место «обмена». Не обнаруживая на ветвях даров, он облегченно крестился. В одно из таких возвращений Экштейн тщательно исследовал округу. Несмотря на то что бусы вновь исчезли, почва вокруг осталась девственной.

– Ничего не могу понять, – бормотал он, находя повсюду лишь отпечатки собственных ботинок.

– Морос могут передвигаться по деревьям, ичико, – ответила Киане. – Им совсем не обязательно спускаться на землю.

«Час от часу не легче», – подумал Экштейн.

Он записал в дневнике: «Кажется, мы начинаем привыкать к невидимому сопровождению. Привычка – вообще удивительная вещь. Оказывается, можно свыкнуться и с постоянным присутствием черта за спиной. Во всяком случае, я перестал вскакивать от каждого треска в сельве и даже позволяю себе немного поспать. Не перестаю удивляться Киане. Ее самоотверженность удивительна. Она идет наравне со всеми и помогает мне рубить эти проклятые заросли…»

Гроа, о существовании которой знали только индейцы, не давала расслабиться. Вдоль берега попадались такие топи, что в нескольких местах путешественникам, и без того выбивающимся из сил, пришлось стелить настоящую гать. Работа шла под прицелом скрывавшихся в листве змей и ядовитых пауков. Неутомимые Беляев и Серебряков наладили поставку жердин и валежника, которые Экштейн и Фриман укладывали перед собой прямо по чавкающей жиже. Особо тяжелые бревна перетаскивали при помощи мулов. И тем не менее блокноты в планшете Беляева заполнялись один за другим; карту, поистертую на краях и потемневшую от влаги, отточенный карандаш руководителя экспедиции испещрял все новыми пометками.

Пробы воды в реке не радовали. Колодцы чимакоко остались в стороне, а Гроа несла в себе множество примесей. Приходилось довольствоваться чуть менее мутной водой ручьев, предварительно ее прокипятив, но даже введенная Беляевым драконовская гигиена не спасала путешественников от диареи, ставшей такой же постоянной спутницей путешественников, как и крадущиеся следом дикари.

Люди быстро привыкают к хорошему. Увы, к плохому они привыкают еще быстрее. Каждый член экспедиции отдавал себе отчет, что в любой момент он может повстречаться с аспидом или наступить на незаметного в болотной траве древолаза. Никто не был застрахован от нападения ягуара или пумы. Как справедливо говаривал сержант Эскадо – в сельве врагом является и безобидный с виду муравьед. Действующее на нервы Экштейна ощущение, что рядом постоянно присутствуют существа, готовые сотворить из него и из его товарищей бифштексы, заметно притупилось. Тем более что Иван Тимофеевич не собирался жадничать – мешок с бусами и зеркальцами опустел уже на четверть.

Быт искателей озера не отличался изысканностью, однако все четверо старались не опускаться. Представитель туманного Альбиона имел в своем рюкзаке место для помазка, станка, качественных немецких бритв и находил время для тщательного отскабливания подбородка. При этом бакенбарды британца, и в начале пути довольно внушительные, превратились в настоящую львиную гриву, делавшую физиономию сэра Френсиса довольно комичной. У Экштейна отросла угольного цвета борода: уже несколько раз Александр Георгиевич придавал ей «божеский вид» при помощи зеркальца и походных ножниц. Алебук также не чуждался зеркальца, протирая лицо от укусов москитов смоченным в коньяке носовым платком. Серебряков не упускал случая по утрам и вечерам обтираться мокрым полотенцем. Кожа всех четырех мужчин почернела, во многих местах ее исполосовали ссадины. Качественные ботинки, отобранные Алебуком на армейских складах, еще держались, им не уступала в прочности и шнурованная обувь опытного англичанина, но остальная одежда, несмотря на добросовестные попытки содержать ее в порядке, «разъезжалась» на глазах. Особо страдала папаха, верой и правдой служившая Серебрякову еще с Первой мировой. За какой-то месяц, проведенный в джунглях, реликвия обтрепалась, разлохматилась, мех уныло свисал с ее боков – и без того хмурый казак стал походить в ней на лешего. Не раз и не два, натыкаясь на взгляд упрямо не снимающего головной убор монархиста, Экштейн отворачивался, не в силах сдержать улыбки.

Что касается индианки, весь наряд которой состоял из пояска с мешочком, то к наготе Киане участники похода, включая постоянно ворчащего на «нехристей» казака, быстро привыкли. Способность возлюбленной Экштейна находить наиболее удобные для прохода места в сельве, радовала Алебука не меньше, чем есаула радовали его неприхотливые животины. Серебряков постоянно осматривал и ощупывал оставшихся мулов, выказывая настоящий страх, когда ему казалось, что их дыхание становится учащенным. Опасения не были беспочвенными: его подопечным приходилось жить впроголодь. Выносливость тягловой силы падала, мулы на глазах худели. Но беда пришла, откуда не ждали.