Полковник Серхио Оливейра поскромничал, когда в связи с двусмысленной шуткой насчет головы Беляева назвал свое бунгало охотничьим домиком. Поместье дона в предгорьях Анд, включавшее в себя тот самый «домик» с добрым десятком комнат и кинозалом, а также несколько конюшен, вольер для птиц, отдельно дымящую кухню, гараж, флигель для прислуги и, наконец, парк, занимало площадь, равную целому городскому кварталу. Редкие гости шутили, что для посещения особо дальних объектов требуется ездовая лошадь, – и они были близки к истине.
Здесь, вдали от суетной столицы, пробуя мотыгой на прочность землю в своем огороде или навещая виноградники, Оливейра мог вдоволь поразмышлять над прошлым и будущим. И то и другое не отличалось безоблачностью. Ганс Кундт не зря говаривал своим подчиненным: дон Серхио родом из того весьма многочисленного вида двуногих, представители которого стремятся отложить встречу с Господом по возможности на самый длительный срок. Пруссак знал, о чем толковал: постоянное участие «человека-мыши» в мероприятиях, которые адвокатские организации, по какому-то недоразумению все еще пребывающие в Южной Америке и склонные даже самое явное издевательство над личностью упаковывать в обтекаемые юридические термины, называли не иначе, как «допросы с пристрастием», не красило кавалера самой высокой награды государства – рыцарского ордена Андского Кондора. Впрочем, Оливейре, наловчившемуся за тридцать лет службы проскальзывать между струями самого сильного тропического ливня, нельзя было отказать в изворотливости. Несмотря на то что дьявол уже приветливо распахнул для полковника дверь в свое весьма жаркое жилище, дон Серхио пытался договориться и с небесами. В отличие от синодиков мятущегося Ivan the Terrible поминальный список боливийского душегуба был намного скромнее. Однако по мере того, как с тюремными камерами знакомилось все большее число его противников, а нервы стали подводить полковника все чаще, список жертв принялся расти с пугающей даже самого Оливейру скоростью. Бронзовой Мадонне, вознесенной над кроватью в спальне грешника (на этой кровати смело можно было пересекать океаны), довольно часто приходилось выслушивать объяснения истового католика о необходимости столь радикальных мер во имя не только его собственного, но и государственного блага.
– Вы железный человек, Оливейра, – в свое время сказал дону Серхио президент Рейес, узнавший как-то о таинственном исчезновении нескольких десятков «недоброжелателей отечества». – Иногда я сомневаюсь в том, что вы были рождены женщиной…
Полковник принял сомнительный комплимент как должное. Впрочем, борьбой с мелкой рыбешкой Оливейра не ограничивался. Поставив себе на службу и мягкое честолюбие Баутисты Сааведры[31], провернувшего (не без любезной услуги дона Серхио) в Боливии бескровный переворот, и не менее страстную жажду властвовать, которую продемонстрировал друг путчиста, Силес Рейес, вскоре спровадивший своего патрона Баутисту в ссылку (дон Серхио подсобил и его желанию), а также любовь к вину и красоткам предводителя новой хунты генерала Галиндо Оливейра не зря вот уже двадцать лет занимался самой увлекательной игрой на свете. В его сейфе папки с досье на весьма влиятельных людей, настоящих китов от политики, иные толщиной в три, а то и в четыре пальца, не просто теснились, а давили друг друга, словно сельди в бочке. Вот почему даже те депутаты в парламенте, которые имели репутацию отчаянных бунтарей, будучи неглупыми людьми, предпочитали здороваться с полковником первыми.
«У Оливейры нет слабостей», – как-то сказал о руководителе разведки вице-президент Абдон Сааведра[32].
Проницательный брат Баутисты все-таки был неправ. И в железном человеке непременно обнаружится – пусть даже и самая микроскопическая – трещина. Дон Серхио исключением не являлся. Явный кандидат в Макиавелли, в руках которого морскими узлами завязывались канаты боливийской политики, имел свою «трещинку». Слабость Оливейры заключалась в том, что он обожал павлинов.
Возможно, потому, что эти существа, хвосты которых то безвольно волочились в пыли, то взрывались разноцветными опахалами, всей своей жизнью доказывали: на свете существует лишь один вид любви – любовь к самому себе. Возможно, потому, что изображение двух павлинов по сторонам Мирового древа олицетворяло собой двойственную природу человека. Возможно, птицы вызывали в Серхио Оливейре столь сильное чувство своими дикими криками, которые так контрастировали с их райским обличьем. А возможно, красота все-таки находила себе место и в его покрытом коростой сердце, требуя себе хоть какой-то дани. Так или иначе, лишь при посещении своей пернатой коллекции глаза маленького полковника, покупающего через посредников на птичьих торгах и аукционах экзотических представителей семейства фазановых, загорались искренней радостью. Появляясь в поместье, Оливейра первым делом расспрашивал птичника о здоровье своих питомцев. Выслушав рапорт, он готовился к священнодействию, лично наполняя серебряное блюдо отборными зернами. Затем, оказываясь в огороженном пространстве, испещренном лапами индийских, конголезских, яванских самцов и самок, превращался в благоговейного слугу, стремящегося удовлетворить малейшие прихоти капризных господ. Нет, не зря он приказывал птичнику не приближаться к вольеру в то время – слишком счастливым, а следовательно, беззащитным тогда он был, слишком мягкие нотки начинали вибрировать в его голосе. И более всего боялся полковник показаться в таком расслабленном состоянии работникам поместья, а их жило здесь предостаточно. Вот почему как только, облачаясь в плебейские штаны и рубаху и водрузив на голову соломенную шляпу, поля которой могли закрыть от солнца всю Боливию с Перу в придачу, Оливейра направлялся к вольеру, индеец-птичник и охранники мгновенно исчезали. Павлины встречали благодетеля царским равнодушием. Однако полковник и не требовал большего. Подкрадываясь на цыпочках к очередному султану, горделиво поворачивающему к источнику корма крошечную головку, дон Серхио забывал сам себя.
Оливейра не изменил правилу и в очередной приезд. Двух его гостей, прибывших несколько позднее, возле ворот дождался слуга, который почтительно проводил янки к легким плетеным креслам на лужайке под тентом, передав извинения хозяина и предоставив в распоряжение пришельцев сервированный столик.
Посланцы «Стандарт Ойл» чувствовали себя настолько уверенно, что прибыли к Оливейре открыто, прокатившись от посольства в Ла-Пасе до покрытых кустами холмов – а это как-никак сорок миль – на автомобиле с откидным верхом. Одинаковыми серыми костюмами, шляпами и улыбками эти сорокалетние парни наводили на мысль об однояйцовых близнецах. Один из приехавших молодцев непринужденно схватился за бутылку сингани[33], другой отправился прогуляться в сторону парка.
Выпускник Гарварда Роберт Чарки, которого с рождения окружали полотна Дега, Уистлера и Сарджента, расхохотался, когда наткнулся на мраморную Венеру. Скульптура Марса произвела на представителя одного из десяти самых известных в финансовых кругах семейств не менее сильный эффект. Возвратившись, Чарки кинул на столик свою федору с той грубоватой непосредственностью, с которой истинные техасцы привыкли класть ноги на обеденный стол или дымить сигаретой в присутствии дам, не спрашивая у них разрешения. Его напарник, Вильям Тодт, отец которого в свое время произвел фурор в Вашингтоне мебельными магазинами, молча потягивал традиционный боливийский напиток. Денек стоял ветреный и прохладный – здешний климат разительно отличался от столичного; однако янки были слишком нацелены на предстоящее общение, чтобы наслаждаться набегающим ветерком. Впрочем, долго ждать не пришлось. Представ перед модниками босым, в простой одежде, в сдвинутой на глаза шляпе, самый, пожалуй, пронырливый, хитрый и влиятельный деятель боливийского государства походил на крестьянина, одного из тех, кто встречался американцам по дороге.
– Я знаю, вы в восторге от Голливуда, дон Серхио! – воскликнул Тодт. – Мы захватили с собой несколько фильмов.
– Я тоже встречаю вас не с пустыми руками, – ответствовал Оливейра, широко улыбаясь.
Троица переместилась на площадку перед кухней, где гостей ожидали приготовленный маленьким улыбчивым поваром острый цыпленок – пиканте-де-польо и кукурузное пиво – чича кочабамбина, которое сам Оливейра предпочитал всем винам и водкам на свете.
Хозяин первым сделал глоток, приглашая гостей присоединиться.
– Голливудские фильмы – лучшее, что вы могли сделать, чтобы поднять мое настроение, – сказал он, кивком отпуская повара. – Поверьте, мелодрама перед сном действует лучше любого успокоительного.
– Вот уж не думал, что вы нуждаетесь в седативных лекарствах, – откликнулся Тодт.
– Увы, скромной ищейке ничто человеческое не чуждо.
– В таком случае будем рады познакомить нашего хорошего друга с Кларой Боу и Бастером Китоном, – подал голос Роберт. – Не сомневаюсь, они приведут хозяина этого прекрасного места в самое лучшее расположение духа.
– Голливуд навевает грезы, дон Серхио, – засмеялся Тодт.
– Этим он и прекрасен! Может быть, разделите со мной радость встречи с вашим непревзойденным кинематографом? – предложил Оливейра. – В моем зале удобные кресла.
– В другой раз, дон Серхио! – ответил Тодт, принимаясь за цыпленка с жадностью, говорящей о его отменном аппетите. – Тем более мелодрамами мы перекормлены.
– Жаль! – откликнулся хлебосольный хозяин. – Ваш посол недавно осчастливил старого доброго Оливейру фильмом, от которого ему спалось, как младенцу. «Вечную любовь» я прокрутил несколько раз. Камилла Хорн меня потрясла.
– Белокурые фройляйн добавляют особую прелесть киностудиям «Уорнер Бразерс» и «Парамаунт», – засмеялся Чарки. – Впрочем, как и блондины типа Хуберта фон Майеринка. Кстати, о немцах – и не только на голливудских киностудиях. Мы ничего не имеем против иностранных военных инструкторов. Боливия как суверенное государство вправе выбирать себе помощников в подготовке офицерских и солдатских кадров. Однако есть одно существенное «но», дон Серхио…
Полковник поднял брови, выказывая удивление и одновременно готовность выслушать претензии.
– Нас несколько настораживает тот факт, что в весьма щекотливое дело с демаркацией боливийской границы вмешивается держава, которой следовало бы зализывать раны у себя дома, а не интриговать за тридевять земель, не имея для подобных затей никаких экономических и политических возможностей, – сказал Чарки, с удовольствием отхлебнув из пивной кружки.
Оливейра все так же изображал недоумение.
– Пока одни немцы честно служат Боливии, другие активно суют свой нос в Бореаль, – пояснил Тодт. – Не скрою – мы удивлены. Более того – обескуражены.
– Они помогают в том числе и вам, господа, – мягко отвечал Оливейра. – Надеюсь, вас не обидит то обстоятельство, что я сам попросил генерала Кундта о посредничестве. Как понимаете, нахождение боливийцев на территории, пока еще принадлежащей Парагваю, может вызвать нежелательный эффект. Инциденты не в наших интересах. Вот почему пригодился опыт моих немецких знакомых…
– Нас несколько удивляет то, что вы доверились Эрнсту Рёму, – заметил Чарки. – Малый непрост! Он уже хорошо наследил у себя дома и всерьез примеривает императорскую тогу.
– Увы, у меня совершенно нет времени следить за тем, что происходит в Германии. Своих проблем по горло, – вздохнул Оливейра.
– И напрасно! – откликнулся мистер Роберт. – Там происходят прелюбопытнейшие вещи. Вам стоит почитать некоего Гитлера. Этот теоретик, рассуждая о будущем, разразился таким образчиком философии, от которого волосы встают дыбом.
– Да, я слышал кое-что о его отношении к евреям, – кивнул полковник. – Однако позвольте спросить, кто в Европе любит евреев? Поляки? Французы? Я опускаю Советскую Россию – пожалуй, это единственная страна, проповедующая так называемый интернационализм. Но неужели можно серьезно верить в чушь, которую несет бывший ефрейтор…
– Опусы господина Гитлера – далеко не чушь. Осмелюсь уверить – сегодня так же, как он, в Берлине и Мюнхене рассуждает каждый второй, – сказал Тодт.
– Немцев всегда стоит держать на коротком поводке, дон Серхио. У них у всех мания величия. Если им приоткрыть дверь хотя бы на палец, они обязательно просунут в нее ногу, и оглянуться не успеете, как появятся здесь уже в несколько ином качестве, – сказал Чарки.
Полковник промолчал, потягивая чичу.
– Что поделать – иногда государственные дела действительно не позволяют охватывать всю панораму, так сказать, целиком. – Роберт вытер салфеткой с губ обильную пивную пену. – Слава богу, для полной информации существуют верные друзья, не так ли, дон Серхио? Мы печемся о вашем же благополучии…
Дальнейшая беседа касалась всяческих мелочей. Особое восхищение американцев вызвали столбы электролинии в форме треног, которые позволяли освещать самые дальние дорожки ранчо. Оливейра признался, что с электроснабжением ему помогли чикагские инженеры, подводящие линии к руднику неподалеку отсюда. После десерта янки раскланялись. «Паккард» отяжелевших от обильного угощения «верных друзей», отмытый по приказанию Оливейры от дорожной пыли до первозданного блеска, приятно удивил их.
– На заднем сиденье вас ожидает ящик сингани, – сообщил хозяин, в свою очередь принимая из рук Тодта бобины с продукцией фабрики грез и передавая тяжелый подарок садовнику. – Простите за скромность моего подношения, которое ни в какое сравнение не идет с вашим королевским подарком.
– Дружба с таким человеком, как вы, дон Серхио, для нас великая честь. Посол придерживается такого же мнения.
– В таком случае передавайте мистеру Трибсу и его дражайшей супруге мой самый искренний привет и надежду на встречу…
– Не сомневаемся, она состоится в ближайшее время.
– Удачи в дороге!
– Приятного просмотра, дон Серхио!
Вопли павлинов доносились даже до ворот, обвитых диким виноградом. Раздался не менее резкий ответ клаксона, машина шумно покатила, стреляя во все стороны дорожными камешками.
– Подумать только, этот мерзавец всерьез считает топорные подделки в своем парке произведениями искусства, – сказал Чарки, приветственно махая двум стремительно удаляющимся фигуркам. – Я чуть было не лопнул от смеха, наткнувшись на это убожество. Интересно, он знает о Сеттиньяно и Джамболонье?
– Вряд ли. Надеюсь, хоть сингани у него не поддельный, – пробормотал Тодт.
– Странно, что зло имеет такой жалкий облик, – сказал Роберт, едва успев подхватить свою чуть было не улетевшую шляпу. – У меня сложилось впечатление, что Оливейру побаивается сам мистер Трибс. Неужели боливиец заслуживает этого? Но ведь даже в пособнике самого черта должно оставаться хоть что-то: хотя бы маленькая душа, а в ней малюсенькая совесть…
На секунду отвлекаясь от руля и от вихляющегося впереди дорожного серпантина, Вильям резко повернулся к товарищу:
– Если у этой мыши и есть совсем маленькая, совсем неприметная душонка, дорогой Роберт, то она покрыта таким панцирем, который не под силу раздробить даже самому Иисусу Христу.
Оливейра продолжал стоять перед воротами. Драгоценные птицы устроили за его спиной истошную перекличку. Подслеповато моргающий садовник, принявший из рук хозяина тяжелые бобины, позволил себе наконец простодушный вопрос:
– Кто эти господа, дон Серхио?
Повернувшись к индейцу, Оливейра ответил коротко:
– Свиньи.