Перевал Кусейро все-таки преподнес сюрприз: уже на спуске, когда Рамон готов был облегченно вздохнуть, из всех расщелин густо полезла серая вата. Набег тумана, ожидавшего в засаде маленькую колонну, был столь стремительным, что замыкающий ее Родригес не успел покрепче перехватить поводья, и испуганная лошадь отпрянула назад, копыта заскользили по краю уступа. Санчес вслушивался в отчаянные крики чилийца и жалобное ржание увлекаемого в пропасть животного, понимая: положение серьезное. Было слышно, как шуршат осыпающиеся камни. Спешившиеся всадники, отрезанные друг от друга туманом, крепко сжимали узду. Лошади, внимая отчаянному зову подруги, дрожали от возбуждения. К счастью, все обошлось, и вскоре Родригес радостно сообщил:

– Порядок, команданте!

Рейнджеры постояли еще немного, пока пелена под набежавшим порывом ветра не расступилась в стороны. Дальнейший спуск прошел относительно спокойно, и вот их уже встречала раскинувшаяся до горизонта пампа, полная полуденного зноя, сухой высокой травы, колючих кустарников, одиноких квебрахо и одичавших апельсиновых деревьев. Солнце слепило, жар его на открытых склонах сделался нестерпимым, отчасти выручали предусмотрительно захваченные солнцезащитные очки и широкополые шляпы.

В планы Санчеса не входила неспешная прогулка по этой пустынной местности, однако проводник-индеец не разделял горячности мачо и преспокойно трусил впереди, заставляя остальных подстраиваться под неторопливый ход своей каурой лошадки. Однако через час пути даже нетерпеливому Аухейро стало понятно: гуарани знает свое дело. Индеец легко ориентировался в кустарниках, казавшихся непроходимыми. Подъезжая к очередной ощетинившейся стене, он моментально находил замаскированный колючими ветвями проход. Наемникам оставалось лишь послушно следовать за ним, стараясь не пропустить момент, когда индеец в очередной раз поднимет руку, предупреждая о затаившихся в траве неровностях почвы, грозящих лошадям переломами ног.

Ночь застала их уже далеко от дороги, по которой доставлялись к отдаленным заставам военные грузы. Положив под голову седла, Родригес и Аухейро мгновенно заснули. Вскоре к ним присоединился и Пако. Стреноженные лошади, помахивая хвостами, прислушивались к воплям неведомой птицы. В траве, соревнуясь в громкости, трещали кузнечики.

Проводника звали Сеферино. Он набил свою трубочку и, наслаждаясь, выпустил первый дымок. Санчес тоже достал сигареты, однако несколько торопливых затяжек не принесли успокоения. Рамон спросил не смыкающего глаз индейца:

– Ты не обманешь меня?

– Гуарани не знают, что такое обман, – с достоинством ответил тот. – А если сомневаешься, зачем тогда позвал?

Санчес счел ответ разумным и на какое-то время замолчал. Сеферино явно не собирался поддерживать разговор. Снедаемый тревогой команданте вновь подал голос:

– Я слышал, стрелы морос бьют на расстояние до пятидесяти метров. Так ли это?

– Какая разница, на сколько метров бьют их стрелы? Вы же не в войну с ними собираетесь играть, – насмешливо откликнулся проводник.

– Хорошо бы вообще не иметь с ними никакого дела.

– Так не получится, – сказал индеец.

– Ты видел их?

– Я ведь сижу здесь, – засмеялся индеец.

– То есть? – не понял Санчес.

– Для тех, кто жив, морос невидимы. А тот, кто с ними встретился, уже никому не расскажет, как они выглядят, – объяснил проводник.

– Остается обмен?

– Да.

– И морос пойдут на него? – нервно спросил Санчес.

– Почему бы нет? К тем, кто предлагал им то, что собираемся предложить мы, они были благосклонны. Правда, таких смельчаков раз-два и обчелся, – сказал индеец.

– Я так понимаю, ты один из них?

– Лет пять назад мне пришлось воспользоваться мудрым советом, – с достоинством кивнул проводник.

Равнина продолжала бодрствовать: к голосам ночных птиц и хорам насекомых присоединился далекий рев пумы. Вновь раскуривший свою трубку гуарани явно предпочел бы, чтобы их беседа с команданте Санчесом как можно скорее завершилась, но Рамон не мог успокоиться. В то время как Сеферино, посапывая трубочкой, прислушивался к ночной саванне, Санчес ворочался на своем одеяле.

– И кто же тебя научил, как вести себя с людоедами? – не выдержал он.

– Это не твое дело, мексиканец, – спокойно отвечал проводник.

Вспыльчивость Рамона оборвала жизни нескольких завсегдатаев мексиканских и боливийских кабаков, имевших глупость задеть команданте неосторожным словом, однако Санчес знал, когда стоит попридержать поводья.

– Мне говорили, больше никто с ними не контактировал, – счел он нужным пропустить мимо ушей резкость собеседника.

– Из тех, кто выбрался из сельвы за последние пять лет, насколько мне известно – никто, – отвечал гуарани.

– Из тех, кто выбрался…

– Ты напряжен, – сказал проводник. – От тебя искры во все стороны летят – вот-вот загоришься. Зачем заранее беспокоиться? Ложись спать. Я знаю, куда идти. Знаю, что делать. Разве этого недостаточно?

Санчес не нашелся что ответить и, закинув руки за голову, уставился на небо. Такого Млечного Пути, пересыпанного, словно мукой, скоплениями светил, он раньше не видел. Индеец, выбив из трубки остатки пепла и убрав курительный прибор в мешочек на поясе, не собирался ложиться. Гуарани слышал: команданте по-прежнему бодрствует – и решил его подбодрить:

– Возможность выжить в обмен на сущую безделицу – неплохая сделка.

– Возможность выжить… – эхом повторил Санчес. – Возможность выжить…